деревья и растения должны были сгинуть в сокрушительных водах потопа? Или ждать чуда вместе с остальными неодушевлёнными предметами? Растения в представлении Священного писания были настолько ничтожными и неважными, что о них и не стоило беспокоиться. Но в дальнейшем я столкнулся с весьма противоречивыми фактами. Первый факт, который смутил меня, открылся ещё во время плавания, когда проливной дождь прекратился на пару дней и ковчег, наполненный спасёнными зверями, сел на мель. Ной послал голубя, дабы узнать, что творится в мире и есть ли поблизости хотя бы клочок земли. И вскоре птица возвращается, но не одна... В клюве у неё зажата веточка оливы, а это означает, что где-то над водой показалась суша. И это поистине благая весть! Значит, новая жизнь теперь возможна. И так близка… Отсюда я сделал вывод, что Ной прекрасно осознавал то, что без участия природы на земле жизни нет...» Это очень смело, Гера! Подвергнуть критике строки из Священного писания, ведь что мы видим потом? Высадившись на вершине горы Арарат, Ной ступает на сушу и выпускает спасённых животных с чувством выполненного долга! И что же он делает дальше? Сажает в землю виноградную лозу! Но спрашивается, откуда же она у него взялась? По всей видимости, он взял её с собой на ковчег ещё до плавания. Не состыковка! Получается, что Священное писание сообщает нам, что растения не являются живыми существами. И далее ты подтверждаешь это строками о том, что все три основные монотеистические религии отрицают растения как живые создания. Как одушевлённые существа!
– Да, жизненная ценность растительного мира до сих пор остаётся непризнанной, и это несправедливо, – подытожил Герман и, набравшись смелости, спросил: – Простите мне мой напор, Платон Николаевич… Но я полагаю, что именно этот кусок и смутил господина Софронова?
Казалось, профессор не спешил с ответом. Он, поджав губы, захлопнул папку с бумагами, заблаговременно вынув из неё статью Германа, и отложил пенсе на край стола. Прошло несколько долгих и мучительных мгновений перед тем, как Чехов заговорил. Но для Германа уже всё стало ясным: ему не видать печати.
– Понимаешь, Софронов всегда думает наперёд, это его особая профессиональная черта. К слову, за которую я его и уважаю, – произнёс профессор, двинувшись неспешной походкой к окну. – Он всегда говорил, что любой литературный труд должен вызывать эмоцию и отклик в сердцах и умах читателей. И только тогда он возьмётся за материал. Твоя работа вызвала у него целый спектр чувств и впечатлений, но... – Чехов замолк и на носках развернулся к юноше: – Анатолий не осмелился за неё взяться. Он… побоялся.
– Но почему?! – ненароком воскликнул Герман, за что мгновенно мысленно себя одёрнул.
– Признаюсь честно, мы долго и неистово с ним спорили, но он продолжал настаивать на своём, – пропустив вопрос Германа мимо ушей, продолжил Чехов. – И дело не только в том, что ты упомянул Ветхий завет в невыгодном свете, но и выдвинул теорию о том, что растения обладают душой, коллективным разумом и способностью чувствовать, воспринимать наш мир. Софронова поразило и то, что ты опирался не только на труды учёных и философов прошлых лет, но и на собственные наблюдения. Ведь у тебя нет ботанического образования, ты, по сути, самоучка. Анатолий посчитал твою статью очень фантастичной и, далее цитирую: «Она слишком нетипична для литературного журнала или простой газеты. Да, в ней присутствует доля художественного вымысла, но всё же это, скорее, попытка провести научное исследование. А для этого автору явно не хватает специализированных знаний. Да и в тексте затрагиваются псевдонаучные темы, и я не уверен, возьмутся ли за неё даже профильные журналы. Это новшество для нас. Публиковать это – большой риск». Софронов сказал, что ты опередил своё время.
– Но ведь мысль о том, что растения обладают разумом, не нова! Об этом писали ещё древнегреческие философы и учёные… Демокрит, к примеру, приравнивал растительные организмы к разумным существам. А Аристотель хоть поначалу и отнёс растения к неодушевлённым предметам, впоследствии изменил свой взгляд на них. Ведь они умеют размножаться, а значит – у них есть примитивная душа. Есть свои потребности!
– Не спорю, мальчик мой, но этого ещё никто не доказал!
– Люди ещё не готовы… Как не были готовы за несколько столетий до рождения Христа, так и после. Всегда было то, что отворачивало человечество от признания значимости природной среды. И её величия. А сейчас люди и подавно не хотят это признавать. Видимо, ещё не время…
– Вот! Анатолий сказал то же самое. По его мнению, народу после тягот и лишений войны нужно нечто другое. Надежда и правда! Надежда на новый виток жизни и правда о войне. Будто нам всем её тогда не хватило… То есть для Софронова первостепенным и главным героем всех художественных, публицистических и научных трудов должен оставаться человек. К слову, те же шестидесятники, которые на собственной шкуре испытали, что такое фронт и смерть. Вот они в его глазах настоящие герои и нынешние передовики литературы. И ведь никто же не спорит! Они голос целого поколения, Гера!
– Я не видел войну в анфас, и я не смогу об этом писать. Но я ни в коем случае не умаляю художественный труд и нравственный вклад шестидесятников в мир литературы. Я просто не умею писать о войне.
– И в этом твоя сила! Писать о том, о чём люди давным-давно позабыли. Об истинной природе. О такой, какой её видишь именно ты. Если те же фронтовики стали посредниками между прошлым и настоящим, то ты можешь стать посредником между человеком и природой!
– А есть ли в этом смысл? Сам Софронов сказал, что людям сейчас нужно другое.
– Он так сказал, потому что сверху следят, чтобы всегда было то, чем можно занять руки и голову. Если с производственной нагрузкой у нас в стране никаких проблем нет, то с интеллектуальной имеются трудности. Русскую классику перестали читать должным образом, да и кто её будет читать, если вчерашним детям пришлось воевать наравне со стариками? Только к началу пятидесятых уже взрослые лбы взялись за учебники! А сколько за годы войны было уничтожено общественных и личных библиотек! Ой, страшно представить… А сейчас у нас что популярно? Отнюдь не классика! Героические рассказы, военные стихи и песни, патриотические поэмы или, на худой конец, фельетоны на злобу дня... Чтобы либо скорбеть, либо хохотать до упаду! Вот так… Грубо, но зато правдиво.
– Значит, если бы мою статью напечатали, она бы всё равно оказалась на задворках литературных журналов…
– Как бы не так! Опыт последних лет показывает, что читательский голод сейчас лишь возрастает. Люди скупают всё, что печатается, и читают всё, что пишется. Но печатается только то, что выгодно для общественного сознания и просвещения.
– Анатолий Владимирович тоже так считает?
– Анатолий вообще сказал, что после выпуска статьи может подняться волна споров и даже буря негодования… Пускай верующие и не осмелятся высказать своё «фи»! Спасибо Никите Сергеевичу… Но зато представители науки точно не останутся в стороне! Видишь ли, они слишком ревностно относятся к своим гипотезам и открытиям. И к исследованиям коллег. Прости, Герман, я этого не предвидел. У меня более радикальные взгляды. Я, безусловно, обожаю новаторов, которые могут дать миру свежие и прогрессивные идеи, но наше общество не всегда готово их принять. И чёрт его знает, как им втолковать мысль о том, что созданное не по канонам – не значит плохое! Я бы хотел тебя обезопасить от ошибок, Герман.
– Что ж, это было весьма ожидаемо. Но для меня это был бесценный опыт, ведь я должен принимать в расчёт спрос и реакцию граждан, – как можно спокойнее произнёс Гера. Но внутри его бушевал огонь разочарования и обиды.
– Я вижу, что ты расстроен! – Чехов метнулся к своему креслу, крепко обхватив его спинку ладонями. – Анатолий предложил переработать статью, убрав из неё «опасные» куски, но тогда это была бы не твоя работа! Да и из песни слов не выкинешь! Что поделать, я отказался.
– Вы всё правильно сделали, Платон Николаевич. Я вам очень благодарен.
– Но это вовсе не значит, что тебе стоит отступать от своей благородной цели донести до мира свою идею. – Чехов опустился в кресло, наклонившись к Герману. – Я готов продолжать работать с тобой и редактировать твои тексты. Мне хочется знать, на что ты способен. Чёрт с ним, с этим «Огоньком», будем штурмовать «Науку и жизнь»! Кто-то же должен оценить по достоинству твои старания! Я уже оценил.
– Это было бы здорово! – кивая, ответил Гера.
– Но только после первой сессии! – подняв вверх указательный палец, строго сказал профессор. – Учёба сейчас главнее всего, на первом курсе ой как легко вылететь. Но я в тебя верю!
В глубине дома, приблизительно из гостиной на первом этаже, раздалось приглушённое кукование, и Чехов прислушался. Когда кукушка затихла, профессор поднялся из кресла.
– Пойду водителю позвоню, он тебя отвезёт к общежитию! – обронил он на ходу.
Герман не стал отказываться, как прежде, а лишь молча кивнул, натянув улыбку в знак благодарности. Он так и не прикоснулся к пирогу, а остывший крепкий чай был даже кстати, так как в горле пересохло. Одним глотком он допил его и поморщился, будто хлебнул Лёниной настойки.
– Герман Олегович, да на вас лица нет! – всплеснув руками, посетовала Мария.
Герман не заметил, как она вошла в кабинет, и немного смутился. Но женщина взволнованно лепетала дальше:
– И к штруделю так и не притронулись! Неужели не понравился? Я всегда его готовлю по маминому рецепту… А давайте я вам с собой заверну? На завтрак, ну?
– Знаете, а я не откажусь. – отозвался Герман, поддавшись напору Марии Григорьевны.
– Простите мне моё женское любопытство: у вас что-то в институте случилось? Или дома? – осторожно спросила она, убирая со стола. – Могу я чем-то вам помочь?
– Не берите в голову, – лишь отмахнулся Герман. – Я сам виноват. Нагородил себе в голове невесть что… Пострадал от собственных ожиданий. Нужно быть более приземленным.
– Тю, ещё успеете спуститься с небес на землю! И кто же посмел оборвать вам крылья? – спросила Мария и на мгновение на её румяном лице блеснуло нечто сродни озарению. Она быстро отложила звенящий поднос в сторонку и, подойдя на цыпочках к двери, выглянула в коридор. Затем тихонько прикрыла дверь и посеменила к креслу Чехова, подавшись грудью вперёд.
– Не говорите больше ничего, я, кажется, всё поняла! – она быстро угнездилась в тесноватом кресле напротив озадаченного юноши и достала из кармашка в фартуке что-то маленькое и прямоугольное. – Платон удалился на свежий воздух на пару с трубкой, так что у нас точно есть пара минут! Сейчас мы с вами узнаем, чем же ваше сердце успокоится!
– Это игральные карты? – удивился юноша. – Вы что, собираетесь мне… погадать?
– Я предпочитаю называть это несколько иначе: прояснить ситуацию. Я не гадалка, и уж тем более – не ворожея. Моя бабуля по отцовской линии научила меня простым цыганским раскладам. Иногда они очень выручают!
– Надо же, я и не думал, что у вас есть… такие знания. – Гера воодушевился и не сводил пытливого взгляда с Марии Григорьевны.
Женщина, закрыв глаза, что-то шепнула потрёпанной игральной колоде и начала сосредоточенно выкладывать по одной карте на кофейный столик, красной рубашкой вверх. Юноша почувствовал себя героем баллад Жуковского и поэм Пушкина, которые он с упоением перечитывал в детстве. Его особенно привлекали, будоража воображение и мысли, описания крещенских гаданий и желания юных героинь узнать свою дальнейшую судьбу. Правда, там были зеркала и растопленный воск. Но само действо было для юноши особенно мистическим, загадочным, но в то же время невероятно притягательным. И сейчас, прямо на его глазах, совершались настоящие магия и таинство. Гера не знал, что хочет услышать из уст Марии, но с особым мальчишеским любопытством наблюдал за каждым отточенным движением пышной изящной руки. Когда женщина начала раскрывать карты, он замер в нетерпении.
– Ох, в мыслях у вас, конечно, полный крах… Вы надеялись на что-то, но оно так и не исполнилось. И, кстати, продолжаете надеяться. В прошлом у вас был казённый дом: это, вполне возможно, институт или общежитие. В настоящем у вас – одни разговоры, а в будущем – встреча. Встреча с некой дамой. Для вас она закончится хорошо, это бесспорно! Карты выпали прекрасные, вы найдёте с ней общий язык.
– А что за дама? – спросил Гера, и в мыслях у него сразу всплыла незнакомка, к которой он намеревался пойти.
– Карты, к сожалению, не могут дать точный портрет. Я даже не могу утверждать, знакомы вы с ней или нет. Но девушка незамужняя, молодая и белокурая, так как, видите, дама бубен выпала. Хочу сказать сразу, что она не простая… Очень своенравная, местами даже вспыльчивая, принципиальная. Но кокетка. Как вы помните, вы с ней поладите. Так, а что у вас на сердце…
Герман заметно выдохнул. Он уцепился за эти слова как за спасительную соломинку: «Если это она, та самая Котова, то это чудесно! Наверное, это единственная хорошая весть за день».
– А на сердце у вас так тяжело, словно якорь неподъёмный висит. Одна чернота вышла: трефы да пики… – сказала Мария и с опаской взглянула на юношу. – Чем же оно успокоится… Вот, встречей! И последующим разговором. Не принимайте близко к сердцу перипетии сегодняшнего вечера, ради Бога. Как говорят, утро вечера мудренее. Завтра вам уже будет спокойнее. И не пропустите встречу!
В коридоре послышались тяжёлые шаги, и Мария Григорьевна торопливо собрала карты со столика и поднялась с кресла.
– Ведёте светские беседы, дамы и господа? – сказал Чехов, входя в кабинет. – Скоро Геннадий заедет, собери пока в дорогу Герману сладостей.
– Уже всё готово, Платон Николаевич! – отозвалась Мария и мельком подмигнула Герману. Юноша улыбнулся и отвёл глаза в сторону камина, в котором красиво дотлевали алые угольки.
– Мы с тобой ведь обо всём договорились, Герман? После сессии жду от тебя новых блестящих работ. Ну, а пока: только учёба! И выше нос!
Юноша поднялся с кресла и покорно кивнул, поблагодарив Чехова за вечер, а Марию Григорьевну за австрийский десерт. И за новую надежду. Ведь правды он сегодня получил с лихвой.
***
Герман осторожно дёрнул на себя тяжёлую дверь в надежде, что незаметно юркнет в общежитие мимо дремлющей Клавдии Ивановны. Юноша догадывался, что в столь поздний час пожилая женщина либо читала, либо вязала. А в недолгих перерывах между рутинными делами вахтёрша клевала носом, естественно, навострив уши. Но все надежды пробраться незамеченным в «логово врага» рухнули в одно мгновенье, когда неподвижную вечернюю тишину прорезал взвизгивающий звук несмазанных петель. Герман опасливо зажмурился, словно перед казнью и, выдохнув, решительно шагнул в полутёмный вестибюль. «Эх, будь, что будет! Умирать, так с гордо поднятой головой», – мелькнула отчаянная мысль.
– Поплавский, ты? – послышался строгий возглас с вахты.
– Да, жизненная ценность растительного мира до сих пор остаётся непризнанной, и это несправедливо, – подытожил Герман и, набравшись смелости, спросил: – Простите мне мой напор, Платон Николаевич… Но я полагаю, что именно этот кусок и смутил господина Софронова?
Казалось, профессор не спешил с ответом. Он, поджав губы, захлопнул папку с бумагами, заблаговременно вынув из неё статью Германа, и отложил пенсе на край стола. Прошло несколько долгих и мучительных мгновений перед тем, как Чехов заговорил. Но для Германа уже всё стало ясным: ему не видать печати.
– Понимаешь, Софронов всегда думает наперёд, это его особая профессиональная черта. К слову, за которую я его и уважаю, – произнёс профессор, двинувшись неспешной походкой к окну. – Он всегда говорил, что любой литературный труд должен вызывать эмоцию и отклик в сердцах и умах читателей. И только тогда он возьмётся за материал. Твоя работа вызвала у него целый спектр чувств и впечатлений, но... – Чехов замолк и на носках развернулся к юноше: – Анатолий не осмелился за неё взяться. Он… побоялся.
– Но почему?! – ненароком воскликнул Герман, за что мгновенно мысленно себя одёрнул.
– Признаюсь честно, мы долго и неистово с ним спорили, но он продолжал настаивать на своём, – пропустив вопрос Германа мимо ушей, продолжил Чехов. – И дело не только в том, что ты упомянул Ветхий завет в невыгодном свете, но и выдвинул теорию о том, что растения обладают душой, коллективным разумом и способностью чувствовать, воспринимать наш мир. Софронова поразило и то, что ты опирался не только на труды учёных и философов прошлых лет, но и на собственные наблюдения. Ведь у тебя нет ботанического образования, ты, по сути, самоучка. Анатолий посчитал твою статью очень фантастичной и, далее цитирую: «Она слишком нетипична для литературного журнала или простой газеты. Да, в ней присутствует доля художественного вымысла, но всё же это, скорее, попытка провести научное исследование. А для этого автору явно не хватает специализированных знаний. Да и в тексте затрагиваются псевдонаучные темы, и я не уверен, возьмутся ли за неё даже профильные журналы. Это новшество для нас. Публиковать это – большой риск». Софронов сказал, что ты опередил своё время.
– Но ведь мысль о том, что растения обладают разумом, не нова! Об этом писали ещё древнегреческие философы и учёные… Демокрит, к примеру, приравнивал растительные организмы к разумным существам. А Аристотель хоть поначалу и отнёс растения к неодушевлённым предметам, впоследствии изменил свой взгляд на них. Ведь они умеют размножаться, а значит – у них есть примитивная душа. Есть свои потребности!
– Не спорю, мальчик мой, но этого ещё никто не доказал!
– Люди ещё не готовы… Как не были готовы за несколько столетий до рождения Христа, так и после. Всегда было то, что отворачивало человечество от признания значимости природной среды. И её величия. А сейчас люди и подавно не хотят это признавать. Видимо, ещё не время…
– Вот! Анатолий сказал то же самое. По его мнению, народу после тягот и лишений войны нужно нечто другое. Надежда и правда! Надежда на новый виток жизни и правда о войне. Будто нам всем её тогда не хватило… То есть для Софронова первостепенным и главным героем всех художественных, публицистических и научных трудов должен оставаться человек. К слову, те же шестидесятники, которые на собственной шкуре испытали, что такое фронт и смерть. Вот они в его глазах настоящие герои и нынешние передовики литературы. И ведь никто же не спорит! Они голос целого поколения, Гера!
– Я не видел войну в анфас, и я не смогу об этом писать. Но я ни в коем случае не умаляю художественный труд и нравственный вклад шестидесятников в мир литературы. Я просто не умею писать о войне.
– И в этом твоя сила! Писать о том, о чём люди давным-давно позабыли. Об истинной природе. О такой, какой её видишь именно ты. Если те же фронтовики стали посредниками между прошлым и настоящим, то ты можешь стать посредником между человеком и природой!
– А есть ли в этом смысл? Сам Софронов сказал, что людям сейчас нужно другое.
– Он так сказал, потому что сверху следят, чтобы всегда было то, чем можно занять руки и голову. Если с производственной нагрузкой у нас в стране никаких проблем нет, то с интеллектуальной имеются трудности. Русскую классику перестали читать должным образом, да и кто её будет читать, если вчерашним детям пришлось воевать наравне со стариками? Только к началу пятидесятых уже взрослые лбы взялись за учебники! А сколько за годы войны было уничтожено общественных и личных библиотек! Ой, страшно представить… А сейчас у нас что популярно? Отнюдь не классика! Героические рассказы, военные стихи и песни, патриотические поэмы или, на худой конец, фельетоны на злобу дня... Чтобы либо скорбеть, либо хохотать до упаду! Вот так… Грубо, но зато правдиво.
– Значит, если бы мою статью напечатали, она бы всё равно оказалась на задворках литературных журналов…
– Как бы не так! Опыт последних лет показывает, что читательский голод сейчас лишь возрастает. Люди скупают всё, что печатается, и читают всё, что пишется. Но печатается только то, что выгодно для общественного сознания и просвещения.
– Анатолий Владимирович тоже так считает?
– Анатолий вообще сказал, что после выпуска статьи может подняться волна споров и даже буря негодования… Пускай верующие и не осмелятся высказать своё «фи»! Спасибо Никите Сергеевичу… Но зато представители науки точно не останутся в стороне! Видишь ли, они слишком ревностно относятся к своим гипотезам и открытиям. И к исследованиям коллег. Прости, Герман, я этого не предвидел. У меня более радикальные взгляды. Я, безусловно, обожаю новаторов, которые могут дать миру свежие и прогрессивные идеи, но наше общество не всегда готово их принять. И чёрт его знает, как им втолковать мысль о том, что созданное не по канонам – не значит плохое! Я бы хотел тебя обезопасить от ошибок, Герман.
– Что ж, это было весьма ожидаемо. Но для меня это был бесценный опыт, ведь я должен принимать в расчёт спрос и реакцию граждан, – как можно спокойнее произнёс Гера. Но внутри его бушевал огонь разочарования и обиды.
– Я вижу, что ты расстроен! – Чехов метнулся к своему креслу, крепко обхватив его спинку ладонями. – Анатолий предложил переработать статью, убрав из неё «опасные» куски, но тогда это была бы не твоя работа! Да и из песни слов не выкинешь! Что поделать, я отказался.
– Вы всё правильно сделали, Платон Николаевич. Я вам очень благодарен.
– Но это вовсе не значит, что тебе стоит отступать от своей благородной цели донести до мира свою идею. – Чехов опустился в кресло, наклонившись к Герману. – Я готов продолжать работать с тобой и редактировать твои тексты. Мне хочется знать, на что ты способен. Чёрт с ним, с этим «Огоньком», будем штурмовать «Науку и жизнь»! Кто-то же должен оценить по достоинству твои старания! Я уже оценил.
– Это было бы здорово! – кивая, ответил Гера.
– Но только после первой сессии! – подняв вверх указательный палец, строго сказал профессор. – Учёба сейчас главнее всего, на первом курсе ой как легко вылететь. Но я в тебя верю!
В глубине дома, приблизительно из гостиной на первом этаже, раздалось приглушённое кукование, и Чехов прислушался. Когда кукушка затихла, профессор поднялся из кресла.
– Пойду водителю позвоню, он тебя отвезёт к общежитию! – обронил он на ходу.
Герман не стал отказываться, как прежде, а лишь молча кивнул, натянув улыбку в знак благодарности. Он так и не прикоснулся к пирогу, а остывший крепкий чай был даже кстати, так как в горле пересохло. Одним глотком он допил его и поморщился, будто хлебнул Лёниной настойки.
– Герман Олегович, да на вас лица нет! – всплеснув руками, посетовала Мария.
Герман не заметил, как она вошла в кабинет, и немного смутился. Но женщина взволнованно лепетала дальше:
– И к штруделю так и не притронулись! Неужели не понравился? Я всегда его готовлю по маминому рецепту… А давайте я вам с собой заверну? На завтрак, ну?
– Знаете, а я не откажусь. – отозвался Герман, поддавшись напору Марии Григорьевны.
– Простите мне моё женское любопытство: у вас что-то в институте случилось? Или дома? – осторожно спросила она, убирая со стола. – Могу я чем-то вам помочь?
– Не берите в голову, – лишь отмахнулся Герман. – Я сам виноват. Нагородил себе в голове невесть что… Пострадал от собственных ожиданий. Нужно быть более приземленным.
– Тю, ещё успеете спуститься с небес на землю! И кто же посмел оборвать вам крылья? – спросила Мария и на мгновение на её румяном лице блеснуло нечто сродни озарению. Она быстро отложила звенящий поднос в сторонку и, подойдя на цыпочках к двери, выглянула в коридор. Затем тихонько прикрыла дверь и посеменила к креслу Чехова, подавшись грудью вперёд.
– Не говорите больше ничего, я, кажется, всё поняла! – она быстро угнездилась в тесноватом кресле напротив озадаченного юноши и достала из кармашка в фартуке что-то маленькое и прямоугольное. – Платон удалился на свежий воздух на пару с трубкой, так что у нас точно есть пара минут! Сейчас мы с вами узнаем, чем же ваше сердце успокоится!
– Это игральные карты? – удивился юноша. – Вы что, собираетесь мне… погадать?
– Я предпочитаю называть это несколько иначе: прояснить ситуацию. Я не гадалка, и уж тем более – не ворожея. Моя бабуля по отцовской линии научила меня простым цыганским раскладам. Иногда они очень выручают!
– Надо же, я и не думал, что у вас есть… такие знания. – Гера воодушевился и не сводил пытливого взгляда с Марии Григорьевны.
Женщина, закрыв глаза, что-то шепнула потрёпанной игральной колоде и начала сосредоточенно выкладывать по одной карте на кофейный столик, красной рубашкой вверх. Юноша почувствовал себя героем баллад Жуковского и поэм Пушкина, которые он с упоением перечитывал в детстве. Его особенно привлекали, будоража воображение и мысли, описания крещенских гаданий и желания юных героинь узнать свою дальнейшую судьбу. Правда, там были зеркала и растопленный воск. Но само действо было для юноши особенно мистическим, загадочным, но в то же время невероятно притягательным. И сейчас, прямо на его глазах, совершались настоящие магия и таинство. Гера не знал, что хочет услышать из уст Марии, но с особым мальчишеским любопытством наблюдал за каждым отточенным движением пышной изящной руки. Когда женщина начала раскрывать карты, он замер в нетерпении.
– Ох, в мыслях у вас, конечно, полный крах… Вы надеялись на что-то, но оно так и не исполнилось. И, кстати, продолжаете надеяться. В прошлом у вас был казённый дом: это, вполне возможно, институт или общежитие. В настоящем у вас – одни разговоры, а в будущем – встреча. Встреча с некой дамой. Для вас она закончится хорошо, это бесспорно! Карты выпали прекрасные, вы найдёте с ней общий язык.
– А что за дама? – спросил Гера, и в мыслях у него сразу всплыла незнакомка, к которой он намеревался пойти.
– Карты, к сожалению, не могут дать точный портрет. Я даже не могу утверждать, знакомы вы с ней или нет. Но девушка незамужняя, молодая и белокурая, так как, видите, дама бубен выпала. Хочу сказать сразу, что она не простая… Очень своенравная, местами даже вспыльчивая, принципиальная. Но кокетка. Как вы помните, вы с ней поладите. Так, а что у вас на сердце…
Герман заметно выдохнул. Он уцепился за эти слова как за спасительную соломинку: «Если это она, та самая Котова, то это чудесно! Наверное, это единственная хорошая весть за день».
– А на сердце у вас так тяжело, словно якорь неподъёмный висит. Одна чернота вышла: трефы да пики… – сказала Мария и с опаской взглянула на юношу. – Чем же оно успокоится… Вот, встречей! И последующим разговором. Не принимайте близко к сердцу перипетии сегодняшнего вечера, ради Бога. Как говорят, утро вечера мудренее. Завтра вам уже будет спокойнее. И не пропустите встречу!
В коридоре послышались тяжёлые шаги, и Мария Григорьевна торопливо собрала карты со столика и поднялась с кресла.
– Ведёте светские беседы, дамы и господа? – сказал Чехов, входя в кабинет. – Скоро Геннадий заедет, собери пока в дорогу Герману сладостей.
– Уже всё готово, Платон Николаевич! – отозвалась Мария и мельком подмигнула Герману. Юноша улыбнулся и отвёл глаза в сторону камина, в котором красиво дотлевали алые угольки.
– Мы с тобой ведь обо всём договорились, Герман? После сессии жду от тебя новых блестящих работ. Ну, а пока: только учёба! И выше нос!
Юноша поднялся с кресла и покорно кивнул, поблагодарив Чехова за вечер, а Марию Григорьевну за австрийский десерт. И за новую надежду. Ведь правды он сегодня получил с лихвой.
***
Герман осторожно дёрнул на себя тяжёлую дверь в надежде, что незаметно юркнет в общежитие мимо дремлющей Клавдии Ивановны. Юноша догадывался, что в столь поздний час пожилая женщина либо читала, либо вязала. А в недолгих перерывах между рутинными делами вахтёрша клевала носом, естественно, навострив уши. Но все надежды пробраться незамеченным в «логово врага» рухнули в одно мгновенье, когда неподвижную вечернюю тишину прорезал взвизгивающий звук несмазанных петель. Герман опасливо зажмурился, словно перед казнью и, выдохнув, решительно шагнул в полутёмный вестибюль. «Эх, будь, что будет! Умирать, так с гордо поднятой головой», – мелькнула отчаянная мысль.
– Поплавский, ты? – послышался строгий возглас с вахты.
