– Ей-богу, фантазёры! – поддержала девушку Таня. – Правильно моя бабушка говорила: мужики сплетничают похуже нас! И откуда только в ваших бедовых головах такие домыслы берутся?
По аудитории пробежало недовольное улюлюканье, после которого юноши и девушки ещё немного подискутировали между собой. Девчата активно отстаивали свою позицию, защищая старосту и по совместительству их верную подругу. А парни пытались свести всё в шутку, кто втихаря, а кто в открытую посмеиваясь над серьёзными одногруппницами. Даже погружённый в изучение параграфа Гера поднял голову от учебника и принялся слушать обе стороны, как присяжный в суде. Покачав головой, он подумал: «Уже второй месяц учимся бок о бок в институте, но меня не покидает ощущение, словно каждый раз я магическим образом оказываюсь за школьной партой. Стоит только остаться без преподавателя…»
– Вот правильно мой дедушка мне говорил: женщины даже в самой невинной шутке увидят угрозу! – громко подытожил Юра. – Девчат, ну мы же шутим так, скажите? И вообще: никаких свиданок до сессии! Это уже я вам говорю, вместо старосты!
– А после сессии можно? – в один голос спросили несколько юношей, после чего разразились дружным смехом.
– Ой, даже нужно! Ну что вы, как дети малые? – с улыбкой подхватил Степан, и в аудитории послышались восхищённые аплодисменты, под которые Стёпа встал и сделал поклон. Насупленные девушки лишь отвернулись от них, покачав головами, увенчанными крупными косами.
– Так, товарищи, а я не понял: мы будем заниматься в аудитории или прогуляемся до студенческой аллейки? – спросил Гриша, который во время бурной дискуссии бесстрашно дремал на передней парте. – На свежем воздухе думается лучше, не находите?
– Айда в парк! У меня там сегодня сеструха работает, возьмём у неё сливочный пломбир на всех меньше чем за рупь! – радостно прокричал Коля ребятам. Те охотно подержали его, вскакивая со своих мест. Внезапно Германа осенило: «Я же могу пойти к Котовой. Прямо сейчас! Если не буду медлить, то успею туда и обратно!» Когда аудитория понемногу опустела, Гера достал свой портфель и начал вытряхивать всё его содержимое на парту перед собой. «Где же адрес? Он должен быть где-то тут, в тетрадях…»
– А ты чего с ними не пошёл? Не любишь мороженое? – обратилась к нему Татьяна.
– Почему же? Люблю! – с улыбкой ответил Гера. – Но первым делом учёба, а уж потом и сладости!
– Ах, вот оно что! – засмеялась девушка и радостно пропела: – «Первым делом, первым делом – самолёты, ну, а девушки? А девушки – потом!» Знаешь, иногда мне кажется, что ты из наших ребят самый… взрослый, – подперев кулачком маленький подбородок, сказала Таня. В её карих глазах читалось девичье любопытство, от которого Гера поначалу смутился.
– Сочту за комплимент, Татьян. Правда, у нас на курсе есть ребята гораздо старше меня.
– Есть, не спорю. Но ты видел, как они себя ведут? Оголтелые какие-то, на уме только мороженое и свиданки. И шутки у них глупые какие-то! Вот ты тоже считаешь, что Люба может пойти на свидание с таким, как Васька Лошагин?
– Честно говоря, я не знаю. Вася не такой уж и плохой человек, на первый взгляд…
– А вы знали, что он круглый сирота? – вдруг вмешалась в разговор доселе молчавшая Маша. – После войны совсем один остался. У него всю семью вроде как при нём же немцы расстреляли… Им изба нужна была, и эти изверги решили так от людей избавиться. Как от скотины.
– Господи, как страшно, – тихонько пролепетала Таня, прикрыв рот ладошкой. – А… ты откуда это знаешь? А я-то всё думаю, почему он такой… недружелюбный. Прямо как волчонок. И всегда смотрит так, исподлобья…
– Угадайте, от кого? От Любови нашей! Мне кажется, что после этого откровения она ещё сильнее в него втрескалась… Только тссс! Никому! – Маша с силой прижала указательный палец к пухлым губам и выразительно глянула на Геру и Таню. Те лишь опасливо переглянулись и закивали. – Наверное, только слепой не заметил, что он ей сразу приглянулся.
– Да ты что?! Она мне никогда об этом не говорила! – Казалось, Таня была удивлена. А Гера лишь задумчиво опустил глаза и прикусил нижнюю губу. «Ну вот, мои самые страшные догадки сбылись… Надо бы Лёне сказать».
– Ой, да она мне тоже не говорила, пока я её не прижала к стенке. Я сразу заметила, как она на него смотрит… Прямо как Татьяна Ларина, своим овечьим взглядом. Только вот Лошагин – ни разу не Онегин! А скорее Грушницкий!
– Да ладно тебе, Маш. Он же… сирота.
– Вот! И ты его начала жалеть, Танька! А я что, я не запрещаю вам этого делать. Просто для меня он – как закрытая книга на замочке. А ключика от него нет ни у кого. И никак по обложке не догадаться, что же в ней окажется: любовный роман, скучный учебник по механике или страшная мистика!
– Как ящик Пандоры, – отозвался Гера, который начал собирать свои вещи обратно в портфель. Заветного адреса он так и не нашёл.
– Точнее и не придумаешь, Гер! – закивала Маша и вздохнула. – Когда женщина вдруг вбивает себе в голову, что мужчину нужно спасать, то всё – пиши пропало! Никогда из этого ничего хорошего не выходило. Тем более Василий выпивает. Ладно сейчас, покуда молодой. Просто балуется. А что будет дальше, если пристрастится?
– А от чего его спасать-то? – спросила Таня, наклонившись к подруге.
– От одиночества! И от чувства вины. Он же единственный выжил при расстреле…
– Ой, а как же он выжил-то? Немцы его, что ли, пощадили? – дрожащим голосом спросила Таня. Герман тоже с интересом посмотрел на Машу в ожидании ответа.
– Эти нелюди? Пощадили? Ой, Танька, наивная ты… Среди убитых сестра его старшая была с ребёнком на руках. Так они даже её с новорождённым не пощадили. Мне самой страшно об этом рассказывать, но со слов Любы, на Лошагина отец завалился, когда пулю схлопотал, и заслонил его своим телом. Немцы подумали, что всех убили и вышли из избы. Чтобы мешки притащить для тел. Василий-то и выскользнул в окно и дал дёру в ближайший лес. А там он уже прибился к отряду партизан.
– Сколько ему было? – спросил Герман. Сердце его сжалось. Он сразу вспомнил Машеньку.
– Я не знаю точно… Лет девять, наверное.
– Какая жуткая история, – поёжилась Таня. – Война никого не щадит. А у Василия теперь такая травма на всю жизнь… Такое пережить, да ещё и в столь юном возрасте. Бедный.
– Война – это травма для всех. И на всю жизнь, – громко вздохнув, отозвалась Маша, и все трое разом затихли. Девушки устремили задумчивые взоры в окно, а Герман обронил взгляд на пустую парту. Он сразу вспомнил отца, который хоть и вернулся с войны, но сгорел очень быстро, как спичка. Которую зажгли на фронте, чтобы осветить путь другим. Гера и не знал, что бы с ним случилось, если бы на его глазах убили дорогих ему людей. Он даже страшился это представить… В тот момент он проникся сочувствием к Василию. И уважением к его мужеству и силе духа. «Любашу можно понять. Наверное, поначалу жалость и любовь порой можно спутать. Но вот красива и чиста ли его душа? Не озлобился ли он после лишений войны? Не оставил ли он себя там, в избе, полной убитых родных? Вот это вопрос… Да, всё-таки они очень разные с Лёнькой. Надеюсь, что Люба сделает правильный выбор. По сердцу».
– Ладно, девчат, я пойду, – тихонько, не желая нарушить священную тишину, произнёс Гера. – Надо бы ещё в общежитие забежать, учебники там оставить, да к следующему занятию подготовиться.
– Только смотри, никому не говори, о чём сегодня узнал! – сказала Маша, положив ладони на его парту. – Люба сказала, что тебе можно доверять.
– Можете на меня положиться, – подмигнул Гера и покинул аудиторию, провожаемый внимательными взглядами девчонок. Как только за ним закрылась дверь, они принялись с новой силой обсуждать чувства подруги к одногруппнику. А Гера в это время поспешил в общежитие за адресом, который дала ему тётушка. «А вдруг я не застану Котову там? Эх, плохие мысли в сторону! Не время сдаваться раньше боя».
Приближаясь к нужному дому, Герман чуть сбавил быстрый уверенный шаг. Он в последний раз сверился с адресом, написанным рукой тётушки, и спрятал бумажку в глубокий карман расстёгнутого пальто. Его начали одолевать сомнения и тревога, он несколько раз обернулся, будто в поисках подсказки или отступного пути. Или в поисках добродушного старика с костылём, который подбодрит его? Но его блуждающий взгляд наткнулся лишь на пару пожилых женщин, идущих вдалеке, да на котов, крадущихся из дальних домиков. По дороге он успел придумать легенду, с которой явится в дом к Ирине. Но почему-то именно сейчас она показалась Гере нелепой выдумкой, в которую вряд ли кто-то поверит. Он остановился в нескольких метрах от одноэтажного домика с черепичной крышей, не решаясь подойти ближе и заглянуть в низкие оконца. Свежая штукатурка персикового цвета придавала домику аккуратный и ухоженный вид, хоть и кое-где были видны неровности от шпаклёвки. Белые занавески скрывали обстановку в доме и жильцов, затаившихся в нём. «Хм, а есть ли кто дома? Не видно даже света…» Правой ноги юноши кто-то мягко коснулся, и Гера дёрнулся. Большой рыжий кот ластился к нему, хрипло мяукая и обвивая ногу пышным дёргающимся хвостом. Его ярко-жёлтые глаза смотрели на Германа с доверием и ожиданием. Юноша присел на корточки и коснулся ладонью маленькой пушистой головы, приговаривая:
– Мне нечем тебя покормить, котофей. А жаль. Похоже, ты сильно голоден?
Кот лишь уткнулся своим холодным мокрым носом в ладонь, обнюхав её, и затем отстранился, подставив свой полосатый бок для поглаживаний. Герман не смог удержаться и, выставив вперёд другую руку, начал гладить ласковую животинку. И тут, откуда ни возьмись, к Герману устремились другие кошачьи жители улицы, поднимая свои длинные хвосты и семеня мягкими лапками по пыльной дорожке. Они окружили юношу, водя по воздуху своими аккуратными треугольными носиками и настойчиво мяукая. Одни ставили передние лапы на его колени, заглядывая в его улыбающиеся глаза, другие тёрлись боками о спину, оставляя на тёмно-сером пальто светлые клоки кошачьей шерсти.
– Эй, товарищи, я сдаюсь! – смеясь, отвечал Гера, поднимая руки вверх. – Я бы с радостью вас всех угостил, но могу только погладить! Давайте по очереди, у меня ведь две руки!
Неожиданно со стороны дома, к которому недавно был прикован взор юноши, послышалось настойчивое «кыса-кыса-кыса». Гера поднял голову и спрятал улыбку. На крыльцо вышла женщина в тёмном переднике и в потёртом синем платке. В руках у неё были две жестяные миски. Разом все кошки и коты помчались к ней, толкаясь на бегу и перепрыгивая друг через друга. Гера выпрямился и вгляделся в незнакомку: на вид ей было за тридцать, из-под платка выбивались рыжие пряди, а загорелое широкое лицо покрывала заметная даже издалека россыпь веснушек. «Может ли это быть Котова? Не похоже. А вдруг?» Женщина неуклюже спустилась со ступенек и поставила миски с едой и водой в траву у клумбы с астрами. Затем она выпрямилась и устремила свой взгляд на Германа, вытирая руки о передник. Он тут же кивнул ей и слегка улыбнулся.
– Ты чей будешь? Я тебя тут раньше не видала, – прищурившись, крикнула она ему. Голос показался Герману грубоватым и низким, и он успел подумать, что ей явно больше тридцати. «Либо она приболела».
– Эээ, здравствуйте! Я тут не живу! – Гера двинулся по направлению к женщине. – Я ищу Котову Ирину. Вы не подскажете, она ведь тут живёт?
– А она тебе зачем понадобилась? – незнакомка пристально разглядывала юношу своими серыми глазами, окружёнными белёсыми ресницами.
– Вы знаете, она училась в том же институте, в котором сейчас учусь я… – замявшись, начал Гера, на ходу подбирая слова.
– Она уже как годов шесть назад его окончила. Если, конечно, речь идёт о педагогическом.
«Значит, живёт».
– Да, вы правы! Дело в том, что во время обучения, то есть в последние годы, она посадила в университетском дворе черёмуху, верно?
– Ну, может и посадила… Я уже и не вспомню, – пожала плечами женщина. – Так зачем она тебе понадобилась?
– Понимаете, её дерево хотят срубить! Руководство института решило заасфальтировать наш двор и поставить там лавочки для студентов. Да, дело благое. Но мы так успели полюбить эту черёмуху… Она стала главным украшением нашего двора! И было бы…
– Хм, странность какая, – перебив Геру, задумчиво молвила незнакомка. – Чем дерево кому помешало? Тем более его можно обнести вокруг асфальтом и сохранить. И так зелени в городе после войны осталось мало, а им всё рубить да рубить охота. Наоборот, сажать надо!
– Вот! И мы об этом подумали! Но наш упёртый завхоз решил, что легче деревце убрать, чем возиться с ним. Тем более за шесть лет оно сильно разрослось, и ему надоело его обрезать по осени. И поэтому мы решили сплотиться несколькими курсами и собрать подписи тех, кто был за то, чтобы оставить черёмуху. И я подумал, что подпись Ирины, которая, собственно, и высадила её, будет очень кстати! Мне кажется, она должна знать о судьбе своей подопечной. Ведь она иногда приходит к ней?
– Так, а давай-ка я за неё распишусь, – деловито бросила женщина и взяла края своего передника, наспех вытирая крупные веснушчатые ладони. – Её подпись не такая уж заковыристая, делов-то. Ради такого благого дела я на всё готова.
– Вы знаете… – Герман оторопел от напора незнакомки, сделав полшага назад. – А могу я всё же поговорить с Ириной? Понимаете, дело серьёзное и будет нужна её личная подпись, а не чужая… Завхоз ведь будет сверять её с документами.
– Да как ты с ней поговоришь, братец? – всплеснула руками незнакомка. – Уехала Иринка. Замуж вышла три года назад да укатила.
– А далеко?
– Далеко. Считай, на другой берег Каркинитского залива. В Одессу!
– Значит, я опоздал… – тихонько проговорил Герман и опустил голову. Рыжеволосая незнакомка ещё больше прищурилась, всматриваясь в разочарованный лик юноши. На её смуглое лицо упала тень недоверия.
– Так тебе нужна подпись или нет? – вдруг с вызовом спросила женщина, скрестив руки на груди и выставив вперёд левую ногу. – И точно ли ты сюда за подписью явился, а не за сестрой? Уж что-то больно подозрительную историю с этой черёмухой ты выдумал.
– Если вы мне не верите, я могу показать вам студенческий билет. Я действительно учусь в Крымском педагогическом институте имени Фрунзе. Который оканчивала и ваша сестра.
– А ты мне, хлопец, не билет свой покажи, а документ, в котором Иринка должна свою подпись поставить. – Незнакомка уверенной поступью двинулась к Герману. Тот осторожно сделал шаг назад, вскинув голову и выпрямившись как струна. Хоть сердце его тревожно забилось, но он был готов к атаке.
– У меня нет его с собой, – мотнул головой Герман и быстро сглотнул. В горле резко пересохло, но он старался не выдать волнения. – Я специально шёл поговорить с Ириной. Документ на подпись находится в институте. У старосты группы.
Незнакомка не спешила отвечать. Она медленно, но верно наступала на юношу. Не моргая, она сверлила Германа недоверчивым и цепким взглядом, под натиском которого он чувствовал себя пойманным на лжи, как мальчишка. Спустя мгновенье она скользнула глазами по бледным ладоням Геры, которые вцепились в потрёпанную ручку старого портфеля. Затем её белёсые ресницы вспорхнули вверх, и взгляд остановился на его открытой шее с вкраплением маленьких родинок.
По аудитории пробежало недовольное улюлюканье, после которого юноши и девушки ещё немного подискутировали между собой. Девчата активно отстаивали свою позицию, защищая старосту и по совместительству их верную подругу. А парни пытались свести всё в шутку, кто втихаря, а кто в открытую посмеиваясь над серьёзными одногруппницами. Даже погружённый в изучение параграфа Гера поднял голову от учебника и принялся слушать обе стороны, как присяжный в суде. Покачав головой, он подумал: «Уже второй месяц учимся бок о бок в институте, но меня не покидает ощущение, словно каждый раз я магическим образом оказываюсь за школьной партой. Стоит только остаться без преподавателя…»
– Вот правильно мой дедушка мне говорил: женщины даже в самой невинной шутке увидят угрозу! – громко подытожил Юра. – Девчат, ну мы же шутим так, скажите? И вообще: никаких свиданок до сессии! Это уже я вам говорю, вместо старосты!
– А после сессии можно? – в один голос спросили несколько юношей, после чего разразились дружным смехом.
– Ой, даже нужно! Ну что вы, как дети малые? – с улыбкой подхватил Степан, и в аудитории послышались восхищённые аплодисменты, под которые Стёпа встал и сделал поклон. Насупленные девушки лишь отвернулись от них, покачав головами, увенчанными крупными косами.
– Так, товарищи, а я не понял: мы будем заниматься в аудитории или прогуляемся до студенческой аллейки? – спросил Гриша, который во время бурной дискуссии бесстрашно дремал на передней парте. – На свежем воздухе думается лучше, не находите?
– Айда в парк! У меня там сегодня сеструха работает, возьмём у неё сливочный пломбир на всех меньше чем за рупь! – радостно прокричал Коля ребятам. Те охотно подержали его, вскакивая со своих мест. Внезапно Германа осенило: «Я же могу пойти к Котовой. Прямо сейчас! Если не буду медлить, то успею туда и обратно!» Когда аудитория понемногу опустела, Гера достал свой портфель и начал вытряхивать всё его содержимое на парту перед собой. «Где же адрес? Он должен быть где-то тут, в тетрадях…»
– А ты чего с ними не пошёл? Не любишь мороженое? – обратилась к нему Татьяна.
– Почему же? Люблю! – с улыбкой ответил Гера. – Но первым делом учёба, а уж потом и сладости!
– Ах, вот оно что! – засмеялась девушка и радостно пропела: – «Первым делом, первым делом – самолёты, ну, а девушки? А девушки – потом!» Знаешь, иногда мне кажется, что ты из наших ребят самый… взрослый, – подперев кулачком маленький подбородок, сказала Таня. В её карих глазах читалось девичье любопытство, от которого Гера поначалу смутился.
– Сочту за комплимент, Татьян. Правда, у нас на курсе есть ребята гораздо старше меня.
– Есть, не спорю. Но ты видел, как они себя ведут? Оголтелые какие-то, на уме только мороженое и свиданки. И шутки у них глупые какие-то! Вот ты тоже считаешь, что Люба может пойти на свидание с таким, как Васька Лошагин?
– Честно говоря, я не знаю. Вася не такой уж и плохой человек, на первый взгляд…
– А вы знали, что он круглый сирота? – вдруг вмешалась в разговор доселе молчавшая Маша. – После войны совсем один остался. У него всю семью вроде как при нём же немцы расстреляли… Им изба нужна была, и эти изверги решили так от людей избавиться. Как от скотины.
– Господи, как страшно, – тихонько пролепетала Таня, прикрыв рот ладошкой. – А… ты откуда это знаешь? А я-то всё думаю, почему он такой… недружелюбный. Прямо как волчонок. И всегда смотрит так, исподлобья…
– Угадайте, от кого? От Любови нашей! Мне кажется, что после этого откровения она ещё сильнее в него втрескалась… Только тссс! Никому! – Маша с силой прижала указательный палец к пухлым губам и выразительно глянула на Геру и Таню. Те лишь опасливо переглянулись и закивали. – Наверное, только слепой не заметил, что он ей сразу приглянулся.
– Да ты что?! Она мне никогда об этом не говорила! – Казалось, Таня была удивлена. А Гера лишь задумчиво опустил глаза и прикусил нижнюю губу. «Ну вот, мои самые страшные догадки сбылись… Надо бы Лёне сказать».
– Ой, да она мне тоже не говорила, пока я её не прижала к стенке. Я сразу заметила, как она на него смотрит… Прямо как Татьяна Ларина, своим овечьим взглядом. Только вот Лошагин – ни разу не Онегин! А скорее Грушницкий!
– Да ладно тебе, Маш. Он же… сирота.
– Вот! И ты его начала жалеть, Танька! А я что, я не запрещаю вам этого делать. Просто для меня он – как закрытая книга на замочке. А ключика от него нет ни у кого. И никак по обложке не догадаться, что же в ней окажется: любовный роман, скучный учебник по механике или страшная мистика!
– Как ящик Пандоры, – отозвался Гера, который начал собирать свои вещи обратно в портфель. Заветного адреса он так и не нашёл.
– Точнее и не придумаешь, Гер! – закивала Маша и вздохнула. – Когда женщина вдруг вбивает себе в голову, что мужчину нужно спасать, то всё – пиши пропало! Никогда из этого ничего хорошего не выходило. Тем более Василий выпивает. Ладно сейчас, покуда молодой. Просто балуется. А что будет дальше, если пристрастится?
– А от чего его спасать-то? – спросила Таня, наклонившись к подруге.
– От одиночества! И от чувства вины. Он же единственный выжил при расстреле…
– Ой, а как же он выжил-то? Немцы его, что ли, пощадили? – дрожащим голосом спросила Таня. Герман тоже с интересом посмотрел на Машу в ожидании ответа.
– Эти нелюди? Пощадили? Ой, Танька, наивная ты… Среди убитых сестра его старшая была с ребёнком на руках. Так они даже её с новорождённым не пощадили. Мне самой страшно об этом рассказывать, но со слов Любы, на Лошагина отец завалился, когда пулю схлопотал, и заслонил его своим телом. Немцы подумали, что всех убили и вышли из избы. Чтобы мешки притащить для тел. Василий-то и выскользнул в окно и дал дёру в ближайший лес. А там он уже прибился к отряду партизан.
– Сколько ему было? – спросил Герман. Сердце его сжалось. Он сразу вспомнил Машеньку.
– Я не знаю точно… Лет девять, наверное.
– Какая жуткая история, – поёжилась Таня. – Война никого не щадит. А у Василия теперь такая травма на всю жизнь… Такое пережить, да ещё и в столь юном возрасте. Бедный.
– Война – это травма для всех. И на всю жизнь, – громко вздохнув, отозвалась Маша, и все трое разом затихли. Девушки устремили задумчивые взоры в окно, а Герман обронил взгляд на пустую парту. Он сразу вспомнил отца, который хоть и вернулся с войны, но сгорел очень быстро, как спичка. Которую зажгли на фронте, чтобы осветить путь другим. Гера и не знал, что бы с ним случилось, если бы на его глазах убили дорогих ему людей. Он даже страшился это представить… В тот момент он проникся сочувствием к Василию. И уважением к его мужеству и силе духа. «Любашу можно понять. Наверное, поначалу жалость и любовь порой можно спутать. Но вот красива и чиста ли его душа? Не озлобился ли он после лишений войны? Не оставил ли он себя там, в избе, полной убитых родных? Вот это вопрос… Да, всё-таки они очень разные с Лёнькой. Надеюсь, что Люба сделает правильный выбор. По сердцу».
– Ладно, девчат, я пойду, – тихонько, не желая нарушить священную тишину, произнёс Гера. – Надо бы ещё в общежитие забежать, учебники там оставить, да к следующему занятию подготовиться.
– Только смотри, никому не говори, о чём сегодня узнал! – сказала Маша, положив ладони на его парту. – Люба сказала, что тебе можно доверять.
– Можете на меня положиться, – подмигнул Гера и покинул аудиторию, провожаемый внимательными взглядами девчонок. Как только за ним закрылась дверь, они принялись с новой силой обсуждать чувства подруги к одногруппнику. А Гера в это время поспешил в общежитие за адресом, который дала ему тётушка. «А вдруг я не застану Котову там? Эх, плохие мысли в сторону! Не время сдаваться раньше боя».
***
Приближаясь к нужному дому, Герман чуть сбавил быстрый уверенный шаг. Он в последний раз сверился с адресом, написанным рукой тётушки, и спрятал бумажку в глубокий карман расстёгнутого пальто. Его начали одолевать сомнения и тревога, он несколько раз обернулся, будто в поисках подсказки или отступного пути. Или в поисках добродушного старика с костылём, который подбодрит его? Но его блуждающий взгляд наткнулся лишь на пару пожилых женщин, идущих вдалеке, да на котов, крадущихся из дальних домиков. По дороге он успел придумать легенду, с которой явится в дом к Ирине. Но почему-то именно сейчас она показалась Гере нелепой выдумкой, в которую вряд ли кто-то поверит. Он остановился в нескольких метрах от одноэтажного домика с черепичной крышей, не решаясь подойти ближе и заглянуть в низкие оконца. Свежая штукатурка персикового цвета придавала домику аккуратный и ухоженный вид, хоть и кое-где были видны неровности от шпаклёвки. Белые занавески скрывали обстановку в доме и жильцов, затаившихся в нём. «Хм, а есть ли кто дома? Не видно даже света…» Правой ноги юноши кто-то мягко коснулся, и Гера дёрнулся. Большой рыжий кот ластился к нему, хрипло мяукая и обвивая ногу пышным дёргающимся хвостом. Его ярко-жёлтые глаза смотрели на Германа с доверием и ожиданием. Юноша присел на корточки и коснулся ладонью маленькой пушистой головы, приговаривая:
– Мне нечем тебя покормить, котофей. А жаль. Похоже, ты сильно голоден?
Кот лишь уткнулся своим холодным мокрым носом в ладонь, обнюхав её, и затем отстранился, подставив свой полосатый бок для поглаживаний. Герман не смог удержаться и, выставив вперёд другую руку, начал гладить ласковую животинку. И тут, откуда ни возьмись, к Герману устремились другие кошачьи жители улицы, поднимая свои длинные хвосты и семеня мягкими лапками по пыльной дорожке. Они окружили юношу, водя по воздуху своими аккуратными треугольными носиками и настойчиво мяукая. Одни ставили передние лапы на его колени, заглядывая в его улыбающиеся глаза, другие тёрлись боками о спину, оставляя на тёмно-сером пальто светлые клоки кошачьей шерсти.
– Эй, товарищи, я сдаюсь! – смеясь, отвечал Гера, поднимая руки вверх. – Я бы с радостью вас всех угостил, но могу только погладить! Давайте по очереди, у меня ведь две руки!
Неожиданно со стороны дома, к которому недавно был прикован взор юноши, послышалось настойчивое «кыса-кыса-кыса». Гера поднял голову и спрятал улыбку. На крыльцо вышла женщина в тёмном переднике и в потёртом синем платке. В руках у неё были две жестяные миски. Разом все кошки и коты помчались к ней, толкаясь на бегу и перепрыгивая друг через друга. Гера выпрямился и вгляделся в незнакомку: на вид ей было за тридцать, из-под платка выбивались рыжие пряди, а загорелое широкое лицо покрывала заметная даже издалека россыпь веснушек. «Может ли это быть Котова? Не похоже. А вдруг?» Женщина неуклюже спустилась со ступенек и поставила миски с едой и водой в траву у клумбы с астрами. Затем она выпрямилась и устремила свой взгляд на Германа, вытирая руки о передник. Он тут же кивнул ей и слегка улыбнулся.
– Ты чей будешь? Я тебя тут раньше не видала, – прищурившись, крикнула она ему. Голос показался Герману грубоватым и низким, и он успел подумать, что ей явно больше тридцати. «Либо она приболела».
– Эээ, здравствуйте! Я тут не живу! – Гера двинулся по направлению к женщине. – Я ищу Котову Ирину. Вы не подскажете, она ведь тут живёт?
– А она тебе зачем понадобилась? – незнакомка пристально разглядывала юношу своими серыми глазами, окружёнными белёсыми ресницами.
– Вы знаете, она училась в том же институте, в котором сейчас учусь я… – замявшись, начал Гера, на ходу подбирая слова.
– Она уже как годов шесть назад его окончила. Если, конечно, речь идёт о педагогическом.
«Значит, живёт».
– Да, вы правы! Дело в том, что во время обучения, то есть в последние годы, она посадила в университетском дворе черёмуху, верно?
– Ну, может и посадила… Я уже и не вспомню, – пожала плечами женщина. – Так зачем она тебе понадобилась?
– Понимаете, её дерево хотят срубить! Руководство института решило заасфальтировать наш двор и поставить там лавочки для студентов. Да, дело благое. Но мы так успели полюбить эту черёмуху… Она стала главным украшением нашего двора! И было бы…
– Хм, странность какая, – перебив Геру, задумчиво молвила незнакомка. – Чем дерево кому помешало? Тем более его можно обнести вокруг асфальтом и сохранить. И так зелени в городе после войны осталось мало, а им всё рубить да рубить охота. Наоборот, сажать надо!
– Вот! И мы об этом подумали! Но наш упёртый завхоз решил, что легче деревце убрать, чем возиться с ним. Тем более за шесть лет оно сильно разрослось, и ему надоело его обрезать по осени. И поэтому мы решили сплотиться несколькими курсами и собрать подписи тех, кто был за то, чтобы оставить черёмуху. И я подумал, что подпись Ирины, которая, собственно, и высадила её, будет очень кстати! Мне кажется, она должна знать о судьбе своей подопечной. Ведь она иногда приходит к ней?
– Так, а давай-ка я за неё распишусь, – деловито бросила женщина и взяла края своего передника, наспех вытирая крупные веснушчатые ладони. – Её подпись не такая уж заковыристая, делов-то. Ради такого благого дела я на всё готова.
– Вы знаете… – Герман оторопел от напора незнакомки, сделав полшага назад. – А могу я всё же поговорить с Ириной? Понимаете, дело серьёзное и будет нужна её личная подпись, а не чужая… Завхоз ведь будет сверять её с документами.
– Да как ты с ней поговоришь, братец? – всплеснула руками незнакомка. – Уехала Иринка. Замуж вышла три года назад да укатила.
– А далеко?
– Далеко. Считай, на другой берег Каркинитского залива. В Одессу!
– Значит, я опоздал… – тихонько проговорил Герман и опустил голову. Рыжеволосая незнакомка ещё больше прищурилась, всматриваясь в разочарованный лик юноши. На её смуглое лицо упала тень недоверия.
– Так тебе нужна подпись или нет? – вдруг с вызовом спросила женщина, скрестив руки на груди и выставив вперёд левую ногу. – И точно ли ты сюда за подписью явился, а не за сестрой? Уж что-то больно подозрительную историю с этой черёмухой ты выдумал.
– Если вы мне не верите, я могу показать вам студенческий билет. Я действительно учусь в Крымском педагогическом институте имени Фрунзе. Который оканчивала и ваша сестра.
– А ты мне, хлопец, не билет свой покажи, а документ, в котором Иринка должна свою подпись поставить. – Незнакомка уверенной поступью двинулась к Герману. Тот осторожно сделал шаг назад, вскинув голову и выпрямившись как струна. Хоть сердце его тревожно забилось, но он был готов к атаке.
– У меня нет его с собой, – мотнул головой Герман и быстро сглотнул. В горле резко пересохло, но он старался не выдать волнения. – Я специально шёл поговорить с Ириной. Документ на подпись находится в институте. У старосты группы.
Незнакомка не спешила отвечать. Она медленно, но верно наступала на юношу. Не моргая, она сверлила Германа недоверчивым и цепким взглядом, под натиском которого он чувствовал себя пойманным на лжи, как мальчишка. Спустя мгновенье она скользнула глазами по бледным ладоням Геры, которые вцепились в потрёпанную ручку старого портфеля. Затем её белёсые ресницы вспорхнули вверх, и взгляд остановился на его открытой шее с вкраплением маленьких родинок.
