(*)
Эмма жила не так далеко от него. Откровенно говоря, они с Клодом были практически соседями, и для Клода это стало странным обстоятельством. Он полагал, что Эмма живёт в куда более комфортных условиях и в лучшем районе, ан нет! От его дома до её дома всего-то минут пять-семь ходьбы.
Соседи, стало быть, а Эмма ни разу об этом не упомянула.
Клод и сам не знал точно зачем ему нужно её увидеть. Ну подумаешь, пришла она к нему накануне, странные речи вела, а наутро уволена. Одним днём и уволена. Так мало ли чего случилось? Они с Эммой не друзья!
Но он не мог успокоить свою совесть и рассудил, что если уж она требует, чтобы он убедился в том, что она не пропала совсем и с нею всё хорошо, то надо пойти на уступки.
Рассудив так, подкрепляя себя этой верой, Клод постучал в её двери. Такие же двери, как у него!
Он ожидал вопроса – всё же, не те стояли годы, что прежде, и теперь нужно было проявлять больше бдительности, или хотя бы камеры… Эмма же снова удивила – она распахнула дверь легко и просто, точно ей было глубоко плевать на то, кто там стоит на её пороге.
– Привет, – неуверенно промолвил Клод, которого поразила такая беспечность, – а…
Он хотел спросить как у неё дела, убедится, что всё хорошо и поспешить домой. Но свершившиеся потрясло его: как не боится она такого доверия к людям? Она, Эмма, которая не доверяет вроде бы никому на службе, и так легко распахивает вдруг двери?
И возмущение с удивлением прорвалось:
– Ты вообще не боишься?
– Что? – удивилась Эмма.
– Двери так открывать.
– Ах, это! – она усмехнулась, становясь прежней, подозрительной, всезнающей и презирающей, – у меня нечего брать. Проходи.
И ещё до того, как Клод хотел окликнуть её и заверить, что не хочет отвлекать её от дел, и вообще – у него дело-то на минуту! – Эмма уже скрылась в темноте коридора и ему пришлось последовать за нею.
Клод прикрыл за собою дверь как можно плотнее, хотя это и не успокоило лично его – дверь была тоньше, чем его, и замок на ней был как будто бы повреждён. Впрочем, когда он пригляделся к её жилищу, он понял, что Эмма не лукавила: у неё и правда было нечего брать.
Клод думал, что он живёт небогато, но Эмма жила ещё беднее. Мебель, которая занимала её жилище, кажется, была ещё до Великой Катастрофы. Во всяком случае, в нынешние годы Клод не видел ничего, кроме переработанного пластика и мебели из него же. Эмма же располагалась на продавленном ворсистом диване, вокруг стояли два таких же кресла, и в целом – всё убранство комнаты, кажется, обновлялось ещё в те дни, когда мир был похож на мир и не жил жалкой кучкой под Куполом, и Время ещё не разрывалось то тут, то там, выпуская в мир разных тварей и людей других эпох.
– Садись, – предложила Эмма.
Он сел, чувствуя определённую брезгливость. При приближении к дивану он ощутил какой-то въевшийся запах пыли и чего-то ещё тяжёлого…
– Пришёл похвастаться повышением? – поинтересовалась Эмма спокойно. Она не удивилась его приходу. Может быть ждала, а может быть стала безразличной. Глядя на неё, Клод склонялся больше ко второму варианту. Сейчас было видно, что она как будто бы нездорова и под глазами её залегли тени как от долгой бессонницы.
– Повышением? – Клод почувствовал себя глупцом. Что ж, хоть что-то было как прежде.
– Ты старший по смене, – объяснила Эмма. – Приятно работать в темпе улитки?
Она вроде бы и шутила, но голос её звучал слишком уж весело, и Клод, который всё же знал её, понимал – она готова разрыдаться.
– Я просто был в шоке, – Клод попытался прийти к тому, что не давало ему покоя, – я… у тебя всё хорошо?
Она взглянула на него как-то особенно печально, точно жалела. Только вот не себя, а его. его жалела! Но за что? Потом медленно кивнула.
– Да.
– Просто… вчера ты не говорила, что хочешь уйти или что тебя увольняют, – объяснил Клод, всё больше убеждаясь в том, что зря он полез во всё это.
– Не говорила, – эхом подтвердила Эмма.
– И я хотел бы извиниться. Я вчера был резок, – это было важнее. Для самого Клода важнее. Он чувствовал вину перед нею, и это чувство ему не нравилось.
– Ничего, – бесцветно отозвалась Эмма, – всё хорошо, я не…
Она не успела договорить. Клод сначала даже не понял почему, и не сразу увидел возникшую на пороге девочку – тоненькую и маленькую, которая даже вошла как-то особенно тихо.
– Мам, – позвала она едва слышно, – мам, опять…
Клод поперхнулся и мыслями, и словами. Он не знал, что у Эммы есть дочь. Он вообще мало что знал про Эмму, и полагал, что она живёт совсем иную, бесчеловечную жизнь.
Эмма же отреагировала быстро. Она поднялась, кивнула:
– Иди к себе, Имре. Клод, извини, я сейчас.
Девочка была послушна и, появившись как тень, она той же тенью и исчезла. Эмма же вышла решительно и твёрдо, и, хотя она прикрыла за собою дверь плотно, Клод успел услышать тяжёлый стон. В доме Эммы был ещё кто-то и этот кто-то, похоже, нуждался в помощи.
От всех этих мыслей Клоду было неприятно. Он привык видеть Эмму рабочей и злобной, но при этом надёжной. Сейчас же она представала слабой и живой. Это делало её человечнее, но лишало надёжности. Оказывается, у неё и правда есть семья. Кто-то, о ком она заботится. А он и не знал. И чего вообще пришёл?
Был даже соблазн уйти. Но Клод решил, что это невежливо. Впрочем, Эмма вернулась быстро.
– Извини, – сказала она равнодушно, – надо было поднять сестру в постель.
– Сестру? – и в очередной раз Клод пришёл в удивление. У неё и дочь, и сестра. Может ещё кто есть?
– Да, – ответила Эмма, оставаясь всё такой же спокойной, – сестру.
– Не знал, что у тебя есть и сестра, и дочь, – признался Клод, – ты никогда не говорила.
– А зачем тебе? Тебе разве нужна была эта информация?
– Нет, но ты всегда отпускала меня со смены, когда моя дочь болела или нуждалась в присмотре. А сама, выходит, скрывала… – Клод ощутил острое чувство стыда. Сколько раз он просил у Эммы отлучки или опоздания, приглядывая за Стефой? А Эмма, ни разу не отказав, получается, сама как-то справлялась с дочерью и больной сестрой? И не упрекнула ведь даже!
– Имре – дочь моей сестры, – тихо сказала Эмма. – Но если ты скажешь ей, я тебе горло разорву.
Клод не понял и решил, что спятил. Вот же девочка только что говорила об Эмме, как о матери. Но Эмма уже поясняла всё тем же тихим голосом, в котором не было ни намёка на оттенок:
– Моя сестра родила ребёнка, будучи больной. Мы обе работали на разборе завалов после Катастрофы. Со мной пока обошлось, а её помяло. Я думала, она не выживет. И девочка тоже. первый год был тем, что прежние люди называли адом: то сестра болеет, то Имре. И за обеими нужно было присматривать. В какой-то момент мы решили, что я живу лучше и надёжнее, к тому же, здоровее. Имре стала считать меня матерью и была уже при мне. Сестра же переехала ко мне когда стала угасать. Не знаю, сколько она ещё протянет, но тогда для девочки так было лучше.
– А Имре… – Клод боялся спросить, но он не мог промолчать. Его собственная дочь, рождённая в первые годы после Великой Катастрофы, тянула жизнь, полную боли, тошноты и слабости уже семнадцать лет. и сколько оставалось ей, он не знал. И не мог помочь, обречённо оставаясь свидетелем её медленного, но верного, полного мук угасания. – Она как?
– Больна, – рубанула Эмма, – не так как твоя, но больна. Иронично, что для человека какие-то пять-десять лет – это всё же малая часть жизни, а для природы и ещё меньше, но поколение твоей дочери больное почти полностью, а уже поколение Имре болеет легче и не так сильно. Хотя разница! – Эмма махнула рукой, – твоей семнадцать? Моей девять. Что такое восемь лет? растереть!
Клод сжал зубы. Эмма прошлась по больному. Его дочь. Обречённая на боль и недолгую жизнь. Врачи говорили разное. говорили и то, что у неё есть шанс, только нужны вложения, средства. Другие говорили, что девочка уже и так задержалась – ведь поколение того года не доживало и до четырнадцати. Слишком много тогда было пыли в воздухе, слишком сильно разорвало прежний мир. Оно и понятно – просто так время, имеющее, как оказалось, образ плёнки, рваться бы не стало.
– Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, и у неё тоже, – Клод поднялся с места. Находиться в этом доме, бедность которого стала ему ясна, ведь на попечении Эммы оказалось, как минимум, два человека, стала ему противна. И ещё более противна от того, что она никогда не говорила о своих проблемах. Про больную дочь Клода знали все, даже дежурные. Про больного сына Регины тоже. да и вообще – про всех что-то было известно. А Эмма молчала, и потому казалась им всем далёкой. Клод даже часто обсуждал с Региной, что Эмме не дано понять всех их тягот. Оказалось, дано.
– Будет, – согласилась Эмма, выходя за ним.
Уже у дверей Клод подумал о другом.
– Может быть… у меня не так много денег, но ты ведь осталась без работы, –конечно, и у Клода не было лишних средств, тут бы самому концы с концами свести, и всё же он почувствовал себя обязанным Эмме. Она не жаловалась и не искала сочувствия. И он даже не думал, что она может нуждаться в нём!
– Не нужно, спасибо, – Эмма усмехнулась, на взгляд Клода совсем уж без повода, и отперла двери. – Спасибо, Клод, за участие.
– Если что – обращайся, – фраза была полна облегчения. Клод почувствовал, что он выполнил свой долг, ему стало легче.
– Вообще-то, – Эмма помедлила, и Клод похолодел от ужаса, – если что – заходи через пару недель.
Она замялась и осеклась. В её глазах мелькнуло сожаление, на этот раз сожаление о произнесённых словах.
– Впрочем, нет, не надо! – спохватилась Эмма и улыбнулась. – Я так, шучу.
Она определённо темнила. Не успев одуматься, Клод спросил:
– Что ты хотела предложить вчера? Теперь уж скажешь?
Эмма посторонилась, позволяя ему с большим удобством разместиться у дверей. На этот раз она не просто посерьёзнела, она помрачнела и покачала головой:
– Нет, теперь уже не скажу. Вчера бы ещё сказала, но ты был прав. Ты отец, и у тебя есть обязательства. Это всё. Спасибо за участие.
Но разве у Эммы не было обязательств? И всё же – она темнила. Клод оставлял ей это право, и не хотел вмешиваться, но внутренняя досада оказалась сильнее и злее.
– Ты что-то задумала, да? – спросил Клод и молчание Эммы было красноречивее и вернее любого ответа. – Почему Штаб тебя уволил?
Эмма открыла дверь, она не говорила, что он должен уйти, но намёк был слишком явным. Она не хотела делиться с ним тайнами, не хотела открываться ему. Клод понял – шанс утрачен. Он был вчера, а теперь бесполезно?
– Эмма, мы не был друзьями, но у тебя ведь тоже есть о ком заботиться! – это было вне правил, и Клод сам понимал, что эта фраза куда хуже и страшнее, чем есть на деле. Это практически шантаж.
Эмма тряхнула головой. Тёмные волосы посыпались по её плечам нервно и быстро.
– По этой причине я делаю то, что делаю.
Клод не успел придумать ответ, она взяла уже диалог в свою власть и сказала тихо:
– Для их жизни я иду на это.
– На что? – одними губами спросил Клод, а Эмма уже пыталась выпихнуть его. Что ж, он сам сделал свой выбор вчера. Он сказал, что не полезет ни в какие авантюры, и она хранила его выбор. – Эмма, ты что-то знаешь, верно?
Она знала. Она всегда знала, и даже дала ему тень понимания. Но всё было опасно и неясно, и если Клод настаивал, он должен был это понимать.
Они снова сидели в комнате. Продавленный, дурно пахнущий диван, но на этот раз Клоду не было до этого дела. Слова Эммы были опаснее и важнее всего на свете, что значил же на их фоне – диван?
– Это замысел Штаба, чтобы меня не искали, – объяснила Эмма и сделала это почти равнодушным тоном. Она привыкла к подлостям, сама творила их – именами Штаба, именами будущего. И верила во всё, что делала.
Быть исполнительной крайне мало. Разве мало у Штаба хороших солдат и воителей? Много и больше, чем простое скромное «много». У Штаба всегда были воины, но мало было тех, кто способен на какую-то генерацию решений и ответственность.
Эмма не говорила об этом, но и не нужно было. Клод знал её, и этого было достаточно.
А её словам он вначале и не удивился. В самом деле – он знал Эмму! Штаб и замысел. И её не ищут. Выгоняют одним днём для всех, а сами…
Что, собственно?
– Это было соглашение, – повторяла Эмма, - соглашение! День, когда я исчезаю. Откровенно говоря, я понимаю, что сделано плохо, топорно, но меня, кроме тебя, никто и не искал. Поверили, наверное, удобно ведь…
Она задумчиво покачала головой.
– ма-ам, – маленькая тоненькая Имре возникла на пороге непрошенной гостьей и тенью, - опя-ять!
Голос у Имре был не капризный. Он был полон отчаяния. Что ж, было ясно от чего. Если она живёт день за днём в жилище, где умирает человек, понемногу утрачивая всякую связь с миром, невольно отчаяние овладеет тобой. Но всё равно было страшно. Дочь Клода была более доброжелательной и веселой.
А эта?
– Иду, – сказала Эмма просто и поднялась.
– Я помогу! – вызвался Клод, но она остановила его тяжёлым мрачным жестом:
– Нет.
И вышла, не желая объяснять, почему ей помощь Клода не сдалась. Девочка, кротко и быстро оценив обстановку, поспешила за не, за «матерью».
– Извини, – сказала Эмма, возвращаясь. – Последние дни тяжело. Всегда тяжело. Это агония, когда человек не соображает, не узнаёт. Впрочем, может, это и к лучшему.
Клод промолчал. Он боялся смерти. Боялся её теней, боялся её прихода к дочери. А Эмма говорила спокойно и цинично.
– Почему это соглашение? – спросил Клод, переходя на другую тему. Более приятную и простую.
– Потому что люди так поступают, когда заключают договор. Я им одно, они другое.
– Я мучился совестью, – признался Клод, – хотел извиниться за вчерашнее и..
– Не надо, – поморщилась Эмма, – не надо извинений. Я услышала твою позицию и уважаю её. У тебя дочь.
У неё тоже были… не дочь, нет. Но люди о которых она могла позаботиться, и, скорее всего, только она. И всё же – Эмма говорила так, словно ей это было безразлично.
– И не надо совести, – продолжила Эмма. – спасибо, то заглянул, но у меня всё хорошо.
Это было ложью. Очевидной ложью.
– Штаб тебя отправляет куда-то? – предположил Клод, не шелохнувшись. – да? Поэтому тебе прописали увольнение?
Эмма помедлила. Какое-то мгновение ему казалось, что она не ответит. Но ответила. Кивок, всего лишь одно движение, но всё же!
– Да, – через силу сказала Эмма. – отправят.
– куда? – спросил Клод.
Он метался. Любопытство и ужас жгли одновременно сильно.
– Помнишь, ты спрашивал про разломы будущего? – спросила Эмма. – А?
Он помнил. Всего лишь вопрос. Простой, глупый вопрос – странно, мол, что прошлое к нам рвётся через разломы, а будущее нет. И странный печальный взгляд Эммы перед тем, как она рассказала, что будущее тоже здесь, с ними, в их общей печальной глубине. Но то, что она изучает его?!
Это то-то новое.
– Ты… ты в будущее? – не поверил Клод. – Я даже не знаю, что сказать! Это невозможно, это…
– рискованно, – подтвердила Эмма. – Но это мой шанс.
Она не могла ему сказать большего. Клятва, обязательства связали её со Штабом слишком уж в тугой узел.
Эмма жила не так далеко от него. Откровенно говоря, они с Клодом были практически соседями, и для Клода это стало странным обстоятельством. Он полагал, что Эмма живёт в куда более комфортных условиях и в лучшем районе, ан нет! От его дома до её дома всего-то минут пять-семь ходьбы.
Соседи, стало быть, а Эмма ни разу об этом не упомянула.
Клод и сам не знал точно зачем ему нужно её увидеть. Ну подумаешь, пришла она к нему накануне, странные речи вела, а наутро уволена. Одним днём и уволена. Так мало ли чего случилось? Они с Эммой не друзья!
Но он не мог успокоить свою совесть и рассудил, что если уж она требует, чтобы он убедился в том, что она не пропала совсем и с нею всё хорошо, то надо пойти на уступки.
Рассудив так, подкрепляя себя этой верой, Клод постучал в её двери. Такие же двери, как у него!
Он ожидал вопроса – всё же, не те стояли годы, что прежде, и теперь нужно было проявлять больше бдительности, или хотя бы камеры… Эмма же снова удивила – она распахнула дверь легко и просто, точно ей было глубоко плевать на то, кто там стоит на её пороге.
– Привет, – неуверенно промолвил Клод, которого поразила такая беспечность, – а…
Он хотел спросить как у неё дела, убедится, что всё хорошо и поспешить домой. Но свершившиеся потрясло его: как не боится она такого доверия к людям? Она, Эмма, которая не доверяет вроде бы никому на службе, и так легко распахивает вдруг двери?
И возмущение с удивлением прорвалось:
– Ты вообще не боишься?
– Что? – удивилась Эмма.
– Двери так открывать.
– Ах, это! – она усмехнулась, становясь прежней, подозрительной, всезнающей и презирающей, – у меня нечего брать. Проходи.
И ещё до того, как Клод хотел окликнуть её и заверить, что не хочет отвлекать её от дел, и вообще – у него дело-то на минуту! – Эмма уже скрылась в темноте коридора и ему пришлось последовать за нею.
Клод прикрыл за собою дверь как можно плотнее, хотя это и не успокоило лично его – дверь была тоньше, чем его, и замок на ней был как будто бы повреждён. Впрочем, когда он пригляделся к её жилищу, он понял, что Эмма не лукавила: у неё и правда было нечего брать.
Клод думал, что он живёт небогато, но Эмма жила ещё беднее. Мебель, которая занимала её жилище, кажется, была ещё до Великой Катастрофы. Во всяком случае, в нынешние годы Клод не видел ничего, кроме переработанного пластика и мебели из него же. Эмма же располагалась на продавленном ворсистом диване, вокруг стояли два таких же кресла, и в целом – всё убранство комнаты, кажется, обновлялось ещё в те дни, когда мир был похож на мир и не жил жалкой кучкой под Куполом, и Время ещё не разрывалось то тут, то там, выпуская в мир разных тварей и людей других эпох.
– Садись, – предложила Эмма.
Он сел, чувствуя определённую брезгливость. При приближении к дивану он ощутил какой-то въевшийся запах пыли и чего-то ещё тяжёлого…
– Пришёл похвастаться повышением? – поинтересовалась Эмма спокойно. Она не удивилась его приходу. Может быть ждала, а может быть стала безразличной. Глядя на неё, Клод склонялся больше ко второму варианту. Сейчас было видно, что она как будто бы нездорова и под глазами её залегли тени как от долгой бессонницы.
– Повышением? – Клод почувствовал себя глупцом. Что ж, хоть что-то было как прежде.
– Ты старший по смене, – объяснила Эмма. – Приятно работать в темпе улитки?
Она вроде бы и шутила, но голос её звучал слишком уж весело, и Клод, который всё же знал её, понимал – она готова разрыдаться.
– Я просто был в шоке, – Клод попытался прийти к тому, что не давало ему покоя, – я… у тебя всё хорошо?
Она взглянула на него как-то особенно печально, точно жалела. Только вот не себя, а его. его жалела! Но за что? Потом медленно кивнула.
– Да.
– Просто… вчера ты не говорила, что хочешь уйти или что тебя увольняют, – объяснил Клод, всё больше убеждаясь в том, что зря он полез во всё это.
– Не говорила, – эхом подтвердила Эмма.
– И я хотел бы извиниться. Я вчера был резок, – это было важнее. Для самого Клода важнее. Он чувствовал вину перед нею, и это чувство ему не нравилось.
– Ничего, – бесцветно отозвалась Эмма, – всё хорошо, я не…
Она не успела договорить. Клод сначала даже не понял почему, и не сразу увидел возникшую на пороге девочку – тоненькую и маленькую, которая даже вошла как-то особенно тихо.
– Мам, – позвала она едва слышно, – мам, опять…
Клод поперхнулся и мыслями, и словами. Он не знал, что у Эммы есть дочь. Он вообще мало что знал про Эмму, и полагал, что она живёт совсем иную, бесчеловечную жизнь.
Эмма же отреагировала быстро. Она поднялась, кивнула:
– Иди к себе, Имре. Клод, извини, я сейчас.
Девочка была послушна и, появившись как тень, она той же тенью и исчезла. Эмма же вышла решительно и твёрдо, и, хотя она прикрыла за собою дверь плотно, Клод успел услышать тяжёлый стон. В доме Эммы был ещё кто-то и этот кто-то, похоже, нуждался в помощи.
От всех этих мыслей Клоду было неприятно. Он привык видеть Эмму рабочей и злобной, но при этом надёжной. Сейчас же она представала слабой и живой. Это делало её человечнее, но лишало надёжности. Оказывается, у неё и правда есть семья. Кто-то, о ком она заботится. А он и не знал. И чего вообще пришёл?
Был даже соблазн уйти. Но Клод решил, что это невежливо. Впрочем, Эмма вернулась быстро.
– Извини, – сказала она равнодушно, – надо было поднять сестру в постель.
– Сестру? – и в очередной раз Клод пришёл в удивление. У неё и дочь, и сестра. Может ещё кто есть?
– Да, – ответила Эмма, оставаясь всё такой же спокойной, – сестру.
– Не знал, что у тебя есть и сестра, и дочь, – признался Клод, – ты никогда не говорила.
– А зачем тебе? Тебе разве нужна была эта информация?
– Нет, но ты всегда отпускала меня со смены, когда моя дочь болела или нуждалась в присмотре. А сама, выходит, скрывала… – Клод ощутил острое чувство стыда. Сколько раз он просил у Эммы отлучки или опоздания, приглядывая за Стефой? А Эмма, ни разу не отказав, получается, сама как-то справлялась с дочерью и больной сестрой? И не упрекнула ведь даже!
– Имре – дочь моей сестры, – тихо сказала Эмма. – Но если ты скажешь ей, я тебе горло разорву.
Клод не понял и решил, что спятил. Вот же девочка только что говорила об Эмме, как о матери. Но Эмма уже поясняла всё тем же тихим голосом, в котором не было ни намёка на оттенок:
– Моя сестра родила ребёнка, будучи больной. Мы обе работали на разборе завалов после Катастрофы. Со мной пока обошлось, а её помяло. Я думала, она не выживет. И девочка тоже. первый год был тем, что прежние люди называли адом: то сестра болеет, то Имре. И за обеими нужно было присматривать. В какой-то момент мы решили, что я живу лучше и надёжнее, к тому же, здоровее. Имре стала считать меня матерью и была уже при мне. Сестра же переехала ко мне когда стала угасать. Не знаю, сколько она ещё протянет, но тогда для девочки так было лучше.
– А Имре… – Клод боялся спросить, но он не мог промолчать. Его собственная дочь, рождённая в первые годы после Великой Катастрофы, тянула жизнь, полную боли, тошноты и слабости уже семнадцать лет. и сколько оставалось ей, он не знал. И не мог помочь, обречённо оставаясь свидетелем её медленного, но верного, полного мук угасания. – Она как?
– Больна, – рубанула Эмма, – не так как твоя, но больна. Иронично, что для человека какие-то пять-десять лет – это всё же малая часть жизни, а для природы и ещё меньше, но поколение твоей дочери больное почти полностью, а уже поколение Имре болеет легче и не так сильно. Хотя разница! – Эмма махнула рукой, – твоей семнадцать? Моей девять. Что такое восемь лет? растереть!
Клод сжал зубы. Эмма прошлась по больному. Его дочь. Обречённая на боль и недолгую жизнь. Врачи говорили разное. говорили и то, что у неё есть шанс, только нужны вложения, средства. Другие говорили, что девочка уже и так задержалась – ведь поколение того года не доживало и до четырнадцати. Слишком много тогда было пыли в воздухе, слишком сильно разорвало прежний мир. Оно и понятно – просто так время, имеющее, как оказалось, образ плёнки, рваться бы не стало.
– Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, и у неё тоже, – Клод поднялся с места. Находиться в этом доме, бедность которого стала ему ясна, ведь на попечении Эммы оказалось, как минимум, два человека, стала ему противна. И ещё более противна от того, что она никогда не говорила о своих проблемах. Про больную дочь Клода знали все, даже дежурные. Про больного сына Регины тоже. да и вообще – про всех что-то было известно. А Эмма молчала, и потому казалась им всем далёкой. Клод даже часто обсуждал с Региной, что Эмме не дано понять всех их тягот. Оказалось, дано.
– Будет, – согласилась Эмма, выходя за ним.
Уже у дверей Клод подумал о другом.
– Может быть… у меня не так много денег, но ты ведь осталась без работы, –конечно, и у Клода не было лишних средств, тут бы самому концы с концами свести, и всё же он почувствовал себя обязанным Эмме. Она не жаловалась и не искала сочувствия. И он даже не думал, что она может нуждаться в нём!
– Не нужно, спасибо, – Эмма усмехнулась, на взгляд Клода совсем уж без повода, и отперла двери. – Спасибо, Клод, за участие.
– Если что – обращайся, – фраза была полна облегчения. Клод почувствовал, что он выполнил свой долг, ему стало легче.
– Вообще-то, – Эмма помедлила, и Клод похолодел от ужаса, – если что – заходи через пару недель.
Она замялась и осеклась. В её глазах мелькнуло сожаление, на этот раз сожаление о произнесённых словах.
– Впрочем, нет, не надо! – спохватилась Эмма и улыбнулась. – Я так, шучу.
Она определённо темнила. Не успев одуматься, Клод спросил:
– Что ты хотела предложить вчера? Теперь уж скажешь?
Эмма посторонилась, позволяя ему с большим удобством разместиться у дверей. На этот раз она не просто посерьёзнела, она помрачнела и покачала головой:
– Нет, теперь уже не скажу. Вчера бы ещё сказала, но ты был прав. Ты отец, и у тебя есть обязательства. Это всё. Спасибо за участие.
Но разве у Эммы не было обязательств? И всё же – она темнила. Клод оставлял ей это право, и не хотел вмешиваться, но внутренняя досада оказалась сильнее и злее.
– Ты что-то задумала, да? – спросил Клод и молчание Эммы было красноречивее и вернее любого ответа. – Почему Штаб тебя уволил?
Эмма открыла дверь, она не говорила, что он должен уйти, но намёк был слишком явным. Она не хотела делиться с ним тайнами, не хотела открываться ему. Клод понял – шанс утрачен. Он был вчера, а теперь бесполезно?
– Эмма, мы не был друзьями, но у тебя ведь тоже есть о ком заботиться! – это было вне правил, и Клод сам понимал, что эта фраза куда хуже и страшнее, чем есть на деле. Это практически шантаж.
Эмма тряхнула головой. Тёмные волосы посыпались по её плечам нервно и быстро.
– По этой причине я делаю то, что делаю.
Клод не успел придумать ответ, она взяла уже диалог в свою власть и сказала тихо:
– Для их жизни я иду на это.
– На что? – одними губами спросил Клод, а Эмма уже пыталась выпихнуть его. Что ж, он сам сделал свой выбор вчера. Он сказал, что не полезет ни в какие авантюры, и она хранила его выбор. – Эмма, ты что-то знаешь, верно?
Она знала. Она всегда знала, и даже дала ему тень понимания. Но всё было опасно и неясно, и если Клод настаивал, он должен был это понимать.
***
Они снова сидели в комнате. Продавленный, дурно пахнущий диван, но на этот раз Клоду не было до этого дела. Слова Эммы были опаснее и важнее всего на свете, что значил же на их фоне – диван?
– Это замысел Штаба, чтобы меня не искали, – объяснила Эмма и сделала это почти равнодушным тоном. Она привыкла к подлостям, сама творила их – именами Штаба, именами будущего. И верила во всё, что делала.
Быть исполнительной крайне мало. Разве мало у Штаба хороших солдат и воителей? Много и больше, чем простое скромное «много». У Штаба всегда были воины, но мало было тех, кто способен на какую-то генерацию решений и ответственность.
Эмма не говорила об этом, но и не нужно было. Клод знал её, и этого было достаточно.
А её словам он вначале и не удивился. В самом деле – он знал Эмму! Штаб и замысел. И её не ищут. Выгоняют одним днём для всех, а сами…
Что, собственно?
– Это было соглашение, – повторяла Эмма, - соглашение! День, когда я исчезаю. Откровенно говоря, я понимаю, что сделано плохо, топорно, но меня, кроме тебя, никто и не искал. Поверили, наверное, удобно ведь…
Она задумчиво покачала головой.
– ма-ам, – маленькая тоненькая Имре возникла на пороге непрошенной гостьей и тенью, - опя-ять!
Голос у Имре был не капризный. Он был полон отчаяния. Что ж, было ясно от чего. Если она живёт день за днём в жилище, где умирает человек, понемногу утрачивая всякую связь с миром, невольно отчаяние овладеет тобой. Но всё равно было страшно. Дочь Клода была более доброжелательной и веселой.
А эта?
– Иду, – сказала Эмма просто и поднялась.
– Я помогу! – вызвался Клод, но она остановила его тяжёлым мрачным жестом:
– Нет.
И вышла, не желая объяснять, почему ей помощь Клода не сдалась. Девочка, кротко и быстро оценив обстановку, поспешила за не, за «матерью».
– Извини, – сказала Эмма, возвращаясь. – Последние дни тяжело. Всегда тяжело. Это агония, когда человек не соображает, не узнаёт. Впрочем, может, это и к лучшему.
Клод промолчал. Он боялся смерти. Боялся её теней, боялся её прихода к дочери. А Эмма говорила спокойно и цинично.
– Почему это соглашение? – спросил Клод, переходя на другую тему. Более приятную и простую.
– Потому что люди так поступают, когда заключают договор. Я им одно, они другое.
– Я мучился совестью, – признался Клод, – хотел извиниться за вчерашнее и..
– Не надо, – поморщилась Эмма, – не надо извинений. Я услышала твою позицию и уважаю её. У тебя дочь.
У неё тоже были… не дочь, нет. Но люди о которых она могла позаботиться, и, скорее всего, только она. И всё же – Эмма говорила так, словно ей это было безразлично.
– И не надо совести, – продолжила Эмма. – спасибо, то заглянул, но у меня всё хорошо.
Это было ложью. Очевидной ложью.
– Штаб тебя отправляет куда-то? – предположил Клод, не шелохнувшись. – да? Поэтому тебе прописали увольнение?
Эмма помедлила. Какое-то мгновение ему казалось, что она не ответит. Но ответила. Кивок, всего лишь одно движение, но всё же!
– Да, – через силу сказала Эмма. – отправят.
– куда? – спросил Клод.
Он метался. Любопытство и ужас жгли одновременно сильно.
– Помнишь, ты спрашивал про разломы будущего? – спросила Эмма. – А?
Он помнил. Всего лишь вопрос. Простой, глупый вопрос – странно, мол, что прошлое к нам рвётся через разломы, а будущее нет. И странный печальный взгляд Эммы перед тем, как она рассказала, что будущее тоже здесь, с ними, в их общей печальной глубине. Но то, что она изучает его?!
Это то-то новое.
– Ты… ты в будущее? – не поверил Клод. – Я даже не знаю, что сказать! Это невозможно, это…
– рискованно, – подтвердила Эмма. – Но это мой шанс.
Она не могла ему сказать большего. Клятва, обязательства связали её со Штабом слишком уж в тугой узел.
