– Я, Клавдия Ивановна, не волнуйтесь! Простите за опоздание. Я вышел из дома вовремя, а автобус, будь он неладен, меня подвёл! Сами знаете, как они сейчас ходят… – пришлось соврать юноше. «Во благо!»
– Вот надо было и оставаться дома. А то так мне весь первый этаж разбудишь! – с укоризной ответила женщина и смахнула с носа очки с толстыми мутными линзами.
– В следующий раз останусь. Ей-богу, обещаю!
– Ох, и не перестаёшь ты меня удивлять, Поплавский, – вдруг сменив гнев на милость, начала Клавдия, медленно потянувшись к нижней полке под столом. – Отошла сегодня в каптёрку на пять минут, возвращаюсь – а тут вон какой подарочек… – В руках женщины появился глиняный горшочек с маленькими фиолетовыми цветками с жёлтой сердцевиной. Яркое цветение обрамляли пушистые аккуратные листочки. – Кто это тебе такие посылочки шлёт, а, Гер? Девчатам, вон, ромашки не положат, а тебе приволокли целую фиалку в горшке! Да ещё и сорт такой, диковинный… Поди, дорогая?
Герман удивился не меньше вахтёрши, в маленьких юрких глазках которой так и светилось старческое заискивающее любопытство.
– Да вы что, Клавдия Ивановна! С чего вы взяли, что это мне?! – смутился юноша, не сводя заворожённого взгляда с цветка, который до сих пор таинственно молчал.
– Я не совсем из ума-то выжила! – сердито воскликнула вахтёрша и поставила перед притихшим юношей цветочный горшок. – Под ним лежал конверт с твоим именем! А у нас теперь так заведено: если звонят на вахту, то непременно тебе, принесли посылку – тоже тебе! И письма шлют тебе, Поплавский! Ты ж у нас личность известная… Можно сказать, знаменитость местного разлива, о! На конверт, читай, коль мне не веришь!
Женщина достала из потрёпанной книжки на столе запечатанный конверт с синим штампом. Гера бегло пробежался по нему глазами и заметил витиеватую надпись в графе «кому»: «Первокурснику Герману Поплавскому». Остальные поля пустовали.
– Извините, я… – едва успел смущённо обронить Герман, как услышал настойчивое: «Забери меня, наконец, от этой сварливой старухи! Она мне уже порядком надоела, как и местный сквозняк».
– Я, пожалуй, пойду. – Герман молча схватил цветочный горшок с конвертом, торопливо пожелав вахтёрше доброй ночи, и поспешил на свой этаж. Его спину прожигал колкий взгляд, а голову одолевали смутные догадки. «Кому понадобилось так глупо надо мной шутить?!»
В комнате Гера застал пустую не заправленную кровать Леонида да неубранный стол, на котором громоздились раскрытые учебники и тарелки с подсохшей гречкой. «О, у нас был званый ужин? Какая жалость, что я на него опоздал…» Юноша поставил фиалку на край стола и кинул конверт на свою кровать. Затем наспех стянул с себя тяжёлое колючее пальто и обессиленно опустился на койку, сомкнув глаза. Минуту он неподвижно сидел, прислонившись спиной к стенке и тяжело дыша, будто до этого пробежал целый кросс. Когда Гера повернулся в сторону окна и прижался левой щекой к холодной неровной стене, сознание его будто немного прояснилось. Он ощутил, как сильно гудит голова, как неистово хочется смочить горло да погрузиться в глубокую дрёму. Хотелось, чтобы этот день, наконец, закончился и сознание перестали терзать стервятники-мысли. Из-за стены он услышал приглушённые мужские голоса, которые то ли спорили о чём-то, то ли что-то яро обсуждали. Как обычно бывает, после захода солнца в общежитии только начинала кипеть бурная студенческая жизнь. Только старенькой вахтёрше всё время думалось, что её «владения» погружаются в крепкий сон аккурат после одиннадцати. Но на деле лишь она одна предавалась благостной дрёме прямо на посту. Дабы не нарушать «священный сон Клавы», как выражались местные ребята, жильцы с первого этажа перебирались на верхние, чтобы порой до глубокой ночи побалагурить с соседями. В такие длинные и шумные вечера Герман подолгу не мог заснуть, ворочаясь в неудобной скрипучей постели. Он прислушивался к разговорам, льющимся за тонкой стенкой, и иногда различал мелодию, которую дружно напевали всем скопом под гитару. Зачастую струнный инструмент был безобразно расстроен, но от этого звучал даже фактурнее, чем обычно. И Герман всё гадал, от чего ему было особенно тоскливо в такие моменты: от того, что он не мог забыться сном, или от того, что не мог быть частью этих посиделок.
Но на сей раз юноша знал, что заснуть ему не помешает даже грохот несущегося на него поезда, а галдёж за стеной лишь убаюкивал его. Да и койка показалась ему мягким и воздушным облаком, а не пружинистой лавкой. «Нет, не могу себе позволить сейчас такую роскошь, как сон… Прежде всего надо выяснить нечто важное».
– Признавайся, кто тебя мне передал? – не открывая глаз, спросил Гера, но ответа не последовало. Юноша взял в руки конверт и присмотрелся к штампику в правом верхнем углу. От частых прикосновений краска успела размыться и некоторые слова стёрлись. «Или намеренно стёрли?..» Герман лишь смог различить пару слов, которые так и не натолкнули его ни на одну догадку: «лавка» и «сестёр».
«Так и будешь на него глядеть? Али сам всё узнаешь? Нечего меня попусту беспокоить» – недовольно откликнулась фиалка. Герман ещё раз посмотрел на надпись, словно пытаясь узнать в этом ровном аккуратном почерке что-то знакомое. Быстро вскрыв конверт, он достал маленькую записку и жадно впился в неё глазами:
«Здравствуйте, Герман!
Я надеюсь, что Вы таки отыскали верную дорогу в тот вечер и сейчас пребываете в хорошем расположении духа. Прошу прощения за свою неприветливость - я вовсе не такая.
Передаю через две пары рук горшочек с очень редкой и дорогой фиалкой. Считайте это моим извинением перед Вами за мою поспешную грубость. Это всё, что я могу подарить. Я считаю, что цветы тоже украшают мужчин. Но если вдруг вы не любите их, то можете передать фиалку в заботливые руки. Думаю, Ваша маменька будет в восторге от этого подарка! Пускай ароматный цветок порадует её в такое ненастное время. Согласитесь, в этом году осень пожаловала к нам в гости совершенно неожиданно. Только не отдавайте фиалку хмурой пожилой женщине на вахте Вашего общежития. Она мне показалась недоброй, да и условия там, мягко говоря, неподходящие для комнатных цветов. Я это точно знаю. И ещё... Фиалки чувствуют отношение к ним. Если сорт Вам не очень нравится, он не будет у Вас хорошо цвести. Зато понравившийся цветок будет цвести долго и ярко. Не только из-за хорошего ухода. Но и из-за отношения. Они ведь тоже всё чувствуют…
Ой, слишком много лишнего, простите! Это профессиональная привычка.
Не сочтите за наглость, но я хотела бы встретиться с Вами в эту пятницу вечером. Приходите в полседьмого в Центральный парк культуры и отдыха. Я буду ждать Вас
на мосту, ведущем в сторону улицы Ленина. Нижняя часть его облицована мозаичной плиткой, он такой единственный в парке. Красивый и заметный.
Не подумайте ничего дурного, моё желание – лишь невинный порыв любопытства.
До встречи!
Щедрая Олеся З.»
– Олеся?! – Герман подпрыгнул на кровати. Усталость как рукой сняло. Перед ним возникло её детское сердитое лицо, нахмуренные тонкие бровки и поджатые губы бантиком. Юноша вспомнил, как нелепо напугал девушку и стыдливо сбежал, сверкая пятками. Но он сбежал вовсе не от Олеси, а от цветочного гомона, который буквально окружил его. Он испугался такого напора… Тогда Гера надеялся, что судьба больше не столкнёт его с ней. А теперь Олеся сама желает видеть его. Но зачем?! Герман почувствовал, как на секунду запаниковал: ведь пятница уже совсем скоро, послезавтра. Что ж, нынешний день продолжал испытывать его на прочность.
«Я до сих пор не понимаю, почему она выбрала именно меня! Словно решила избавиться, как от нашкодившего котёнка. Здесь холодно и сыро… И вообще, мне тут не нравится!» – возмущённо запищала фиалка, и Герман вспомнил о её существовании.
– Почему она хочет видеть меня, скажи! – в нетерпении спросил он, взяв горшок в руки.
«А ну-ка поставь меня на место, мальчик!» – запротестовала фиалка. – «Меня весь день вероломно хватают, таскают по холоду и трясут. Я так устала! Мне нужен покой и тепло, иначе я здесь совсем зачахну…»
– Я обещаю, что отнесу тебя домой! – Герман лишь сильнее сжал глиняный горшок обеими ладонями. – И найду для тебя укромное и тёплое местечко… Только скажи мне, пожалуйста, зачем я ей понадобился?!
«Хм, а сладкая водица в этой пещере имеется?» – казалось, фиалка немного смягчилась.
Гера аккуратно потрогал почву подушечкой пальца и сказал:
– Так тебя поливали недавно, почва достаточно влажная…
«Да, старуха меня полила вопреки моему желанию. Но то была зябкая и невкусная проточная вода. А меня давно не угощали водицей с сахаром, а я дюже соскучилась по ней… Найдёшь для меня сахарок – так и быть, скажу, зачем ты ей понадобился».
– Ха, вот же наглая какая, а! – возмущённо воскликнул Герман и поставил фиалку на стол. – Что ж, пойду поищу для тебя сахар. Только знай, что мы находимся там, где он в дефиците!
«Уж какая есть… – отозвалась фиалка. – Буду тебе признательна за угощение, мальчик».
Герман спрятал конверт с письмом под подушку и принялся размышлять о том, где бы добыть сыпучую сладость. Позднее он вынул из портфеля конфеты и штрудель, которыми любезно угостил его Чехов, и с досадой спросил:
– А конфеты для тебя шоколадные не подойдут? – и, не услышав ответа от цветка, добавил: – Зато я точно знаю, кому они будут в самый раз… И где его, кстати, носит?! Этот проныра точно знает, у кого можно спросить щепотку сахара.
Обшарив все закрома на своей стороне комнаты, Герман сахару так и не обнаружил. Однако копаться в вещах соседа он не решился, хотя и был уверен, что, если бы у Лёни было такое богатство как сахар, он непременно поделился бы с ним. По крайне мере, в глубине души Гера на это надеялся. После тщетных поисков ему ещё сильнее захотелось пить. Юноша решил выйти за водой, и, прихватив трёхлитровую банку, вышел в коридор. Перед этим он заботливо поставил фиалку под тусклый свет настольной лампы. «Не солнечный свет, конечно, но хотя бы чуточку согреет эту капризную даму».
В тесном тёмном коридоре Гера увидел трёх ребят у дальней стены. Они негромко и увлечённо разговаривали между собой и смеялись. Парни вовсе не заметили Германа, когда тот безликой тенью прошмыгнул мимо них, прижав к себе пустую банку. В прохладном воздухе витали запахи гречневой каши, табака и крепкой заварки.
Вернувшись в комнату, юноша застал в ней Леонида, который поспешно убирал со стола.
– О, журавль, мысли мои читаешь! – увидев Германа с банкой воды в руках, воскликнул Лёня. – А ты, я смотрю, из дома к нам пожаловал? Я этот запах ещё в коридоре учуял… Собственно, на него и пришёл! – Парень радостно расхохотался, предвкушая сладкий поздний ужин.
– Да, Лёнь, из дома… – Герману вовсе не хотелось лгать соседу, но он был настолько измотан, что решил не забивать Лёне голову лишней информацией. – Слушай, а ты не знаешь, у кого можно сахару попросить? Я бы чайку сладкого выпил перед сном…
– Зачем с сахаром-то? Вон сколько сладостей с собой притащил, и так попьём… – начал было Лёня, но услышал, как Герман тяжело вздохнул.
– Так это я тебе специально взял! Сам уже объелся этих конфет, что аж зубы сводит… Угощайся, Лёнь, а я не буду.
– Экая ты щедрая птица! Ну ладно, твоя взяла. Только надо на второй этаж к Симонову спуститься. Если у него не осталось, то тогда только к Клаве на вахту… У этой сердобольной старушки всё найдётся – и сахарок, и чаёк, и мыло. И люлей схлопотать можно за милую душу!
– Ты шутишь, наверное? До сердобольности ей ой как далеко… – нахмурившись, начал Герман. – Я вообще не хочу ей на глаза попадаться!
– А чего так, отчихвостила тебя, поди, за то, что пришёл не вовремя, да? – с иронией произнёс Лёня, не сводя глаз с кислой мины соседа. – Запомни, у неё одно правило для всех: хоть перебинтованным, хоть пьяным, хоть безногим, хоть хромым, но явись к порогу общежития вовремя! А иначе и жалобу может накатать.
– Ой, да ну её! – с обидой махнул рукой Гера.
– Послушай, а ты цветок из дома принёс или у Клавы свистнул? Я его, кажись, у неё на столе видал…
– Всё равно не поверишь! Лучше кипятильник неси, чаю страсть как хочется… – снова отмахнулся Гера от дотошного Лёньки. Меньше всего ему хотелось объяснять соседу, откуда взялась фиалка.
– Тогда я заодно и за сахарком сбегаю. Только больше одного куска не жди! Петька жмот ещё тот, зараза.
Герман остался в комнате молиться о том, дабы не пришлось спускаться на вахту. Испытывать терпение Клавдии Ивановны ещё никто не решался, а он и подавно. «Будто я специально стараюсь ей насолить! Ей лишь бы придраться… Да и неудобно было Чехову напоминать, чтобы на вахту позвонил. И так водителя своего потревожил…» – с досадой думал Гера, глядя на фиалку.
Когда Лёня, наконец, вернулся, Герман сидел на койке, поджав под себя ноги. Глядя на редкие капли, неровными струйками стекающие по тёмному стеклу, Гера тщетно пытался вспомнить, когда в последний раз ощущал запах дождя.
– В этом году дожди рано окропили наш город… – начал он, не отрывая застывшего взгляда от окна, и подумал: «Не хотелось бы, чтоб такая же погода была в пятницу…»
– О! Зато будет повод в общежитии отсидеться за учебниками, а не по улицам шастать. Сессия ж не за горами!
– Ты сахар принёс? – встрепенулся Герман, повернувшись к Лёне.
– А вы что, сомневались в добытчике? – засиял парень и, театрально занеся правую руку, аккуратно вынул из нагрудного кармашка клетчатой рубашки спичечный коробок. Он потряс им и положил на стол перед ликующим Герой. – Как раз тебе поклевать точно хватит!
Когда комната понемногу наполнилась густым ароматом чайной заварки, а окна заволокло влажной дымкой, ребята успели обсудить насущные институтские дела и новости со своих потоков. Лёня жаловался на нудные студенческие собрания, с которых постоянно норовил улизнуть. Зато в спортивной секции по футболу Леонид забывал об учёбе и проявлял особые рвение и инициативу. Он был одним из самых сильных и выносливых ребят, и требовательный тренер Горшков возлагал на него большие надежды. Тот частенько говорил: «Если и дальше будешь делать такие успехи, то возьму тебя в нашу спортивную команду нападающим!» Одни студенты смотрели на Лёню с завистью, а другие – с восхищением.
Выросший в суровых деревенских условиях паренёк рано научился бегать, правда, в особенности за домашней скотиной. Рано научился колоть дрова и таскать их в сарай, заполняя его доверху. И так же рано научился таскать тяжёлые вёдра из колодца, обливая себе босые ноги ледяной колодезной водой. Только плавал мальчуган с удовольствием да играл
с местной ребятнёй в футбол, где вместо мяча использовали всё, что попадётся под ногу: кочан капусты, ржавые консервные банки, пеньки, башмаки, связанные между собой старым тряпьём… Правда, это бывало так редко, что Лёнька ждал выхода на «поле» как настоящего праздника! Поэтому выбор среди обилия спортивных секций был для него очевиден. А первым его детским воспоминанием был огород, на который его брала с собой матушка. И Лёня, сидя на тёплой отцовской фуфайке и жмурясь от полуденного солнца, с интересом наблюдал, как ловко она пропалывает грядки коротенькой тяпкой. Запах тяжёлой глинистой почвы и свежей ботвы до сих пор хранился в его памяти.
– Вот надо было и оставаться дома. А то так мне весь первый этаж разбудишь! – с укоризной ответила женщина и смахнула с носа очки с толстыми мутными линзами.
– В следующий раз останусь. Ей-богу, обещаю!
– Ох, и не перестаёшь ты меня удивлять, Поплавский, – вдруг сменив гнев на милость, начала Клавдия, медленно потянувшись к нижней полке под столом. – Отошла сегодня в каптёрку на пять минут, возвращаюсь – а тут вон какой подарочек… – В руках женщины появился глиняный горшочек с маленькими фиолетовыми цветками с жёлтой сердцевиной. Яркое цветение обрамляли пушистые аккуратные листочки. – Кто это тебе такие посылочки шлёт, а, Гер? Девчатам, вон, ромашки не положат, а тебе приволокли целую фиалку в горшке! Да ещё и сорт такой, диковинный… Поди, дорогая?
Герман удивился не меньше вахтёрши, в маленьких юрких глазках которой так и светилось старческое заискивающее любопытство.
– Да вы что, Клавдия Ивановна! С чего вы взяли, что это мне?! – смутился юноша, не сводя заворожённого взгляда с цветка, который до сих пор таинственно молчал.
– Я не совсем из ума-то выжила! – сердито воскликнула вахтёрша и поставила перед притихшим юношей цветочный горшок. – Под ним лежал конверт с твоим именем! А у нас теперь так заведено: если звонят на вахту, то непременно тебе, принесли посылку – тоже тебе! И письма шлют тебе, Поплавский! Ты ж у нас личность известная… Можно сказать, знаменитость местного разлива, о! На конверт, читай, коль мне не веришь!
Женщина достала из потрёпанной книжки на столе запечатанный конверт с синим штампом. Гера бегло пробежался по нему глазами и заметил витиеватую надпись в графе «кому»: «Первокурснику Герману Поплавскому». Остальные поля пустовали.
– Извините, я… – едва успел смущённо обронить Герман, как услышал настойчивое: «Забери меня, наконец, от этой сварливой старухи! Она мне уже порядком надоела, как и местный сквозняк».
– Я, пожалуй, пойду. – Герман молча схватил цветочный горшок с конвертом, торопливо пожелав вахтёрше доброй ночи, и поспешил на свой этаж. Его спину прожигал колкий взгляд, а голову одолевали смутные догадки. «Кому понадобилось так глупо надо мной шутить?!»
В комнате Гера застал пустую не заправленную кровать Леонида да неубранный стол, на котором громоздились раскрытые учебники и тарелки с подсохшей гречкой. «О, у нас был званый ужин? Какая жалость, что я на него опоздал…» Юноша поставил фиалку на край стола и кинул конверт на свою кровать. Затем наспех стянул с себя тяжёлое колючее пальто и обессиленно опустился на койку, сомкнув глаза. Минуту он неподвижно сидел, прислонившись спиной к стенке и тяжело дыша, будто до этого пробежал целый кросс. Когда Гера повернулся в сторону окна и прижался левой щекой к холодной неровной стене, сознание его будто немного прояснилось. Он ощутил, как сильно гудит голова, как неистово хочется смочить горло да погрузиться в глубокую дрёму. Хотелось, чтобы этот день, наконец, закончился и сознание перестали терзать стервятники-мысли. Из-за стены он услышал приглушённые мужские голоса, которые то ли спорили о чём-то, то ли что-то яро обсуждали. Как обычно бывает, после захода солнца в общежитии только начинала кипеть бурная студенческая жизнь. Только старенькой вахтёрше всё время думалось, что её «владения» погружаются в крепкий сон аккурат после одиннадцати. Но на деле лишь она одна предавалась благостной дрёме прямо на посту. Дабы не нарушать «священный сон Клавы», как выражались местные ребята, жильцы с первого этажа перебирались на верхние, чтобы порой до глубокой ночи побалагурить с соседями. В такие длинные и шумные вечера Герман подолгу не мог заснуть, ворочаясь в неудобной скрипучей постели. Он прислушивался к разговорам, льющимся за тонкой стенкой, и иногда различал мелодию, которую дружно напевали всем скопом под гитару. Зачастую струнный инструмент был безобразно расстроен, но от этого звучал даже фактурнее, чем обычно. И Герман всё гадал, от чего ему было особенно тоскливо в такие моменты: от того, что он не мог забыться сном, или от того, что не мог быть частью этих посиделок.
Но на сей раз юноша знал, что заснуть ему не помешает даже грохот несущегося на него поезда, а галдёж за стеной лишь убаюкивал его. Да и койка показалась ему мягким и воздушным облаком, а не пружинистой лавкой. «Нет, не могу себе позволить сейчас такую роскошь, как сон… Прежде всего надо выяснить нечто важное».
– Признавайся, кто тебя мне передал? – не открывая глаз, спросил Гера, но ответа не последовало. Юноша взял в руки конверт и присмотрелся к штампику в правом верхнем углу. От частых прикосновений краска успела размыться и некоторые слова стёрлись. «Или намеренно стёрли?..» Герман лишь смог различить пару слов, которые так и не натолкнули его ни на одну догадку: «лавка» и «сестёр».
«Так и будешь на него глядеть? Али сам всё узнаешь? Нечего меня попусту беспокоить» – недовольно откликнулась фиалка. Герман ещё раз посмотрел на надпись, словно пытаясь узнать в этом ровном аккуратном почерке что-то знакомое. Быстро вскрыв конверт, он достал маленькую записку и жадно впился в неё глазами:
«Здравствуйте, Герман!
Я надеюсь, что Вы таки отыскали верную дорогу в тот вечер и сейчас пребываете в хорошем расположении духа. Прошу прощения за свою неприветливость - я вовсе не такая.
Передаю через две пары рук горшочек с очень редкой и дорогой фиалкой. Считайте это моим извинением перед Вами за мою поспешную грубость. Это всё, что я могу подарить. Я считаю, что цветы тоже украшают мужчин. Но если вдруг вы не любите их, то можете передать фиалку в заботливые руки. Думаю, Ваша маменька будет в восторге от этого подарка! Пускай ароматный цветок порадует её в такое ненастное время. Согласитесь, в этом году осень пожаловала к нам в гости совершенно неожиданно. Только не отдавайте фиалку хмурой пожилой женщине на вахте Вашего общежития. Она мне показалась недоброй, да и условия там, мягко говоря, неподходящие для комнатных цветов. Я это точно знаю. И ещё... Фиалки чувствуют отношение к ним. Если сорт Вам не очень нравится, он не будет у Вас хорошо цвести. Зато понравившийся цветок будет цвести долго и ярко. Не только из-за хорошего ухода. Но и из-за отношения. Они ведь тоже всё чувствуют…
Ой, слишком много лишнего, простите! Это профессиональная привычка.
Не сочтите за наглость, но я хотела бы встретиться с Вами в эту пятницу вечером. Приходите в полседьмого в Центральный парк культуры и отдыха. Я буду ждать Вас
на мосту, ведущем в сторону улицы Ленина. Нижняя часть его облицована мозаичной плиткой, он такой единственный в парке. Красивый и заметный.
Не подумайте ничего дурного, моё желание – лишь невинный порыв любопытства.
До встречи!
Щедрая Олеся З.»
– Олеся?! – Герман подпрыгнул на кровати. Усталость как рукой сняло. Перед ним возникло её детское сердитое лицо, нахмуренные тонкие бровки и поджатые губы бантиком. Юноша вспомнил, как нелепо напугал девушку и стыдливо сбежал, сверкая пятками. Но он сбежал вовсе не от Олеси, а от цветочного гомона, который буквально окружил его. Он испугался такого напора… Тогда Гера надеялся, что судьба больше не столкнёт его с ней. А теперь Олеся сама желает видеть его. Но зачем?! Герман почувствовал, как на секунду запаниковал: ведь пятница уже совсем скоро, послезавтра. Что ж, нынешний день продолжал испытывать его на прочность.
«Я до сих пор не понимаю, почему она выбрала именно меня! Словно решила избавиться, как от нашкодившего котёнка. Здесь холодно и сыро… И вообще, мне тут не нравится!» – возмущённо запищала фиалка, и Герман вспомнил о её существовании.
– Почему она хочет видеть меня, скажи! – в нетерпении спросил он, взяв горшок в руки.
«А ну-ка поставь меня на место, мальчик!» – запротестовала фиалка. – «Меня весь день вероломно хватают, таскают по холоду и трясут. Я так устала! Мне нужен покой и тепло, иначе я здесь совсем зачахну…»
– Я обещаю, что отнесу тебя домой! – Герман лишь сильнее сжал глиняный горшок обеими ладонями. – И найду для тебя укромное и тёплое местечко… Только скажи мне, пожалуйста, зачем я ей понадобился?!
«Хм, а сладкая водица в этой пещере имеется?» – казалось, фиалка немного смягчилась.
Гера аккуратно потрогал почву подушечкой пальца и сказал:
– Так тебя поливали недавно, почва достаточно влажная…
«Да, старуха меня полила вопреки моему желанию. Но то была зябкая и невкусная проточная вода. А меня давно не угощали водицей с сахаром, а я дюже соскучилась по ней… Найдёшь для меня сахарок – так и быть, скажу, зачем ты ей понадобился».
– Ха, вот же наглая какая, а! – возмущённо воскликнул Герман и поставил фиалку на стол. – Что ж, пойду поищу для тебя сахар. Только знай, что мы находимся там, где он в дефиците!
«Уж какая есть… – отозвалась фиалка. – Буду тебе признательна за угощение, мальчик».
Герман спрятал конверт с письмом под подушку и принялся размышлять о том, где бы добыть сыпучую сладость. Позднее он вынул из портфеля конфеты и штрудель, которыми любезно угостил его Чехов, и с досадой спросил:
– А конфеты для тебя шоколадные не подойдут? – и, не услышав ответа от цветка, добавил: – Зато я точно знаю, кому они будут в самый раз… И где его, кстати, носит?! Этот проныра точно знает, у кого можно спросить щепотку сахара.
Обшарив все закрома на своей стороне комнаты, Герман сахару так и не обнаружил. Однако копаться в вещах соседа он не решился, хотя и был уверен, что, если бы у Лёни было такое богатство как сахар, он непременно поделился бы с ним. По крайне мере, в глубине души Гера на это надеялся. После тщетных поисков ему ещё сильнее захотелось пить. Юноша решил выйти за водой, и, прихватив трёхлитровую банку, вышел в коридор. Перед этим он заботливо поставил фиалку под тусклый свет настольной лампы. «Не солнечный свет, конечно, но хотя бы чуточку согреет эту капризную даму».
В тесном тёмном коридоре Гера увидел трёх ребят у дальней стены. Они негромко и увлечённо разговаривали между собой и смеялись. Парни вовсе не заметили Германа, когда тот безликой тенью прошмыгнул мимо них, прижав к себе пустую банку. В прохладном воздухе витали запахи гречневой каши, табака и крепкой заварки.
Вернувшись в комнату, юноша застал в ней Леонида, который поспешно убирал со стола.
– О, журавль, мысли мои читаешь! – увидев Германа с банкой воды в руках, воскликнул Лёня. – А ты, я смотрю, из дома к нам пожаловал? Я этот запах ещё в коридоре учуял… Собственно, на него и пришёл! – Парень радостно расхохотался, предвкушая сладкий поздний ужин.
– Да, Лёнь, из дома… – Герману вовсе не хотелось лгать соседу, но он был настолько измотан, что решил не забивать Лёне голову лишней информацией. – Слушай, а ты не знаешь, у кого можно сахару попросить? Я бы чайку сладкого выпил перед сном…
– Зачем с сахаром-то? Вон сколько сладостей с собой притащил, и так попьём… – начал было Лёня, но услышал, как Герман тяжело вздохнул.
– Так это я тебе специально взял! Сам уже объелся этих конфет, что аж зубы сводит… Угощайся, Лёнь, а я не буду.
– Экая ты щедрая птица! Ну ладно, твоя взяла. Только надо на второй этаж к Симонову спуститься. Если у него не осталось, то тогда только к Клаве на вахту… У этой сердобольной старушки всё найдётся – и сахарок, и чаёк, и мыло. И люлей схлопотать можно за милую душу!
– Ты шутишь, наверное? До сердобольности ей ой как далеко… – нахмурившись, начал Герман. – Я вообще не хочу ей на глаза попадаться!
– А чего так, отчихвостила тебя, поди, за то, что пришёл не вовремя, да? – с иронией произнёс Лёня, не сводя глаз с кислой мины соседа. – Запомни, у неё одно правило для всех: хоть перебинтованным, хоть пьяным, хоть безногим, хоть хромым, но явись к порогу общежития вовремя! А иначе и жалобу может накатать.
– Ой, да ну её! – с обидой махнул рукой Гера.
– Послушай, а ты цветок из дома принёс или у Клавы свистнул? Я его, кажись, у неё на столе видал…
– Всё равно не поверишь! Лучше кипятильник неси, чаю страсть как хочется… – снова отмахнулся Гера от дотошного Лёньки. Меньше всего ему хотелось объяснять соседу, откуда взялась фиалка.
– Тогда я заодно и за сахарком сбегаю. Только больше одного куска не жди! Петька жмот ещё тот, зараза.
Герман остался в комнате молиться о том, дабы не пришлось спускаться на вахту. Испытывать терпение Клавдии Ивановны ещё никто не решался, а он и подавно. «Будто я специально стараюсь ей насолить! Ей лишь бы придраться… Да и неудобно было Чехову напоминать, чтобы на вахту позвонил. И так водителя своего потревожил…» – с досадой думал Гера, глядя на фиалку.
Когда Лёня, наконец, вернулся, Герман сидел на койке, поджав под себя ноги. Глядя на редкие капли, неровными струйками стекающие по тёмному стеклу, Гера тщетно пытался вспомнить, когда в последний раз ощущал запах дождя.
– В этом году дожди рано окропили наш город… – начал он, не отрывая застывшего взгляда от окна, и подумал: «Не хотелось бы, чтоб такая же погода была в пятницу…»
– О! Зато будет повод в общежитии отсидеться за учебниками, а не по улицам шастать. Сессия ж не за горами!
– Ты сахар принёс? – встрепенулся Герман, повернувшись к Лёне.
– А вы что, сомневались в добытчике? – засиял парень и, театрально занеся правую руку, аккуратно вынул из нагрудного кармашка клетчатой рубашки спичечный коробок. Он потряс им и положил на стол перед ликующим Герой. – Как раз тебе поклевать точно хватит!
Когда комната понемногу наполнилась густым ароматом чайной заварки, а окна заволокло влажной дымкой, ребята успели обсудить насущные институтские дела и новости со своих потоков. Лёня жаловался на нудные студенческие собрания, с которых постоянно норовил улизнуть. Зато в спортивной секции по футболу Леонид забывал об учёбе и проявлял особые рвение и инициативу. Он был одним из самых сильных и выносливых ребят, и требовательный тренер Горшков возлагал на него большие надежды. Тот частенько говорил: «Если и дальше будешь делать такие успехи, то возьму тебя в нашу спортивную команду нападающим!» Одни студенты смотрели на Лёню с завистью, а другие – с восхищением.
Выросший в суровых деревенских условиях паренёк рано научился бегать, правда, в особенности за домашней скотиной. Рано научился колоть дрова и таскать их в сарай, заполняя его доверху. И так же рано научился таскать тяжёлые вёдра из колодца, обливая себе босые ноги ледяной колодезной водой. Только плавал мальчуган с удовольствием да играл
с местной ребятнёй в футбол, где вместо мяча использовали всё, что попадётся под ногу: кочан капусты, ржавые консервные банки, пеньки, башмаки, связанные между собой старым тряпьём… Правда, это бывало так редко, что Лёнька ждал выхода на «поле» как настоящего праздника! Поэтому выбор среди обилия спортивных секций был для него очевиден. А первым его детским воспоминанием был огород, на который его брала с собой матушка. И Лёня, сидя на тёплой отцовской фуфайке и жмурясь от полуденного солнца, с интересом наблюдал, как ловко она пропалывает грядки коротенькой тяпкой. Запах тяжёлой глинистой почвы и свежей ботвы до сих пор хранился в его памяти.
