что если я не отдам ему все, что у меня есть, он заберет мои земли! Сначала он хотел забрать мою дочь хитростью, но, слава небесам, она встретила нашего мудрого короля, потом он напал на мои земли…вероломно и гнусно! Теперь и вовсе хочет сжить меня со свету, потому что знает, что преданность моя для Камелота и только! Важнее всего для меня — судьба моего короля. Если будет стоять выбор между жизнью моей дочери и жизнью Артура…
-Рот закрой, Леодоган! — гаркнул Мерлин, слегка ударив по столешнице длинной сухой ладонью. — Разберемся!
-Разберемся! — раздался тоненький писк, и из-под столешницы вылезло нечто, в чем не сразу можно было опознать Кея, но, вне сомнений, это был он — только обмотанный с головы до пят в белую скатерть. Артур глухо простонал и схватился за виски, молясь, чтобы Кей не позорил его больше. — Мы во все-ем разберемся!
-Кей! — Гавейн, уже заученными движениями сорвался с места, сгреб юродивого в охапку и усадил его рядом с собою на скамью, удерживая его внимание, как можно было бы удерживать внимание неразумного ребенка, отвлекая с помощью какой-то соломенной куколки, выхваченной на ходу рыцарем…из кармана.
-Не смей затыкать меня! — обозлился Леодоган, — ваше величество…
-Стоп, — Николас поднялся с места, обращая на себя внимание всех присутствующих, — Леодоган, мы верим тебе. Скажи, пожалуйста, когда ты виделся с Мелеагантом, что он тебе такое сообщил?
-Он…- взгляд Кармелида опасливо метнулся в сторону, на какой-то миг, а затем просветлел, — он написал мне это! Он даже не явился сказать мне этого…трус!
-В чем Мелеаганта нельзя обвинять, так это в трусости! — не согласился молчавший до сих пор Персиваль, которого можно было принять и вовсе за спящего. — Согласен, он нелегкий человек, более того, он, может, и порочный в чем-то человек, но никогда не трус! Леодоган, ты обвиняешь рыцаря, будучи сам рыцарем!
-Разумный человек! — оценила Моргана, указывая ладонью на смущенного таким вниманием Персиваля. — Услышьте!
-Да-да, — нетерпеливо замахал на нее Николас, который, казалось, силился не потерять свою мысль, — так, где то письмо? Где письмо от Мелеаганта с требованием и угрозой? Предъявите его совету, герцог!
Это было очень простым ходом, но очень точным. Кармелид похлопал себя по карманам — испарина выступила на его лбу, и он, задыхаясь от собственного злобного бессилия, признал:
-Я… не сохранил его, сэр.
-Где же оно? — тоном, преисполненным сострадания, спросил Николас.
-Я порвал его…- нашелся Кармелид, так желающий насолить чем-нибудь посильнее Мелеаганту, избавиться от многих лет унижений, возвыситься… — в ярости!
-И твоя ярость понятна, — Мерлин поймал что-то в тоне Кармелида и с подозрением разглядывал герцога, — но, пойми, Совет не может, основываясь лишь на твоих словах, выставлять угрозы и претензии принцу де Горр.
-Что? — Артур даже приподнялся со своего кресла, подался вперед, не веря услышанному, — что? Мерлин, ты говоришь, что я должен терпеливо сносить то, что отца моей жены оскорбляет…
-Да, — тоном, не терпящим возражений, вклинилась Моргана, поднимаясь с места. — Артур, послушай меня! Нет, ты послушаешь! И прямо сейчас! Во-первых, Мелеагант — это не какой-то крестьянин, это представитель древнего, и заметь, сильного рода. Нас итак никто не поддерживает! Во-вторых, никаких улик, кроме слов, этого, прости, господи, герцога, у тебя нет! Ты не можешь ручаться, что там так все и было! В-третьих, да, герцог…
-Да, герцог Кармелид! — подхватил Мерлин, подозрительно яростно перехватывая слова Морганы, — вы должны…
-Засунуть свою гордость! — Моргана повысила голос, злясь, что друид посмел перехватить ее инициативу.
-И терпеть! — подвел итог Мерлин, не желающий уступать фее.
-Ибо Мелеагант привозит хлеб для наших голодающих земель, — тихо подвел итог сэр Николас, жестом предлагая соперникам разойтись и сесть по местам. — Ваше величество, даже если принц де Горр угрожал герцогу Кармелиду, в чем лично я сомневаюсь, то мы не можем сейчас ничего сделать с этим.
-Какой тогда смысл в моей короне? — взорвался Артур, взбешенный тем, что слова Мерлина и Морганы жестоко походили на правду, — в чем смысл, если я ничего не могу сделать по своему желанию и вечно вынужден считаться с чем-то или кем-то? Провинции, которым Мелеагант привез хлеб, не желают мне покоряться! Они славят его! Они ненавидят мои приказы! Гавейн отправился их усмирять и что…что вышло? Столкновения, пока я не отозвал его назад! А теперь они просто…
Артур замолчал, понимая, что не встречает поддержки ни в чьем взоре. Даже притихший Кей, казалось, смотрел на Артура с осуждением. Гавейн же смотрел в сторону — он отказался сталкивать своих солдат с крестьянами, ограничились парой избиений и, вроде бы, навели порядок, но эта зловещая тишина слишком сильно напоминала затишье перед кровавой бурей, в которой наружу должна была выйти вся грязь рода людского и подлость его, отточенная временем, любовно отшлифованная бесконечным историческим примером.
-Они могут не слушать тебя, — заметил Мерлин, пытаясь выдать в своем голосе ласку, но сказывалась лишь усталость, — но ты спас их. Это твой народ, а кого они восхваляют — это дело десятое. Толпа непостоянна. Твоя задача, Артур, обеспечить выживание народа, а не славу в веках для себя самого и я…
-Не смей говорить мне, в чем моя задача, друид! — Артур с ненавистью взглянул на советника, не позволяя ему похлопать себя по плечу, — ты не король! Ты не был королем! Я направляю к Мелеаганту посла! Послом выбираю…сэра Николаса. Выясните, чего хочет принц Мелеагант, и дайте ему понять, что если он посмеет оскорбить меня, или кого-то из моих людей, я пойду на него войной! Я размажу его, сотру в порошок! Он, в конце концов, всего лишь принц!
Сэр Николас только кивнул, с трудом удерживаясь от едкости комментариев, Моргана оцепенела — не то от ужаса, не то от рассветного холода, а Артур, величественно махнул рукой Кармелиду, призывая его идти за ним и тот послушно, мелко-мелко семеня ногами, бросился за королем.
-Я на завтрак, — объявил Мерлин, которого, впрочем, никто не спрашивал. — Моргана, пойдешь со мной?
Еще полчаса назад Моргана, в ответ на такое предложение, только бы закатила глаза и промолвила бы что-то в духе:
-Только если ты съешь яд на моих глазах…друид! — где «друид» обязательно прозвучало бы оскорблением, но сейчас ситуация изменилась в корне таким образом, что уже Моргана предпочла засунуть что там оставалось от гордости подальше и смиренно кивнуть. Требовался уже очень серьезный разговор.
-Вам нельзя здесь быть, рыцарь! — Гвиневра испуганно отшатнулась от дверей комнаты Леи, куда заглянула по таинственному знаку служанки. Испуг этот был даже не за королевскую честь, не за девичью для Леи, а за самого рыцаря.
Ланселот поднялся навстречу своему божеству, и, с печалью глядя на нее, промолвил:
-Моя королева, к несчастью, служба складывается так, что я вынужден поступать так, как не должен.
-Поступать так…- повторила, словно бы зачарованная Гвиневра и перевела взгляд на Лею, — ты…
-Не ругайте ее, не вините! — вступился Ланселот, — прошу вас, моя королева, она не виновата. Я умолял ее, я, боюсь, даже где-то зашел за грани возможного…
Лея только хмыкнула. Зашел за грани возможного — это мягко сказано. Два часа назад Ланселот почти налетел на нее из-за угла, умоляя устроить ему встречу с королевой, обещая ей что угодно. Он выглядел так жалостливо, так дрожал, испытывал столько чувств сразу, что Лея решилась, прекрасно зная, что любовь Ланселота не только взаимная, но самая настоящая. Устроить встречу было легко. Ланселота затолкали в женскую мантию с капюшоном и провели потайным ходом по лестницам. При этом, Лея старалась выбирать, хоть и тайные, почти необитаемые коридоры, но выбирала длинные пути.
-Зачем этот маскарад, если мы не встретили никого? — Ланселот с яростью стащил с головы женский плащ.
-Для маскировки, — не моргнув глазом солгала Лея, чтобы не выдать того простого «весело», что двигало ею. — Моргана, если приходит, то приходит под капюшоном. Если кто видел — решил, что это она. Вглядываться в ее фигуру мало кто захочет, да и темнота — наш союзник.
-Тебе просто весело! — раскусил Ланселот и Лея только дернула плечом, не скрывая.
И потянулись минуты. Мучительное: «вдруг, не придет», сменялось еще более мучительным: «придет. И что тогда?» сказать ей о своих чувствах, нарушить этот барьер между замужней женщиной, королевой и простым рыцарем из ничего? Немыслимо, нелепо, бездушно,
безрассудно. Да и что она ему скажет? Засмеется? Скажет: «твоя вина»? ничего не скажет, пойдет жаловаться своему супругу? Нет, вряд ли. Пожалеет. Но и что? Что дальше? А все-таки, Ланселот чувствовал, что должен, что должен сделать хоть что-нибудь, поступить как-то, не мог же он сидеть и ждать случая, когда ему выпадет заветная возможность прикоснуться к ней? Нет! Нет! Нет! Лучше уже умереть у ее ног, сразившись ее отказом или согласием — какая разница, и то, и другое одинаково губительно для него. Первое — жизнь без нее, ведь тогда ему придется уехать, бежать прочь: от жизни, себя и памяти. А второе предвещает смерть, ведь он — предатель. Он уже предатель, но если она ответит ему согласием… он не просто предатель, он подлец, мерзавец и… надо бы спросить у Морганы еще пару определений точнее.
Пришла. Стоит, словно мрамор бледная, словно лунный свет ее глаза. Губы — потрясающие губы, дрожащие, живые, алые. И руки — тонкие, слабые руки…
Читает в его глазах, отдавая ему ненароком и страницы своей души. Пришла, стоит… кричит в безмолвии.
-Я…вас…люблю… — три слова. Три слова и сердце пропускает каждый удар. Три слова и лучше бы это сердце вовсе не билось. Невыносим хрусталь в ее глазах, который сменяется неописуемой горечью.
Еще бы! Раньше она могла терзаться, и одновременно утешаться «вдруг». Вдруг показалось? Вдруг — не любит? Вдруг — есть другая? Когда же он, стоящий перед нею (как только он умудрился встать на колени, что она не заметила?), дрожащий (о, бедный юноша!), благородный — говорит… (или почудилось?) или это были ее собственные слова?
«Я вас люблю» — тысячи осколков души пытаются собраться вновь, стать чем-то целым, но разлетаются, разлетаются на еще более мелкие кусочки. Безразличие выдаст их. Остаться глухими друг к другу…невозможно! После того, что произошло, нет! Нет! Нет!
Кричит? Почудилось? Нет, кто-то кричит? Она сама! Она…сама.
«Я вас люблю» — затаенное, запретное, самое светлое, что можно было бы произнести и неловкое. Самое нежное. Чувственное, тронутое какой-то порочной пошлостью слов. Как слова могут вынести того смысла, что заключили в них? Как они могут вместить в себя все то, что есть в них? Они стали единым целым, даже не коснувшись друг друга, лишь взглянув. А было ли что-то кроме этих взглядов? Было ли…
«Я…вас.люблю…» — роковое! Свершилось! пала великая Троя, пал великий Карфаген… пал Рим, так почему то, что еще более коротко, что еще более слабо, эти души, эти кристальные души, вмиг очищенные тремя словами от всего, что могло к ним пристать, должны удержаться?
-Подождите! — кричит Гвиневра, отталкивая от себя Ланселота неохотным толчком в грудь, и ее рука едва не предает ее саму, отказываясь повиноваться. Она бросается, спотыкаясь о мебель, и даже не осознает, где она находиться, чья эта мебель? Кто наставил вокруг этих пуфиков… какой идиот?!
Возвращается…так долго, или так быстро? Что стало со временем? Почему его не хватает, и оно одновременно тянется, растягивая каждую секунду? Какая сила играет с ним?
Бросается на колени, протягивая что-то во взмокшей от волнения руке, хватает ладонь Ланселота…кольцо! Обручальное. Магическое кольцо, подаренное Леей, ловко, словно она этим
всю жизнь и занималась, Гвиневра надевает кольцо на палец своего рыцаря, отваливается в беспамятном блаженстве. Что-то более важное, чем земное, свершилось здесь.
-Это магическое кольцо, — шепчет Гвиневра, поражаясь тому, что ее шепот так громко звучит, — Лея подарила мне два обручальных кольца. Они магические, они магические….
Почему-то очень важно, чтобы он понял, что они магические, а не простые. Почему-то именно это важнее всего сейчас.
-Они свяжут меня и того, кому я отдаю свою душу навечно, — выдыхает Гвиневра и уже, пытаясь взять себя в руки, говорит чуть громче, — я жена короля Артура, Ланселот, мы соединены перед ликом Господа и этого факта не изменит ничего. Я люблю вас, люблю так, что умру в тот же миг, как вас не станет, я не боюсь смерти, я не боюсь уже ничего, кроме вашей нелюбви ко мне, кроме вашего презрения. Вы не сможете любить меня, если поймете, как я слаба, что отрекаюсь от своих же клятв. Мое сердце, моя любовь, моя душа, все, чего вы захотите — ваше. Я умоляю же вас помнить о том, что есть земного, о том…
Она не может. Задыхается. Плачет. За дверцей комнаты прислуги шумно вздыхает Агата, стоя у иконы, отчасти, чтобы не разрыдаться самой, отчасти, чтобы молиться за нее горячее. Лея падает на колени рядом с Агатой, ее губы не знают молитв, она просит за Гвиневру невпопад, не попадая в напевы, но просит горячо, искренне…
-Дитя мое. Дитя мое, — шепчет Агата, помогая Лее подняться и, видя, что и служанка сама плачет, вытирает ей слезы рукавом.
Дальше «дитя мое» Агата не находит, что еще сказать, но оно и не нужно. У Леи что-то мутнеет в сознании, она вдруг ясно понимает, что происходит и кто перед нею. Конечно, как она могла сразу не понять?! Лицо Агаты плывет в растекающемся от слез мире Лея, какие-то полузабытые черты всплывают, сами превращая лицо кормилицы в другое…
-Мама! — «узнает» Лея и падает на руки Агаты без чувств.
-Конечно, доченька, — Агата рыдает навзрыд, ткнувшись лицом в худые и острые плечи служанки…
Ланселот же обрывает задыхающуюся королеву, поднимается, сам едва крепясь от слез.
-Я не поставлю вас в неловкое положение, моя королева, моя любовь, моя божество… мой меч — ваш, моя жизнь…ваша! Все мое — ваше. Я весь ваш. До конца, без остатка.
Гвиневра скорее угадывает его слова.
Как тяжело прощаться. Гвиневра умоляет Ланселот остаться взглядом, а руки ее собирают его: поправляют уже в десятый раз его плащ, и теперь Ланселот уже не скрывает серебряного блеска слез в глазах…
И только Агата — голос разума разлучает их. Гвиневра, обессиленная событиями, падает на постель рядом полубессознательной Леей и долго рыдает, обнимая ее, и совсем не таясь…
Агата тихо молится в углу.
-Предлагаю пропустить ту часть, где ты кроешь Артура матом, — предложил Мерлин, хмуро пододвигая Моргане тарелку с самодельными бутербродами, в которых только одно масло намазано толщиной с половину пальца, а еще — сыр, лист салата, томатная выжимка, кусок мяса, снова мясо, но уже светлое…
Моргана опасливо покосилась на пододвинутые бутерброды и откусила от одного кусочек — совсем маленький, какой только смогла поместить в рот.
-Да ешь нормально! — обозлился Мерлин, размешивая какой-то травяной сбор и щедро справляя его вареньем и тоже пододвинул это к Моргане. — Ешь, а я пока расскажу, как мы поступим.
-Рот закрой, Леодоган! — гаркнул Мерлин, слегка ударив по столешнице длинной сухой ладонью. — Разберемся!
-Разберемся! — раздался тоненький писк, и из-под столешницы вылезло нечто, в чем не сразу можно было опознать Кея, но, вне сомнений, это был он — только обмотанный с головы до пят в белую скатерть. Артур глухо простонал и схватился за виски, молясь, чтобы Кей не позорил его больше. — Мы во все-ем разберемся!
-Кей! — Гавейн, уже заученными движениями сорвался с места, сгреб юродивого в охапку и усадил его рядом с собою на скамью, удерживая его внимание, как можно было бы удерживать внимание неразумного ребенка, отвлекая с помощью какой-то соломенной куколки, выхваченной на ходу рыцарем…из кармана.
-Не смей затыкать меня! — обозлился Леодоган, — ваше величество…
-Стоп, — Николас поднялся с места, обращая на себя внимание всех присутствующих, — Леодоган, мы верим тебе. Скажи, пожалуйста, когда ты виделся с Мелеагантом, что он тебе такое сообщил?
-Он…- взгляд Кармелида опасливо метнулся в сторону, на какой-то миг, а затем просветлел, — он написал мне это! Он даже не явился сказать мне этого…трус!
-В чем Мелеаганта нельзя обвинять, так это в трусости! — не согласился молчавший до сих пор Персиваль, которого можно было принять и вовсе за спящего. — Согласен, он нелегкий человек, более того, он, может, и порочный в чем-то человек, но никогда не трус! Леодоган, ты обвиняешь рыцаря, будучи сам рыцарем!
-Разумный человек! — оценила Моргана, указывая ладонью на смущенного таким вниманием Персиваля. — Услышьте!
-Да-да, — нетерпеливо замахал на нее Николас, который, казалось, силился не потерять свою мысль, — так, где то письмо? Где письмо от Мелеаганта с требованием и угрозой? Предъявите его совету, герцог!
Это было очень простым ходом, но очень точным. Кармелид похлопал себя по карманам — испарина выступила на его лбу, и он, задыхаясь от собственного злобного бессилия, признал:
-Я… не сохранил его, сэр.
-Где же оно? — тоном, преисполненным сострадания, спросил Николас.
-Я порвал его…- нашелся Кармелид, так желающий насолить чем-нибудь посильнее Мелеаганту, избавиться от многих лет унижений, возвыситься… — в ярости!
-И твоя ярость понятна, — Мерлин поймал что-то в тоне Кармелида и с подозрением разглядывал герцога, — но, пойми, Совет не может, основываясь лишь на твоих словах, выставлять угрозы и претензии принцу де Горр.
-Что? — Артур даже приподнялся со своего кресла, подался вперед, не веря услышанному, — что? Мерлин, ты говоришь, что я должен терпеливо сносить то, что отца моей жены оскорбляет…
-Да, — тоном, не терпящим возражений, вклинилась Моргана, поднимаясь с места. — Артур, послушай меня! Нет, ты послушаешь! И прямо сейчас! Во-первых, Мелеагант — это не какой-то крестьянин, это представитель древнего, и заметь, сильного рода. Нас итак никто не поддерживает! Во-вторых, никаких улик, кроме слов, этого, прости, господи, герцога, у тебя нет! Ты не можешь ручаться, что там так все и было! В-третьих, да, герцог…
-Да, герцог Кармелид! — подхватил Мерлин, подозрительно яростно перехватывая слова Морганы, — вы должны…
-Засунуть свою гордость! — Моргана повысила голос, злясь, что друид посмел перехватить ее инициативу.
-И терпеть! — подвел итог Мерлин, не желающий уступать фее.
-Ибо Мелеагант привозит хлеб для наших голодающих земель, — тихо подвел итог сэр Николас, жестом предлагая соперникам разойтись и сесть по местам. — Ваше величество, даже если принц де Горр угрожал герцогу Кармелиду, в чем лично я сомневаюсь, то мы не можем сейчас ничего сделать с этим.
-Какой тогда смысл в моей короне? — взорвался Артур, взбешенный тем, что слова Мерлина и Морганы жестоко походили на правду, — в чем смысл, если я ничего не могу сделать по своему желанию и вечно вынужден считаться с чем-то или кем-то? Провинции, которым Мелеагант привез хлеб, не желают мне покоряться! Они славят его! Они ненавидят мои приказы! Гавейн отправился их усмирять и что…что вышло? Столкновения, пока я не отозвал его назад! А теперь они просто…
Артур замолчал, понимая, что не встречает поддержки ни в чьем взоре. Даже притихший Кей, казалось, смотрел на Артура с осуждением. Гавейн же смотрел в сторону — он отказался сталкивать своих солдат с крестьянами, ограничились парой избиений и, вроде бы, навели порядок, но эта зловещая тишина слишком сильно напоминала затишье перед кровавой бурей, в которой наружу должна была выйти вся грязь рода людского и подлость его, отточенная временем, любовно отшлифованная бесконечным историческим примером.
-Они могут не слушать тебя, — заметил Мерлин, пытаясь выдать в своем голосе ласку, но сказывалась лишь усталость, — но ты спас их. Это твой народ, а кого они восхваляют — это дело десятое. Толпа непостоянна. Твоя задача, Артур, обеспечить выживание народа, а не славу в веках для себя самого и я…
-Не смей говорить мне, в чем моя задача, друид! — Артур с ненавистью взглянул на советника, не позволяя ему похлопать себя по плечу, — ты не король! Ты не был королем! Я направляю к Мелеаганту посла! Послом выбираю…сэра Николаса. Выясните, чего хочет принц Мелеагант, и дайте ему понять, что если он посмеет оскорбить меня, или кого-то из моих людей, я пойду на него войной! Я размажу его, сотру в порошок! Он, в конце концов, всего лишь принц!
Сэр Николас только кивнул, с трудом удерживаясь от едкости комментариев, Моргана оцепенела — не то от ужаса, не то от рассветного холода, а Артур, величественно махнул рукой Кармелиду, призывая его идти за ним и тот послушно, мелко-мелко семеня ногами, бросился за королем.
-Я на завтрак, — объявил Мерлин, которого, впрочем, никто не спрашивал. — Моргана, пойдешь со мной?
Еще полчаса назад Моргана, в ответ на такое предложение, только бы закатила глаза и промолвила бы что-то в духе:
-Только если ты съешь яд на моих глазах…друид! — где «друид» обязательно прозвучало бы оскорблением, но сейчас ситуация изменилась в корне таким образом, что уже Моргана предпочла засунуть что там оставалось от гордости подальше и смиренно кивнуть. Требовался уже очень серьезный разговор.
***
-Вам нельзя здесь быть, рыцарь! — Гвиневра испуганно отшатнулась от дверей комнаты Леи, куда заглянула по таинственному знаку служанки. Испуг этот был даже не за королевскую честь, не за девичью для Леи, а за самого рыцаря.
Ланселот поднялся навстречу своему божеству, и, с печалью глядя на нее, промолвил:
-Моя королева, к несчастью, служба складывается так, что я вынужден поступать так, как не должен.
-Поступать так…- повторила, словно бы зачарованная Гвиневра и перевела взгляд на Лею, — ты…
-Не ругайте ее, не вините! — вступился Ланселот, — прошу вас, моя королева, она не виновата. Я умолял ее, я, боюсь, даже где-то зашел за грани возможного…
Лея только хмыкнула. Зашел за грани возможного — это мягко сказано. Два часа назад Ланселот почти налетел на нее из-за угла, умоляя устроить ему встречу с королевой, обещая ей что угодно. Он выглядел так жалостливо, так дрожал, испытывал столько чувств сразу, что Лея решилась, прекрасно зная, что любовь Ланселота не только взаимная, но самая настоящая. Устроить встречу было легко. Ланселота затолкали в женскую мантию с капюшоном и провели потайным ходом по лестницам. При этом, Лея старалась выбирать, хоть и тайные, почти необитаемые коридоры, но выбирала длинные пути.
-Зачем этот маскарад, если мы не встретили никого? — Ланселот с яростью стащил с головы женский плащ.
-Для маскировки, — не моргнув глазом солгала Лея, чтобы не выдать того простого «весело», что двигало ею. — Моргана, если приходит, то приходит под капюшоном. Если кто видел — решил, что это она. Вглядываться в ее фигуру мало кто захочет, да и темнота — наш союзник.
-Тебе просто весело! — раскусил Ланселот и Лея только дернула плечом, не скрывая.
И потянулись минуты. Мучительное: «вдруг, не придет», сменялось еще более мучительным: «придет. И что тогда?» сказать ей о своих чувствах, нарушить этот барьер между замужней женщиной, королевой и простым рыцарем из ничего? Немыслимо, нелепо, бездушно,
безрассудно. Да и что она ему скажет? Засмеется? Скажет: «твоя вина»? ничего не скажет, пойдет жаловаться своему супругу? Нет, вряд ли. Пожалеет. Но и что? Что дальше? А все-таки, Ланселот чувствовал, что должен, что должен сделать хоть что-нибудь, поступить как-то, не мог же он сидеть и ждать случая, когда ему выпадет заветная возможность прикоснуться к ней? Нет! Нет! Нет! Лучше уже умереть у ее ног, сразившись ее отказом или согласием — какая разница, и то, и другое одинаково губительно для него. Первое — жизнь без нее, ведь тогда ему придется уехать, бежать прочь: от жизни, себя и памяти. А второе предвещает смерть, ведь он — предатель. Он уже предатель, но если она ответит ему согласием… он не просто предатель, он подлец, мерзавец и… надо бы спросить у Морганы еще пару определений точнее.
Пришла. Стоит, словно мрамор бледная, словно лунный свет ее глаза. Губы — потрясающие губы, дрожащие, живые, алые. И руки — тонкие, слабые руки…
Читает в его глазах, отдавая ему ненароком и страницы своей души. Пришла, стоит… кричит в безмолвии.
-Я…вас…люблю… — три слова. Три слова и сердце пропускает каждый удар. Три слова и лучше бы это сердце вовсе не билось. Невыносим хрусталь в ее глазах, который сменяется неописуемой горечью.
Еще бы! Раньше она могла терзаться, и одновременно утешаться «вдруг». Вдруг показалось? Вдруг — не любит? Вдруг — есть другая? Когда же он, стоящий перед нею (как только он умудрился встать на колени, что она не заметила?), дрожащий (о, бедный юноша!), благородный — говорит… (или почудилось?) или это были ее собственные слова?
«Я вас люблю» — тысячи осколков души пытаются собраться вновь, стать чем-то целым, но разлетаются, разлетаются на еще более мелкие кусочки. Безразличие выдаст их. Остаться глухими друг к другу…невозможно! После того, что произошло, нет! Нет! Нет!
Кричит? Почудилось? Нет, кто-то кричит? Она сама! Она…сама.
«Я вас люблю» — затаенное, запретное, самое светлое, что можно было бы произнести и неловкое. Самое нежное. Чувственное, тронутое какой-то порочной пошлостью слов. Как слова могут вынести того смысла, что заключили в них? Как они могут вместить в себя все то, что есть в них? Они стали единым целым, даже не коснувшись друг друга, лишь взглянув. А было ли что-то кроме этих взглядов? Было ли…
«Я…вас.люблю…» — роковое! Свершилось! пала великая Троя, пал великий Карфаген… пал Рим, так почему то, что еще более коротко, что еще более слабо, эти души, эти кристальные души, вмиг очищенные тремя словами от всего, что могло к ним пристать, должны удержаться?
-Подождите! — кричит Гвиневра, отталкивая от себя Ланселота неохотным толчком в грудь, и ее рука едва не предает ее саму, отказываясь повиноваться. Она бросается, спотыкаясь о мебель, и даже не осознает, где она находиться, чья эта мебель? Кто наставил вокруг этих пуфиков… какой идиот?!
Возвращается…так долго, или так быстро? Что стало со временем? Почему его не хватает, и оно одновременно тянется, растягивая каждую секунду? Какая сила играет с ним?
Бросается на колени, протягивая что-то во взмокшей от волнения руке, хватает ладонь Ланселота…кольцо! Обручальное. Магическое кольцо, подаренное Леей, ловко, словно она этим
всю жизнь и занималась, Гвиневра надевает кольцо на палец своего рыцаря, отваливается в беспамятном блаженстве. Что-то более важное, чем земное, свершилось здесь.
-Это магическое кольцо, — шепчет Гвиневра, поражаясь тому, что ее шепот так громко звучит, — Лея подарила мне два обручальных кольца. Они магические, они магические….
Почему-то очень важно, чтобы он понял, что они магические, а не простые. Почему-то именно это важнее всего сейчас.
-Они свяжут меня и того, кому я отдаю свою душу навечно, — выдыхает Гвиневра и уже, пытаясь взять себя в руки, говорит чуть громче, — я жена короля Артура, Ланселот, мы соединены перед ликом Господа и этого факта не изменит ничего. Я люблю вас, люблю так, что умру в тот же миг, как вас не станет, я не боюсь смерти, я не боюсь уже ничего, кроме вашей нелюбви ко мне, кроме вашего презрения. Вы не сможете любить меня, если поймете, как я слаба, что отрекаюсь от своих же клятв. Мое сердце, моя любовь, моя душа, все, чего вы захотите — ваше. Я умоляю же вас помнить о том, что есть земного, о том…
Она не может. Задыхается. Плачет. За дверцей комнаты прислуги шумно вздыхает Агата, стоя у иконы, отчасти, чтобы не разрыдаться самой, отчасти, чтобы молиться за нее горячее. Лея падает на колени рядом с Агатой, ее губы не знают молитв, она просит за Гвиневру невпопад, не попадая в напевы, но просит горячо, искренне…
-Дитя мое. Дитя мое, — шепчет Агата, помогая Лее подняться и, видя, что и служанка сама плачет, вытирает ей слезы рукавом.
Дальше «дитя мое» Агата не находит, что еще сказать, но оно и не нужно. У Леи что-то мутнеет в сознании, она вдруг ясно понимает, что происходит и кто перед нею. Конечно, как она могла сразу не понять?! Лицо Агаты плывет в растекающемся от слез мире Лея, какие-то полузабытые черты всплывают, сами превращая лицо кормилицы в другое…
-Мама! — «узнает» Лея и падает на руки Агаты без чувств.
-Конечно, доченька, — Агата рыдает навзрыд, ткнувшись лицом в худые и острые плечи служанки…
Ланселот же обрывает задыхающуюся королеву, поднимается, сам едва крепясь от слез.
-Я не поставлю вас в неловкое положение, моя королева, моя любовь, моя божество… мой меч — ваш, моя жизнь…ваша! Все мое — ваше. Я весь ваш. До конца, без остатка.
Гвиневра скорее угадывает его слова.
Как тяжело прощаться. Гвиневра умоляет Ланселот остаться взглядом, а руки ее собирают его: поправляют уже в десятый раз его плащ, и теперь Ланселот уже не скрывает серебряного блеска слез в глазах…
И только Агата — голос разума разлучает их. Гвиневра, обессиленная событиями, падает на постель рядом полубессознательной Леей и долго рыдает, обнимая ее, и совсем не таясь…
Агата тихо молится в углу.
***
-Предлагаю пропустить ту часть, где ты кроешь Артура матом, — предложил Мерлин, хмуро пододвигая Моргане тарелку с самодельными бутербродами, в которых только одно масло намазано толщиной с половину пальца, а еще — сыр, лист салата, томатная выжимка, кусок мяса, снова мясо, но уже светлое…
Моргана опасливо покосилась на пододвинутые бутерброды и откусила от одного кусочек — совсем маленький, какой только смогла поместить в рот.
-Да ешь нормально! — обозлился Мерлин, размешивая какой-то травяной сбор и щедро справляя его вареньем и тоже пододвинул это к Моргане. — Ешь, а я пока расскажу, как мы поступим.
