Острый кадык тут же дёрнулся: Гера снова нервно сглотнул. Когда её глаза снова встретились с распахнутыми глазами юноши, он разлепил сухие губы, но она опередила его:
– Последний раз спрошу: зачем тебе понадобилась моя сестра?
– Я вам всё сказал, – громко и твёрдо ответил Гера, вскинув подбородок. – Спасибо за разговор. Я пойду, иначе опоздаю на следующую пару. До свидания.
Едва развернувшись к ней спиной, Герман почувствовал облегчение: наконец он вырвался из плена осуждающего тяжёлого взора её очей. Тихонько выдохнув, торопливым шагом он удалялся от собеседницы всё дальше и дальше, шурша крупным гравием под ногами. Но лопатки ещё горели от её пронизывающего взгляда. «Ну вот, я совсем заврался! Она меня поймала на лжи голыми руками! Какой же я идиот… Лепетал как ребёнок. Надо было подготовиться и придумать что-то посерьёзней! Зато я выяснил, что Ирина там больше не живёт… И уже давно. Тогда выходит, что черёмуха мне соврала? Или тётушка дала мне не тот адрес? Боже, я уже совсем запутался!»
Женщина ещё долго стояла на месте, провожая юношу задумчивым взором. Вокруг её оголённых ног сновали сытые кошки, а на серьёзном и хмуром лице не было и тени сомнения в том, что она поступила правильно. Когда Герман свернул с извилистой дорожки в сторону автобусной остановки, скрывшись из виду, она что-то прошептала про себя, махнув рукой, и пошла в дом. Только стоящее неподалёку абрикосовое дерево вдруг молвило: «Ох и лгунья наша Лизка!»
– Сколько ты ей в итоге отстегнула? – непринуждённо спросил Чехов, похлопывая по губам белоснежной салфеткой.
– Достаточно, чтобы та молчала, – ответила Мария, нарезая ржаной хлеб маленьким ножичком. – На импортные осенние сапожки точно хватит.
– Ох, сапожки! – закатил глаза профессор и отхлебнул дымящийся суп из деревянной расписной ложки. – У баб только одно на уме. Нет бы отложить на чёрный день или на образование ребятишкам. Или, на худой конец, книгу полезную купить или театр посетить!
– Платон, некогда простым труженицам книжки читать да по театрам разгуливать. У них, вон, крыша давно протекает да старые сапоги сильно износились… У неё муж, между тем, на заработках на другом конце республики, так что выплат не дождёшься. Ну вот о чём ты говоришь? Хорошо, что я пошла с ней договариваться, а не ты. Интеллигент в пятом колене.
– Ой, как будто я не догадываюсь, чем нынче живёт пролетариат! – деловито бросил Чехов и щедро зачерпнул ложечку сметанки. – Деньги большим трудом достаются, я и без тебя знаю! Как и образованность, между прочим.
– Ты бы лучше со своей Катериной разъяснительную беседу провёл, – лихо отрезала Мария и, наполнив хлебницу доверху, села напротив брата. – Это ведь она дала племяннику адрес Котовой. А зачем ей это, а? Что она знает, Платон?
– Она знает ровным счётом то, что должна знать. Не суетись ты так! Мы же его, считай, опередили.
– Как это не суетиться?! – встрепенулась Мария. – Как ты вообще можешь быть так спокоен! Он же был в шаге от тебя. Ты же сам говорил, что нельзя допустить, чтобы мальчик всю правду узнал от кого-то другого!
– И вот что бы он узнал? – Чехов хмуро бросил ложку о края тарелки. – То, что не Ирина посадила эту несчастную черёмуху, а я? И что? Это преступление какое-то?
– От этой черёмухи он ведь что угодно мог узнать… – взволнованно молвила Мария, отведя глаза в сторону и сомкнув губы. Через мгновение она задумчиво добавила: – Если, конечно, это тот, кого мы ищем.
– Я позаботился обо всём, – уверенно сказал мужчина и строго взглянул на сестру. – Не разводи панику, Мария. Сейчас как никогда стоит сохранять спокойствие и уверенность в следующем шаге. Вспомни, как пару лет назад я слёг с гипертоническим кризом из-за твоей разведки в «логово врага». Ты и Катерину тогда извела своими дурацкими подозрениями!
– Извела? Скажешь тоже! – воскликнула женщина и с обидой кинула полотенце перед собой. – Эту даму ничем не пробьёшь! А я даже и не пыталась это сделать, я просто хотела поговорить с ней и выяснить, что между вами происходит. Как женщина с женщиной! Ведь чуяло моё сердце…
– Угу, зато потом она вцепилась мне в грудь, как дикая кошка, приняв тебя не за мою сестру, а за супругу! Это же как надо было во вкус войти, чтобы так искусно задурить голову? И вообще, не забывай, что с твоей подачи я обратил на неё внимание. Сначала как на человека. А уже потом как на женщину.
– Во-первых, ты сам скрываешь, что я – твоя сестра! – с обидой выдала Мария. – Как ты сам тогда сказал: «Для чистоты эксперимента!» Тьфу, тошно уже в этом всём участвовать… Это не эксперимент, а бесстыжая игра какая-то. Во-вторых, я лишь сказала, что Катерина должна указать тебе на нужного человека. Если верить трактовке карт. Тебе не обязательно было заводить с ней отношения втайне от меня!
– Ну, это уже мне решать, дорогая. Я уже не просто младший братец, которого надо опекать, а взрослый серьёзный мужчина. Да и вы меня чуть обе в могилу не свели! Одна – своей ревностью, другая – благими намереньями! Знаешь, куда дороженька-то выстлана, а? И не хочешь, не участвуй! Уйдёшь в шаге от такой долгожданной победы, а потом ведь назад проситься будешь… Но знай, что потом я тебя обратно не впущу!
– Ты что, меня пугать вздумал? – крикнула Мария, с укором взглянув на профессора. – Да я не из-за тебя живу здесь, дурень! Была б моя воля – давно бы развернулась и ушла! Мне Анечку с Тасей жалко! Они же мои родные люди…
– Не начинай, Маша, не начинай, ради Бога... – вдруг засуетился Чехов, нервно комкая салфетку в руках. Его глаза рассеянно забегали, а пальцы левой руки потянулись к верхней пуговке тугого воротника. Он поморщился в тщетных попытках её расстегнуть. Небритые щёки побагровели, а на лбу выступила испарина. Профессору явно хотелось закончить эту словесную перепалку.
– А ты знаешь, что Тася выходит замуж? – тихонько проговорила Мария, не глядя на Чехова. Казалось, она была выдержана и спокойна. На её румяном лице не осталось и следа от недавней бури негодования. Лишь пальцы нервно теребили кружево на кухонной прихватке.
– Что?! – громко переспросил профессор и его левая рука безвольно упала на стол. Нервная оторопь пробежала по лицу, которое охватило удивление вперемешку с ужасом. – Тася… выходит… замуж?! Когда? Маша, когда?!
– Да, твоя единственная дочь выходит замуж! – с вызовом бросила женщина, повернувшись к профессору. – Через месяц, Платон. Через месяц.
– Тааак… – Чехов предпринял очередную попытку расстегнуть пуговку, только правой рукой, с силой сжав зубы и приподняв подбородок. – Недолго блаженный покой баюкал мое сердце! Дай-ка я угадаю имя будущего зятя… – В нетерпении профессор вырвал из воротничка ненавистную пуговицу и бросил её на стол, чем вызвал лишь новую вспышку возмущения со стороны сестры:
– Пришивать сам будешь!
– Сашенька? – с победной улыбкой, похожей на оскал, выдал он, поправляя воротник. – Ну что, я прав? Ведь у моей единственной дочери больше нет претендентов на руку и сердце?
– Да, Платон. Это Александр.
– Хоть в чём-то она отличается завидным постоянством! – хлопнув в ладоши, съязвил профессор. Он поднялся со стула, с силой двинув его назад, и заострённые деревянные ножки с противным скрипом проехали по паркету.
– Ты бы хоть ей телеграммку отправил! – крикнула ему вслед Мария, прижимая к груди прихватку. – И не с сарказмом или насмешками, а с поздравлением!
– Боже мой, как я мог этого допустить?! – Чехов развернулся к сестре и его глаза переполнились отчаяньем и страхом. – Как ты могла этого допустить? Ты же всё это время переписывалась с ней и молчала о том, что она собирается поломать себе жизнь?! Во второй раз…
– Платон! Перестань драматизировать! – Мария схватила графин с минеральной водой и щедро плеснула в стакан: – На вот, выпей и успокойся! Я сама только вчера узнала об этой новости из её последнего письма. Да и зачем ты на Сашу наговариваешь? То, что ты его невзлюбил – ещё не говорит о том, что он сломает жизнь твоей дочери.
– Один раз уже сломал! – выпалил Чехов и плюхнулся на стул. Он схватил стакан и одним глотком выпил половину. – И я разбираюсь в людях! В отличие от тебя, сердобольной. Ты всегда привечала в нашем доме всех убогих и обиженных судьбой. Я, когда его увидел, сразу понял – он самозванец и повеса! Ты что, не помнишь, какими глазищами он смотрел на антиквариат и мебель, а? Я первые ночи глаз не мог сомкнуть, всё боялся, что он обнесёт наш родительский дом. А сам без роду и без плени, ни кола ни двора… Ты видела хоть раз его семью? Нет! Да потому что они кочевые цыгане! Карманники и пьяницы, коих гонят отовсюду!
– Она его любит! Для тебя это разве ничего не значит? – пыталась отбиться от горячих речей брата Мария.
– А он её нет! – Чехов стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула сестра и возмущённо зазвенела посуда. – Может тебе ещё напомнить, как он перед первой свадьбой испарился? И как Тася с ног сбилась, пока его искала по каталажкам, лечебницам и приютам для бездомных? А я ведь тогда оказался прав! Только меня слушать никто не захотел… Видите ли, я слишком предвзято относился к его персоне!
– Платон, ты же знаешь, что он примкнул к труппе бродячих артистов в Крыму, чтобы заработать денег на свадьбу! Ты же сам тогда поставил ему условие, дабы он не являлся на порог без гроша в кармане! И его арестовали за отсутствие документов…
– За отсутствие мозгов! Честный и благородный, а главное, образованный человек никогда в жизни не пойдёт рука об руку с этими попрошайками, которые нагло вымогают трудом и потом заработанные деньги у наивных граждан. Мне просто стыдно родниться с таким человеком!
– У него же такой талант! Ты слышал, как чисто и красиво он поёт?!
– Боже мой, ты себя слышишь?! Какой талант? Ты хоть знаешь определение этого слова, милая моя? Этим скабрезным воплем, которым обладает этот человек, себя-то не прокормишь, не то, что семью! Нет, я против! Я не могу снова допустить этой страшной ошибки…
– Она писала, что Саша устроился в филармонию и будет петь в ансамбле. На первых позициях, между прочим. Это же завидное постоянство и хоть какой никакой, но честный труд!
– В филармонию! Ха, посмотрите-ка на него! Как эту дворняжку вообще взяли в такое культурное заведение без музыкального образования?! Ну ничего, скоро они поймут, кого приютили, и вышвырнут его из своих рядов. Вот увидишь…
– Зря ты так, Платон, – покачав головой, заключила Мария. – Ты с Тасей так никогда не помиришься… А ей бы так этого хотелось.
– Не верю! – грубо отрезал профессор и обиженно отвернулся, закинув ногу на ногу. – Она до сих пор винит меня в том, что случилось с Анной. И ты это прекрасно знаешь! Сколько я предпринимал попыток наладить с ней отношения? Десять, двадцать?.. И всё было впустую…
– Начни с себя, дорогой. Ты же укоренился в своём нелестном мнении о людях. Помирись хотя бы с её будущем мужем, сделай первый шаг к нему…
– Нет! Тому не бывать! Не будет он её мужем и точка! – Чехов сорвался на хриплый крик и закашлялся. Мария тут же дрожащими руками подлила воды в полупустой стакан и осторожно подвинула его к ладони брата. Тот, немного помолчав и потерев вспотевшую шею, сказал: – Я всегда желал ей лучшей судьбы… Растил как умную, воспитанную, добрую и справедливую девушку с благородными манерами. Которая… уважает свою семью и чтит наши традиции. Которая любит искусство и… людей! Но я никогда не мог даже представить, что её выбор падёт на этого…
– Платон, выбирай, пожалуйста, слова…
– …никчёмного человека! Вот что ею правит, скажи?! Гуманизм, жалость, преданность? Глупость?! Нет, я никогда не был бы против артиста или музыканта, доцента или экономиста… Да, на худой конец, принял бы даже пролетарского офицера, который старше её много лет! Главное, чтобы у её избранника была семья, пускай не особо респектабельная и небогатая. Но, по крайне мере, семья советских тружеников! Или учителей. А ещё лучше – врачей или архитекторов… Чтобы был хороший пример для подражания. Дабы брачный союз держался на прочном фундаменте семейных традиций. Чтобы кровь свою не портить, понимаешь? Нет, нет, я вовсе не сноб! И не социально брезгливый человек. Но, пожалуйста, пускай мою дочь коснётся другая рука, а не цепкая ладонь этого лодыря и полукровки.
– Твою дочь коснулась сама любовь! Это ведь настолько светлое и чистое чувство, что всё другое – совершенно не важно! – ворковала Мария, сложив свои пухлые ладошки вместе, аки херувим. – И всё же я надеюсь на твоё благоразумие, Платон!
– Постой… – внезапно хмурый лик Чехова озарила загадочная улыбка, и он медленно повернулся к сестре. – Ты же можешь их… ну, разлучить? Навсегда?
– Побойся Бога, дурень! – благодать тут же сошла с лица Марии, и она сердито выругалась.
– Я советский человек, Маша. Я не верю в Бога. Не отказывайся так сразу, подумай! Слышишь меня?
– Я даже думать об этом боюсь! – вскочив с места, воскликнула женщина. – А ты?! Сердца у тебя нету! Знаешь, какую беду я на себя накликаю, если исполню твой дурацкий каприз? Да меня же распнут при жизни! Нельзя разлучать двух людей, искренне любящих друг друга! Даже не проси… – Мария, резко развернувшись, направилась к выходу торопливой походкой.
– Маша, ты моя последняя надежда! – умоляюще закричал ей вслед Чехов – Мария, вернись! Тася испортит себе жизнь с этим доходягой! Как же вы не понимаете…– Чехов схватился за голову обеими ладонями и с силой зажмурился, покачиваясь из стороны в сторону. Его губы горячо и неистово шептали слова сожалений и проклятий, пока в горле совсем не пересохло. Он схватился за графин и вылил остатки воды в стакан, прошептав:
– Жаль, что это не самогон…
– О, посмотрите-ка, дурнина наливает себе из графина! – послышался ехидный голосок со стороны маленькой кухоньки.
– Что ты сказала?! – подпрыгнул Чехов и с яростью глянул в сторону сестры: – Не забывай, что мне далеко не семнадцать!
– Вот именно! Не будешь кидаться стаканами в старшую сестру. – грозно заявила Мария, и её голова показалась в арочном проёме. – Да и негоже вести себя как обиженный мальчуган… Ах да, вам подлить ещё водички?
– Пожалуй, ядку мне подлейте! Чтоб не мучился здесь с вами, милосердными! – с сарказмом выдал профессор, прищурившись и поджав сухие губы. Затем он поднял стакан воды, будто намереваясь произнести торжественный тост и, запрокинув голову, выпил его залпом. – Всё! Теперь я готов писать завещание… Сестра, тащи сюда бумагу и перо, покуда не начал действовать яд!
Мария лишь устало качнула головой, усмехнувшись:
– Ей-богу, театр одного актёра… И зачем меня наградили таким горделивым братцем?!
Затем она скрылась из виду, сердито загремев посудой в мойке. Чехов остался наедине с опустошенным стаканом, который хотелось разбить вдребезги. Желательно о голову будущего зятя. Но он учтиво сдерживался, меча злобные взгляды по сторонам, будто в поисках мишени. Вдобавок, тот опасался получить нагоняй от без того раздражённой Марии, которая бы силой заставила брата на коленях собирать мелкие осколки с ковра. Голыми руками.
– Ну ничего, вы у меня ещё попляшете, товарищи лицедеи! – медленно проговорил он и аккуратно поставил стакан на край обеденного стола, стиснув зубы и сжав кулаки. – Я непременно посмеюсь последним.
– Последний раз спрошу: зачем тебе понадобилась моя сестра?
– Я вам всё сказал, – громко и твёрдо ответил Гера, вскинув подбородок. – Спасибо за разговор. Я пойду, иначе опоздаю на следующую пару. До свидания.
Едва развернувшись к ней спиной, Герман почувствовал облегчение: наконец он вырвался из плена осуждающего тяжёлого взора её очей. Тихонько выдохнув, торопливым шагом он удалялся от собеседницы всё дальше и дальше, шурша крупным гравием под ногами. Но лопатки ещё горели от её пронизывающего взгляда. «Ну вот, я совсем заврался! Она меня поймала на лжи голыми руками! Какой же я идиот… Лепетал как ребёнок. Надо было подготовиться и придумать что-то посерьёзней! Зато я выяснил, что Ирина там больше не живёт… И уже давно. Тогда выходит, что черёмуха мне соврала? Или тётушка дала мне не тот адрес? Боже, я уже совсем запутался!»
Женщина ещё долго стояла на месте, провожая юношу задумчивым взором. Вокруг её оголённых ног сновали сытые кошки, а на серьёзном и хмуром лице не было и тени сомнения в том, что она поступила правильно. Когда Герман свернул с извилистой дорожки в сторону автобусной остановки, скрывшись из виду, она что-то прошептала про себя, махнув рукой, и пошла в дом. Только стоящее неподалёку абрикосовое дерево вдруг молвило: «Ох и лгунья наша Лизка!»
***
– Сколько ты ей в итоге отстегнула? – непринуждённо спросил Чехов, похлопывая по губам белоснежной салфеткой.
– Достаточно, чтобы та молчала, – ответила Мария, нарезая ржаной хлеб маленьким ножичком. – На импортные осенние сапожки точно хватит.
– Ох, сапожки! – закатил глаза профессор и отхлебнул дымящийся суп из деревянной расписной ложки. – У баб только одно на уме. Нет бы отложить на чёрный день или на образование ребятишкам. Или, на худой конец, книгу полезную купить или театр посетить!
– Платон, некогда простым труженицам книжки читать да по театрам разгуливать. У них, вон, крыша давно протекает да старые сапоги сильно износились… У неё муж, между тем, на заработках на другом конце республики, так что выплат не дождёшься. Ну вот о чём ты говоришь? Хорошо, что я пошла с ней договариваться, а не ты. Интеллигент в пятом колене.
– Ой, как будто я не догадываюсь, чем нынче живёт пролетариат! – деловито бросил Чехов и щедро зачерпнул ложечку сметанки. – Деньги большим трудом достаются, я и без тебя знаю! Как и образованность, между прочим.
– Ты бы лучше со своей Катериной разъяснительную беседу провёл, – лихо отрезала Мария и, наполнив хлебницу доверху, села напротив брата. – Это ведь она дала племяннику адрес Котовой. А зачем ей это, а? Что она знает, Платон?
– Она знает ровным счётом то, что должна знать. Не суетись ты так! Мы же его, считай, опередили.
– Как это не суетиться?! – встрепенулась Мария. – Как ты вообще можешь быть так спокоен! Он же был в шаге от тебя. Ты же сам говорил, что нельзя допустить, чтобы мальчик всю правду узнал от кого-то другого!
– И вот что бы он узнал? – Чехов хмуро бросил ложку о края тарелки. – То, что не Ирина посадила эту несчастную черёмуху, а я? И что? Это преступление какое-то?
– От этой черёмухи он ведь что угодно мог узнать… – взволнованно молвила Мария, отведя глаза в сторону и сомкнув губы. Через мгновение она задумчиво добавила: – Если, конечно, это тот, кого мы ищем.
– Я позаботился обо всём, – уверенно сказал мужчина и строго взглянул на сестру. – Не разводи панику, Мария. Сейчас как никогда стоит сохранять спокойствие и уверенность в следующем шаге. Вспомни, как пару лет назад я слёг с гипертоническим кризом из-за твоей разведки в «логово врага». Ты и Катерину тогда извела своими дурацкими подозрениями!
– Извела? Скажешь тоже! – воскликнула женщина и с обидой кинула полотенце перед собой. – Эту даму ничем не пробьёшь! А я даже и не пыталась это сделать, я просто хотела поговорить с ней и выяснить, что между вами происходит. Как женщина с женщиной! Ведь чуяло моё сердце…
– Угу, зато потом она вцепилась мне в грудь, как дикая кошка, приняв тебя не за мою сестру, а за супругу! Это же как надо было во вкус войти, чтобы так искусно задурить голову? И вообще, не забывай, что с твоей подачи я обратил на неё внимание. Сначала как на человека. А уже потом как на женщину.
– Во-первых, ты сам скрываешь, что я – твоя сестра! – с обидой выдала Мария. – Как ты сам тогда сказал: «Для чистоты эксперимента!» Тьфу, тошно уже в этом всём участвовать… Это не эксперимент, а бесстыжая игра какая-то. Во-вторых, я лишь сказала, что Катерина должна указать тебе на нужного человека. Если верить трактовке карт. Тебе не обязательно было заводить с ней отношения втайне от меня!
– Ну, это уже мне решать, дорогая. Я уже не просто младший братец, которого надо опекать, а взрослый серьёзный мужчина. Да и вы меня чуть обе в могилу не свели! Одна – своей ревностью, другая – благими намереньями! Знаешь, куда дороженька-то выстлана, а? И не хочешь, не участвуй! Уйдёшь в шаге от такой долгожданной победы, а потом ведь назад проситься будешь… Но знай, что потом я тебя обратно не впущу!
– Ты что, меня пугать вздумал? – крикнула Мария, с укором взглянув на профессора. – Да я не из-за тебя живу здесь, дурень! Была б моя воля – давно бы развернулась и ушла! Мне Анечку с Тасей жалко! Они же мои родные люди…
– Не начинай, Маша, не начинай, ради Бога... – вдруг засуетился Чехов, нервно комкая салфетку в руках. Его глаза рассеянно забегали, а пальцы левой руки потянулись к верхней пуговке тугого воротника. Он поморщился в тщетных попытках её расстегнуть. Небритые щёки побагровели, а на лбу выступила испарина. Профессору явно хотелось закончить эту словесную перепалку.
– А ты знаешь, что Тася выходит замуж? – тихонько проговорила Мария, не глядя на Чехова. Казалось, она была выдержана и спокойна. На её румяном лице не осталось и следа от недавней бури негодования. Лишь пальцы нервно теребили кружево на кухонной прихватке.
– Что?! – громко переспросил профессор и его левая рука безвольно упала на стол. Нервная оторопь пробежала по лицу, которое охватило удивление вперемешку с ужасом. – Тася… выходит… замуж?! Когда? Маша, когда?!
– Да, твоя единственная дочь выходит замуж! – с вызовом бросила женщина, повернувшись к профессору. – Через месяц, Платон. Через месяц.
– Тааак… – Чехов предпринял очередную попытку расстегнуть пуговку, только правой рукой, с силой сжав зубы и приподняв подбородок. – Недолго блаженный покой баюкал мое сердце! Дай-ка я угадаю имя будущего зятя… – В нетерпении профессор вырвал из воротничка ненавистную пуговицу и бросил её на стол, чем вызвал лишь новую вспышку возмущения со стороны сестры:
– Пришивать сам будешь!
– Сашенька? – с победной улыбкой, похожей на оскал, выдал он, поправляя воротник. – Ну что, я прав? Ведь у моей единственной дочери больше нет претендентов на руку и сердце?
– Да, Платон. Это Александр.
– Хоть в чём-то она отличается завидным постоянством! – хлопнув в ладоши, съязвил профессор. Он поднялся со стула, с силой двинув его назад, и заострённые деревянные ножки с противным скрипом проехали по паркету.
– Ты бы хоть ей телеграммку отправил! – крикнула ему вслед Мария, прижимая к груди прихватку. – И не с сарказмом или насмешками, а с поздравлением!
– Боже мой, как я мог этого допустить?! – Чехов развернулся к сестре и его глаза переполнились отчаяньем и страхом. – Как ты могла этого допустить? Ты же всё это время переписывалась с ней и молчала о том, что она собирается поломать себе жизнь?! Во второй раз…
– Платон! Перестань драматизировать! – Мария схватила графин с минеральной водой и щедро плеснула в стакан: – На вот, выпей и успокойся! Я сама только вчера узнала об этой новости из её последнего письма. Да и зачем ты на Сашу наговариваешь? То, что ты его невзлюбил – ещё не говорит о том, что он сломает жизнь твоей дочери.
– Один раз уже сломал! – выпалил Чехов и плюхнулся на стул. Он схватил стакан и одним глотком выпил половину. – И я разбираюсь в людях! В отличие от тебя, сердобольной. Ты всегда привечала в нашем доме всех убогих и обиженных судьбой. Я, когда его увидел, сразу понял – он самозванец и повеса! Ты что, не помнишь, какими глазищами он смотрел на антиквариат и мебель, а? Я первые ночи глаз не мог сомкнуть, всё боялся, что он обнесёт наш родительский дом. А сам без роду и без плени, ни кола ни двора… Ты видела хоть раз его семью? Нет! Да потому что они кочевые цыгане! Карманники и пьяницы, коих гонят отовсюду!
– Она его любит! Для тебя это разве ничего не значит? – пыталась отбиться от горячих речей брата Мария.
– А он её нет! – Чехов стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула сестра и возмущённо зазвенела посуда. – Может тебе ещё напомнить, как он перед первой свадьбой испарился? И как Тася с ног сбилась, пока его искала по каталажкам, лечебницам и приютам для бездомных? А я ведь тогда оказался прав! Только меня слушать никто не захотел… Видите ли, я слишком предвзято относился к его персоне!
– Платон, ты же знаешь, что он примкнул к труппе бродячих артистов в Крыму, чтобы заработать денег на свадьбу! Ты же сам тогда поставил ему условие, дабы он не являлся на порог без гроша в кармане! И его арестовали за отсутствие документов…
– За отсутствие мозгов! Честный и благородный, а главное, образованный человек никогда в жизни не пойдёт рука об руку с этими попрошайками, которые нагло вымогают трудом и потом заработанные деньги у наивных граждан. Мне просто стыдно родниться с таким человеком!
– У него же такой талант! Ты слышал, как чисто и красиво он поёт?!
– Боже мой, ты себя слышишь?! Какой талант? Ты хоть знаешь определение этого слова, милая моя? Этим скабрезным воплем, которым обладает этот человек, себя-то не прокормишь, не то, что семью! Нет, я против! Я не могу снова допустить этой страшной ошибки…
– Она писала, что Саша устроился в филармонию и будет петь в ансамбле. На первых позициях, между прочим. Это же завидное постоянство и хоть какой никакой, но честный труд!
– В филармонию! Ха, посмотрите-ка на него! Как эту дворняжку вообще взяли в такое культурное заведение без музыкального образования?! Ну ничего, скоро они поймут, кого приютили, и вышвырнут его из своих рядов. Вот увидишь…
– Зря ты так, Платон, – покачав головой, заключила Мария. – Ты с Тасей так никогда не помиришься… А ей бы так этого хотелось.
– Не верю! – грубо отрезал профессор и обиженно отвернулся, закинув ногу на ногу. – Она до сих пор винит меня в том, что случилось с Анной. И ты это прекрасно знаешь! Сколько я предпринимал попыток наладить с ней отношения? Десять, двадцать?.. И всё было впустую…
– Начни с себя, дорогой. Ты же укоренился в своём нелестном мнении о людях. Помирись хотя бы с её будущем мужем, сделай первый шаг к нему…
– Нет! Тому не бывать! Не будет он её мужем и точка! – Чехов сорвался на хриплый крик и закашлялся. Мария тут же дрожащими руками подлила воды в полупустой стакан и осторожно подвинула его к ладони брата. Тот, немного помолчав и потерев вспотевшую шею, сказал: – Я всегда желал ей лучшей судьбы… Растил как умную, воспитанную, добрую и справедливую девушку с благородными манерами. Которая… уважает свою семью и чтит наши традиции. Которая любит искусство и… людей! Но я никогда не мог даже представить, что её выбор падёт на этого…
– Платон, выбирай, пожалуйста, слова…
– …никчёмного человека! Вот что ею правит, скажи?! Гуманизм, жалость, преданность? Глупость?! Нет, я никогда не был бы против артиста или музыканта, доцента или экономиста… Да, на худой конец, принял бы даже пролетарского офицера, который старше её много лет! Главное, чтобы у её избранника была семья, пускай не особо респектабельная и небогатая. Но, по крайне мере, семья советских тружеников! Или учителей. А ещё лучше – врачей или архитекторов… Чтобы был хороший пример для подражания. Дабы брачный союз держался на прочном фундаменте семейных традиций. Чтобы кровь свою не портить, понимаешь? Нет, нет, я вовсе не сноб! И не социально брезгливый человек. Но, пожалуйста, пускай мою дочь коснётся другая рука, а не цепкая ладонь этого лодыря и полукровки.
– Твою дочь коснулась сама любовь! Это ведь настолько светлое и чистое чувство, что всё другое – совершенно не важно! – ворковала Мария, сложив свои пухлые ладошки вместе, аки херувим. – И всё же я надеюсь на твоё благоразумие, Платон!
– Постой… – внезапно хмурый лик Чехова озарила загадочная улыбка, и он медленно повернулся к сестре. – Ты же можешь их… ну, разлучить? Навсегда?
– Побойся Бога, дурень! – благодать тут же сошла с лица Марии, и она сердито выругалась.
– Я советский человек, Маша. Я не верю в Бога. Не отказывайся так сразу, подумай! Слышишь меня?
– Я даже думать об этом боюсь! – вскочив с места, воскликнула женщина. – А ты?! Сердца у тебя нету! Знаешь, какую беду я на себя накликаю, если исполню твой дурацкий каприз? Да меня же распнут при жизни! Нельзя разлучать двух людей, искренне любящих друг друга! Даже не проси… – Мария, резко развернувшись, направилась к выходу торопливой походкой.
– Маша, ты моя последняя надежда! – умоляюще закричал ей вслед Чехов – Мария, вернись! Тася испортит себе жизнь с этим доходягой! Как же вы не понимаете…– Чехов схватился за голову обеими ладонями и с силой зажмурился, покачиваясь из стороны в сторону. Его губы горячо и неистово шептали слова сожалений и проклятий, пока в горле совсем не пересохло. Он схватился за графин и вылил остатки воды в стакан, прошептав:
– Жаль, что это не самогон…
– О, посмотрите-ка, дурнина наливает себе из графина! – послышался ехидный голосок со стороны маленькой кухоньки.
– Что ты сказала?! – подпрыгнул Чехов и с яростью глянул в сторону сестры: – Не забывай, что мне далеко не семнадцать!
– Вот именно! Не будешь кидаться стаканами в старшую сестру. – грозно заявила Мария, и её голова показалась в арочном проёме. – Да и негоже вести себя как обиженный мальчуган… Ах да, вам подлить ещё водички?
– Пожалуй, ядку мне подлейте! Чтоб не мучился здесь с вами, милосердными! – с сарказмом выдал профессор, прищурившись и поджав сухие губы. Затем он поднял стакан воды, будто намереваясь произнести торжественный тост и, запрокинув голову, выпил его залпом. – Всё! Теперь я готов писать завещание… Сестра, тащи сюда бумагу и перо, покуда не начал действовать яд!
Мария лишь устало качнула головой, усмехнувшись:
– Ей-богу, театр одного актёра… И зачем меня наградили таким горделивым братцем?!
Затем она скрылась из виду, сердито загремев посудой в мойке. Чехов остался наедине с опустошенным стаканом, который хотелось разбить вдребезги. Желательно о голову будущего зятя. Но он учтиво сдерживался, меча злобные взгляды по сторонам, будто в поисках мишени. Вдобавок, тот опасался получить нагоняй от без того раздражённой Марии, которая бы силой заставила брата на коленях собирать мелкие осколки с ковра. Голыми руками.
– Ну ничего, вы у меня ещё попляшете, товарищи лицедеи! – медленно проговорил он и аккуратно поставил стакан на край обеденного стола, стиснув зубы и сжав кулаки. – Я непременно посмеюсь последним.
