Юноша был уверен, что перед ним именно доберман Чехова: собаку такой статной породы не спутаешь с обычной дворнягой. Пёс подошёл к Герману, дав себя погладить, и настойчиво обнюхал его ладонь. Затем он облизнулся и, развернувшись, посеменил вдоль тропинки, ведущей от остановки к небольшой сосновой посадке. Герману ничего не оставалось, как поспешить за своим безмолвным проводником. Борис часто забегал вперёд на своих длинных и сильных лапах, но всегда останавливался, покорно дожидаясь юношу в собачьей стойке. Иногда доберман ложился на узкую тропку, и, высунув длинный язык, наблюдал за тем, как Герман ускоряет шаг, приговаривая:
– Как же тебя твой хозяин отпустил одного? Была бы у меня такая собака, я бы берёг её и никуда от себя не отпускал… Значит, он тебе доверяет? Эх, как жаль, что я не могу с тобой поговорить.
«Зато ты вызволил меня из плена тяжёлых раздумий» – с благодарностью подумал Гера.
Ещё издалека юноша увидел неподвижную фигуру на террасе дома. По ореолу серого дымка вокруг головы он сразу понял, что это Чехов. Тот сидел в кресле, укрывшись пледом, и задумчиво раскуривал любимую трубку. Герману захотелось помахать рукой профессору, как своему старому товарищу, но он сдержал свой порыв, подумав, что это будет выглядеть неуместно. Будто прочитав мысли Геры, мужчина оживился и вскинул левую руку, приветствуя юношу и Бориса, который с громким лаем направился к хозяину.
– Ну что, на сей раз не заблудился, мой юный путник? – с улыбкой начал Чехов, поглаживая подбежавшего Борьку по длинной довольной морде.
– Здравствуйте, Платон Николаевич! – на ходу поприветствовал профессора Гера. – Как видите, нет. Борис меня довёл кратчайшим путём!
– Я смело доверяю ему самых ценных гостей. Боря отыщет путь домой из любой точки города! Да, мой храбрый вожак? Пойдём скорее вовнутрь, нужно наградить Бориса за прекрасно выполненную работу.
За порогом тёплого высокого дома вошедших встретил густой аромат свежайшей выпечки. Юноше был до боли знаком этот запах, так как матушка часто выпекала домашний хлеб. Прикрыв глаза и вдохнув полной грудью это уютное благоухание, он на секунду почувствовал себя в стенах родного дома. Чуть позднее до него донёсся характерный дух пряностей: корицы и мускатного ореха, а следом и сладкий аккорд ванили, карамели и печёных груш. «Ммм, так это штрудель!» – пронеслось у Германа в мыслях, и он тихонько сглотнул подступившую слюну. Стакан несладкого чая да сухой бутерброд в столовой – это была его единственная скромная трапеза за целый день.
В домашнем кабинете профессора уже вовсю пылали и потрескивали поленья в камине, встречая гостей. На кофейном столике, расположенном меж двух мягких кресел, дымился чай в фарфоровых чашках. Во главе сервиза стоял пузатый белоснежным чайник. Рядом с ним примостились стеклянные пиалы с мёдом и вишнёвым вареньем, а в центре стола возвышалась ваза на длинной стеклянной ножке. Она была наполнена ароматными шоколадными конфетами. Чехов первым опустился в своё кресло, жестом указав на то, что стояло рядом с камином. Герман не мог и вспомнить, когда в последний раз тонул в таком мягком и пышном кресле. А тепло от кирпичного камина за мгновенье разморило его уставшее тело.
– Ты себе даже не представляешь, как я соскучился по уюту и умиротворению родных стен за время этой утомительной поездки, – с упоением произнёс Чехов, вдыхая аромат крепкого чёрного чая. – Прошу, угощайся. Это «Крымский десерт», между прочим, с фиником и фундуком.
– Могу представить, Платон Николаевич. Я тоже частенько скучаю по дому, – ответил Гера и торопливо потянулся к чашке. – Признаюсь честно, мы не ждали вас так рано…
– А я и не собираюсь пока являться в институт, – сказал профессор и сделал короткий шумный глоток, откинувшись на спинку кресла. – Мне нужно успеть разобраться с домашними делами и подготовить письменный отчёт о прошедшей командировке. Одним словом, заняться важной рутиной! А как дела в институте, Герман?
– Прекрасно! Всё идёт своим чередом: занятия, подготовка к сессии в поте лица, новые темы для стенгазеты, студенческие собрания…. Наша группа, кстати, успела по вам соскучиться!
– Неужели? По моему занудству или же по моей предвзятости больше всего? – спросил мужчина и хрипло рассмеялся.
– Нет, что вы. Скорее, по вашей подаче материала. Вы не подумайте, вас замещает достойный преподаватель, но только у вас получается удерживать интерес к лекциям до последнего. Вы так захватывающе рассказываете об истории журналистики, будто сами участвовали в этих событиях!
– Хм, сочту за комплимент! Значит, не зря мне доверяют выступления на международных конференциях. По правде говоря, я всегда считал, что оратор из меня отнюдь не самый лучший. Я с детства страдал заиканием и излишней робостью, что изрядно мне подпортило юношескую жизнь.
– Надо же, ни разу не замечал!
– Может быть, потому что я умею прекрасно притворяться? – сказал Чехов и губы его растянулись в ухмылке, а в уголках глаз заиграл веер морщин. – Шучу! Ученик в учителе чувствует фальшь куда лучше, чем лисица полевую мышь, затаившуюся в норе. Я много работал над собой, прежде чем поборол этот скверный изъян.
– Робость или заикание?
– Первое, конечно. Со вторым пришлось повозиться подольше, да и это заслуга больше на моя, а семейного доктора с логопедическим образованием.
– А мне кажется, что робость в какой-то степени дисциплинирует человека… – осторожно произнёс Герман, остужая чай.
– Ты путаешь с застенчивостью. Она как раз украшает молодых ребят, а робость – лишь мешает в жизни. От неё много хлопот… Знаешь, хоть затяжная война и позади, всё равно нужно оставаться сильным и смелым! Иначе твоё место займёт кто-то другой. Бойкий и целеустремлённый! Робость – удел ленивых персон. Прости, что я так категоричен. Но я с удовольствием выслушаю твоё мнение тоже.
– Вы судите по опыту прожитых лет, поэтому я уважаю вашу позицию и не хотел бы с вами спорить. Но позвольте спросить: почему именно ленивых?
– А потому что не хотят работать над собой! – отрезал Чехов и закинул в рот шоколадную конфету. Он сладостно замычал, разжёвывая её и покачивая рыжей головой с редкой проседью.
Герман задумался: стоит ли ему продолжать эту дискуссию или лучше тактично промолчать? К слову, он уже успел засомневаться в сказанной ранее фразе про робость. Чехов подметил замешательство юноши и громко произнёс:
– Видишь, я полон пороков! Ещё и упрямый до невозможности! А ты, друг мой, весьма застенчив. Но тебе это идёт, добавляет тебе этакой загадошности... Девушкам это нравится, хе-хе! Но ты, я смотрю, ни к одному угощению не притронулся, кроме чая.
Герман смущённо улыбнулся и проворно зачерпнул ложкой тягучий янтарный мёд.
– Я просто выпечку больше люблю, а шоколадные конфеты только по праздникам ем. Как-то отвык от них совсем…
– Какая самодисциплина... М-да, к дефицитным продуктам лучше не привыкать. А выпечку мы сейчас отведаем! – радостно воскликнул профессор, потирая руки. Кряхтя, он поднялся из глубокого кресла и, подойдя к открытой двери, громко крикнул в коридор: – Марииия! Неси десерт! Признаюсь, честно, Герман, я тоже выпечку люблю! А коробку конфет мне на конференции всучили. Не пропадать же добру!
Но на крик профессора явился лишь возбуждённый Борька, хлёстко виляя коротким хвостом. Он сел по левую руку от хозяина и облизнулся, переводя умоляющий взгляд со столика на профессора и обратно. Чехов погрозил ему пальцем и с досадой произнёс:
– Ишь ты, сладкоежка! Тебе нельзя ни грамма сахара, Борис! Ты на диете. А вот нам очень даже можно… Для мозговой деятельности полезно. Ну где там наш штрудель?!
К тому времени, когда Мария Григорьевна переступила порог кабинета, Герман успел узнать о том, что Борька пристрастился к сладкому ещё будучи щенком, хотя собакам строго настрого запрещено сладкое и мучное. Гера очень удивился, узнав, что четвероногих можно потчевать фруктами и ягодами, но Борька их не ест ни в каком виде. Однажды Мария Григорьевна спрятала бусинки спелой черники в ломоть свежего батона и угостила им Бориса. Через несколько минут ягоды лежали в миске совершенно нетронутыми. При этом рацион питомца был весьма разнообразен, и жаловаться тому не приходилось. Не только человеку, как оказалось, хочется чего-то поистине вкусненького, но вредного.
После этого Чехов принялся рассказывать о конференции. В Керчи, по его словам, было дождливо и скучно, а северный ветер прямиком с Азовского моря то и дело норовил схватить его любимую выездную шляпу и уволочь с собой. Профессор пожаловался на неудобные полки в купе поездов, ведь они испортили всё удовольствие от поездки, которую он так ждал. Чехов обожал поезда: под размеренный стук колёс мысли в голове выстраивались в стройный ряд, и думалось так охотно и хорошо! А осенью такие поездки становились куда краше с потрясающими крымскими пейзажами за окном. Но в этот раз ему не повезло: в купе Чехов оказался не один, а в компании некоего мужчины средних лет, который подсел к нему в Приморском. Незнакомец оказался весьма словоохотлив. В ходе завязавшегося разговора попутчик без зазрения совести сообщил профессору, что едет к своей давней любовнице, ласково величая ту возлюбленной. Чехова не спасли ни частые перекуры в тесном тамбуре, ни увлечённое чтение текста своего доклада.
– Так странно, что первый встречный доверяет тебе такие тайны. Будто у меня на лице написано, что я умею их хранить. – заворожённо глядя на танцующее пламя в зеве камина, приговаривал Чехов. – Сколько путешествую в поездах, впервые встречаю человека, столь откровенного.
– Может быть, он хотел поделиться с вами не тайной, а своим личным счастьем? – предположил Герман. – Вполне возможно, что даже его товарищи не догадываются о том, что у него есть жизнь на стороне.
– Какая честь… – иронично произнёс профессор и усмехнулся. – Я бы о таком помалкивал. Хоть многие и относятся к купе, как к этакой исповедальне, и свято полагают, что всё сказанное там – не вырвется наружу. Но я люблю хранить своё при себе. Так целее будет. А ты умеешь хранить тайны, Герман?
– Да, – немного замявшись, ответил юноша и словил на себе пронизывающий взгляд профессора. – Но люди мне, правда, не так часто их доверяют.
– Счастливчик… Чужие тайны – непрошенная ноша.
– Утомили вы Германа Олеговича своими разговорами! – вдруг послышался строгий женский голос из коридора. Мария Григорьевна мягко вплыла в комнату с серебряным подносом в руках и сразу направилась к письменному столу. – Человек только после занятий, уставший, поди!
– Это ты утомила нас долгим ожиданием! – парировал мужчина, поднявшись с кресла, и прытко направился к столу. – Я всё равно его не отпустил бы без десерта. Герман Олегович, – вдруг обратился профессор к юноше со всей серьёзностью в голосе: – Неужто я вас утомил?
– Что вы, Платон Николаевич! – встрепенулся Гера. – Я только с удовольствием…
– Слыхала? – с вызовом бросил Чехов в сторону женщины, которая невозмутимо убирала на поднос вазу с конфетами и пиалы с кофейного столика. – Когда баба вмешивается в разговор двух мужчин, начинается настоящая неразбериха!
– Нет, ну а что? – не выдержала Мария. – Время-то уже позднее, а ему ещё в общежитие нужно успеть, да и ехать ему от нас не близко… Я же волнуюсь.
– Ты не море, чтобы волноваться! Так, я обо всём позабочусь, – строго отрезал мужчина и взял тарелку с горячим десертом со стола, торопливо приговаривая: – Дальше мы сами. Иди, иди, не мешай нам, ради Бога!
Мария Григорьевна обиженно хмыкнула и, поджав губы, молча вышла.
– Ты видел? Вздумала выгонять моих гостей! – сердито процедил Чехов, раскладывая пирог по тарелкам. – Я здесь хозяин дома или она?
– Думаю, Мария Григорьевна хотела, как лучше… – сказал Герман и тихонько добавил: – Или она просто не в настроении.
– Её настроение меняется со скоростью света, я за ней не поспеваю! Никогда не угадаешь, какой она будет через минуту. Я же специально оставил самое важное на десерт! – бодро сказал Чехов и приосанился.
– Я весь во внимании, Платон Николаевич! – замер Гера, чувствуя, как колотится сердце, а к горлу подкатывает ком.
– Не буду тебя больше томить, Герман, и скажу одно: твоя статья наделала много шума!
– Правда? В хорошем же смысле? – затаил дыхание юноша и чуть подался вперёд.
– Несомненно, – твёрдо ответил Чехов и, набрав в грудь побольше воздуха, вкрадчиво продолжил: – Но начну с того, что Софронов – человек строгих правил и консервативного ума. Не зря ему доверили руководство над одним из передовых литературных изданий нашего времени! Поэтому он довольно дотошно отбирает произведения, которые готов взять в печать. Ведь он сам человек не просто деятельный, но и творческий. Ты же знаешь, что Анатолий и прозаик, и поэт, и драматург. Да о чём я вообще говорю, он лауреат двух Сталинских премий в области литературы и искусства!
– Анатолию Владимировичу не понравилась моя статья, да? – предчувствуя неладное, спросил юноша. Сердце в его груди неистово колотилось.
– Нет, нет, не совсем! – Чехов замахал ладонями и замотал головой, словно отбиваясь от назойливых мух. – Он посчитал твою статью достойной, интересной и даже прогрессивной в рамках нынешнего времени. Услышать такую рецензию из уст Анатолия – это величайшая похвала, Гера!
– Но ведь есть то, что ему не понравилось, верно? – не унимался юноша. Он сразу подметил бегающие глаза профессора и его внушительное замешательство. Казалось, тот тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. «Если бы статью взяли, он бы сразу мне об этом сказал… Что-то тут неладно! – звенели мысли в голове юноши. — Только держи себя в руках. Не давай волю эмоциям!»
– Видишь ли, Герман, мне очень близка твоя нравственная позиция, иначе я бы вовсе не стал затевать эти «смотрины». Твой текст искусно передаёт трепетное отношение к окружающему миру. И по нему заметно, как много ты работал, чтобы проанализировать и соотнести между собой многие исследования и гипотезы. Чего стоят выдержки из Ветхого завета, когда Творец обращался к Ною, чтобы спасти жизнь на земле после Всемирного потопа. Секунду, я сейчас их даже зачитаю! Погоди… – профессор вскочил и метнулся к рабочему столу.
Герман отрешённо наблюдал, как Чехов шуршит страницами в толстой папке, неразборчиво бормоча себе что-то под нос. Наконец, мужчина воскликнул: «Вот, вот, нашёл!» и, схватившись за пенсне, принялся выразительно читать: «…Ной повиновался Творцу, и вскоре все птицы, животные, насекомые и букашки были собраны на ковчеге парами, дабы обеспечить их дальнейшее размножение на новой земле. Но как же деревья и цветы? Как же травы и кустарники? В столь страшный час о них никто и не вспомнил… А ведь речь шла о спасении всего живого на земле! Получается, что в Священном писании весь окружающий природный мир не сравнивался с миром животным и вовсе не брался в расчёт. Покинутые
– Как же тебя твой хозяин отпустил одного? Была бы у меня такая собака, я бы берёг её и никуда от себя не отпускал… Значит, он тебе доверяет? Эх, как жаль, что я не могу с тобой поговорить.
«Зато ты вызволил меня из плена тяжёлых раздумий» – с благодарностью подумал Гера.
Ещё издалека юноша увидел неподвижную фигуру на террасе дома. По ореолу серого дымка вокруг головы он сразу понял, что это Чехов. Тот сидел в кресле, укрывшись пледом, и задумчиво раскуривал любимую трубку. Герману захотелось помахать рукой профессору, как своему старому товарищу, но он сдержал свой порыв, подумав, что это будет выглядеть неуместно. Будто прочитав мысли Геры, мужчина оживился и вскинул левую руку, приветствуя юношу и Бориса, который с громким лаем направился к хозяину.
– Ну что, на сей раз не заблудился, мой юный путник? – с улыбкой начал Чехов, поглаживая подбежавшего Борьку по длинной довольной морде.
– Здравствуйте, Платон Николаевич! – на ходу поприветствовал профессора Гера. – Как видите, нет. Борис меня довёл кратчайшим путём!
– Я смело доверяю ему самых ценных гостей. Боря отыщет путь домой из любой точки города! Да, мой храбрый вожак? Пойдём скорее вовнутрь, нужно наградить Бориса за прекрасно выполненную работу.
За порогом тёплого высокого дома вошедших встретил густой аромат свежайшей выпечки. Юноше был до боли знаком этот запах, так как матушка часто выпекала домашний хлеб. Прикрыв глаза и вдохнув полной грудью это уютное благоухание, он на секунду почувствовал себя в стенах родного дома. Чуть позднее до него донёсся характерный дух пряностей: корицы и мускатного ореха, а следом и сладкий аккорд ванили, карамели и печёных груш. «Ммм, так это штрудель!» – пронеслось у Германа в мыслях, и он тихонько сглотнул подступившую слюну. Стакан несладкого чая да сухой бутерброд в столовой – это была его единственная скромная трапеза за целый день.
В домашнем кабинете профессора уже вовсю пылали и потрескивали поленья в камине, встречая гостей. На кофейном столике, расположенном меж двух мягких кресел, дымился чай в фарфоровых чашках. Во главе сервиза стоял пузатый белоснежным чайник. Рядом с ним примостились стеклянные пиалы с мёдом и вишнёвым вареньем, а в центре стола возвышалась ваза на длинной стеклянной ножке. Она была наполнена ароматными шоколадными конфетами. Чехов первым опустился в своё кресло, жестом указав на то, что стояло рядом с камином. Герман не мог и вспомнить, когда в последний раз тонул в таком мягком и пышном кресле. А тепло от кирпичного камина за мгновенье разморило его уставшее тело.
– Ты себе даже не представляешь, как я соскучился по уюту и умиротворению родных стен за время этой утомительной поездки, – с упоением произнёс Чехов, вдыхая аромат крепкого чёрного чая. – Прошу, угощайся. Это «Крымский десерт», между прочим, с фиником и фундуком.
– Могу представить, Платон Николаевич. Я тоже частенько скучаю по дому, – ответил Гера и торопливо потянулся к чашке. – Признаюсь честно, мы не ждали вас так рано…
– А я и не собираюсь пока являться в институт, – сказал профессор и сделал короткий шумный глоток, откинувшись на спинку кресла. – Мне нужно успеть разобраться с домашними делами и подготовить письменный отчёт о прошедшей командировке. Одним словом, заняться важной рутиной! А как дела в институте, Герман?
– Прекрасно! Всё идёт своим чередом: занятия, подготовка к сессии в поте лица, новые темы для стенгазеты, студенческие собрания…. Наша группа, кстати, успела по вам соскучиться!
– Неужели? По моему занудству или же по моей предвзятости больше всего? – спросил мужчина и хрипло рассмеялся.
– Нет, что вы. Скорее, по вашей подаче материала. Вы не подумайте, вас замещает достойный преподаватель, но только у вас получается удерживать интерес к лекциям до последнего. Вы так захватывающе рассказываете об истории журналистики, будто сами участвовали в этих событиях!
– Хм, сочту за комплимент! Значит, не зря мне доверяют выступления на международных конференциях. По правде говоря, я всегда считал, что оратор из меня отнюдь не самый лучший. Я с детства страдал заиканием и излишней робостью, что изрядно мне подпортило юношескую жизнь.
– Надо же, ни разу не замечал!
– Может быть, потому что я умею прекрасно притворяться? – сказал Чехов и губы его растянулись в ухмылке, а в уголках глаз заиграл веер морщин. – Шучу! Ученик в учителе чувствует фальшь куда лучше, чем лисица полевую мышь, затаившуюся в норе. Я много работал над собой, прежде чем поборол этот скверный изъян.
– Робость или заикание?
– Первое, конечно. Со вторым пришлось повозиться подольше, да и это заслуга больше на моя, а семейного доктора с логопедическим образованием.
– А мне кажется, что робость в какой-то степени дисциплинирует человека… – осторожно произнёс Герман, остужая чай.
– Ты путаешь с застенчивостью. Она как раз украшает молодых ребят, а робость – лишь мешает в жизни. От неё много хлопот… Знаешь, хоть затяжная война и позади, всё равно нужно оставаться сильным и смелым! Иначе твоё место займёт кто-то другой. Бойкий и целеустремлённый! Робость – удел ленивых персон. Прости, что я так категоричен. Но я с удовольствием выслушаю твоё мнение тоже.
– Вы судите по опыту прожитых лет, поэтому я уважаю вашу позицию и не хотел бы с вами спорить. Но позвольте спросить: почему именно ленивых?
– А потому что не хотят работать над собой! – отрезал Чехов и закинул в рот шоколадную конфету. Он сладостно замычал, разжёвывая её и покачивая рыжей головой с редкой проседью.
Герман задумался: стоит ли ему продолжать эту дискуссию или лучше тактично промолчать? К слову, он уже успел засомневаться в сказанной ранее фразе про робость. Чехов подметил замешательство юноши и громко произнёс:
– Видишь, я полон пороков! Ещё и упрямый до невозможности! А ты, друг мой, весьма застенчив. Но тебе это идёт, добавляет тебе этакой загадошности... Девушкам это нравится, хе-хе! Но ты, я смотрю, ни к одному угощению не притронулся, кроме чая.
Герман смущённо улыбнулся и проворно зачерпнул ложкой тягучий янтарный мёд.
– Я просто выпечку больше люблю, а шоколадные конфеты только по праздникам ем. Как-то отвык от них совсем…
– Какая самодисциплина... М-да, к дефицитным продуктам лучше не привыкать. А выпечку мы сейчас отведаем! – радостно воскликнул профессор, потирая руки. Кряхтя, он поднялся из глубокого кресла и, подойдя к открытой двери, громко крикнул в коридор: – Марииия! Неси десерт! Признаюсь, честно, Герман, я тоже выпечку люблю! А коробку конфет мне на конференции всучили. Не пропадать же добру!
Но на крик профессора явился лишь возбуждённый Борька, хлёстко виляя коротким хвостом. Он сел по левую руку от хозяина и облизнулся, переводя умоляющий взгляд со столика на профессора и обратно. Чехов погрозил ему пальцем и с досадой произнёс:
– Ишь ты, сладкоежка! Тебе нельзя ни грамма сахара, Борис! Ты на диете. А вот нам очень даже можно… Для мозговой деятельности полезно. Ну где там наш штрудель?!
К тому времени, когда Мария Григорьевна переступила порог кабинета, Герман успел узнать о том, что Борька пристрастился к сладкому ещё будучи щенком, хотя собакам строго настрого запрещено сладкое и мучное. Гера очень удивился, узнав, что четвероногих можно потчевать фруктами и ягодами, но Борька их не ест ни в каком виде. Однажды Мария Григорьевна спрятала бусинки спелой черники в ломоть свежего батона и угостила им Бориса. Через несколько минут ягоды лежали в миске совершенно нетронутыми. При этом рацион питомца был весьма разнообразен, и жаловаться тому не приходилось. Не только человеку, как оказалось, хочется чего-то поистине вкусненького, но вредного.
После этого Чехов принялся рассказывать о конференции. В Керчи, по его словам, было дождливо и скучно, а северный ветер прямиком с Азовского моря то и дело норовил схватить его любимую выездную шляпу и уволочь с собой. Профессор пожаловался на неудобные полки в купе поездов, ведь они испортили всё удовольствие от поездки, которую он так ждал. Чехов обожал поезда: под размеренный стук колёс мысли в голове выстраивались в стройный ряд, и думалось так охотно и хорошо! А осенью такие поездки становились куда краше с потрясающими крымскими пейзажами за окном. Но в этот раз ему не повезло: в купе Чехов оказался не один, а в компании некоего мужчины средних лет, который подсел к нему в Приморском. Незнакомец оказался весьма словоохотлив. В ходе завязавшегося разговора попутчик без зазрения совести сообщил профессору, что едет к своей давней любовнице, ласково величая ту возлюбленной. Чехова не спасли ни частые перекуры в тесном тамбуре, ни увлечённое чтение текста своего доклада.
– Так странно, что первый встречный доверяет тебе такие тайны. Будто у меня на лице написано, что я умею их хранить. – заворожённо глядя на танцующее пламя в зеве камина, приговаривал Чехов. – Сколько путешествую в поездах, впервые встречаю человека, столь откровенного.
– Может быть, он хотел поделиться с вами не тайной, а своим личным счастьем? – предположил Герман. – Вполне возможно, что даже его товарищи не догадываются о том, что у него есть жизнь на стороне.
– Какая честь… – иронично произнёс профессор и усмехнулся. – Я бы о таком помалкивал. Хоть многие и относятся к купе, как к этакой исповедальне, и свято полагают, что всё сказанное там – не вырвется наружу. Но я люблю хранить своё при себе. Так целее будет. А ты умеешь хранить тайны, Герман?
– Да, – немного замявшись, ответил юноша и словил на себе пронизывающий взгляд профессора. – Но люди мне, правда, не так часто их доверяют.
– Счастливчик… Чужие тайны – непрошенная ноша.
– Утомили вы Германа Олеговича своими разговорами! – вдруг послышался строгий женский голос из коридора. Мария Григорьевна мягко вплыла в комнату с серебряным подносом в руках и сразу направилась к письменному столу. – Человек только после занятий, уставший, поди!
– Это ты утомила нас долгим ожиданием! – парировал мужчина, поднявшись с кресла, и прытко направился к столу. – Я всё равно его не отпустил бы без десерта. Герман Олегович, – вдруг обратился профессор к юноше со всей серьёзностью в голосе: – Неужто я вас утомил?
– Что вы, Платон Николаевич! – встрепенулся Гера. – Я только с удовольствием…
– Слыхала? – с вызовом бросил Чехов в сторону женщины, которая невозмутимо убирала на поднос вазу с конфетами и пиалы с кофейного столика. – Когда баба вмешивается в разговор двух мужчин, начинается настоящая неразбериха!
– Нет, ну а что? – не выдержала Мария. – Время-то уже позднее, а ему ещё в общежитие нужно успеть, да и ехать ему от нас не близко… Я же волнуюсь.
– Ты не море, чтобы волноваться! Так, я обо всём позабочусь, – строго отрезал мужчина и взял тарелку с горячим десертом со стола, торопливо приговаривая: – Дальше мы сами. Иди, иди, не мешай нам, ради Бога!
Мария Григорьевна обиженно хмыкнула и, поджав губы, молча вышла.
– Ты видел? Вздумала выгонять моих гостей! – сердито процедил Чехов, раскладывая пирог по тарелкам. – Я здесь хозяин дома или она?
– Думаю, Мария Григорьевна хотела, как лучше… – сказал Герман и тихонько добавил: – Или она просто не в настроении.
– Её настроение меняется со скоростью света, я за ней не поспеваю! Никогда не угадаешь, какой она будет через минуту. Я же специально оставил самое важное на десерт! – бодро сказал Чехов и приосанился.
– Я весь во внимании, Платон Николаевич! – замер Гера, чувствуя, как колотится сердце, а к горлу подкатывает ком.
– Не буду тебя больше томить, Герман, и скажу одно: твоя статья наделала много шума!
– Правда? В хорошем же смысле? – затаил дыхание юноша и чуть подался вперёд.
– Несомненно, – твёрдо ответил Чехов и, набрав в грудь побольше воздуха, вкрадчиво продолжил: – Но начну с того, что Софронов – человек строгих правил и консервативного ума. Не зря ему доверили руководство над одним из передовых литературных изданий нашего времени! Поэтому он довольно дотошно отбирает произведения, которые готов взять в печать. Ведь он сам человек не просто деятельный, но и творческий. Ты же знаешь, что Анатолий и прозаик, и поэт, и драматург. Да о чём я вообще говорю, он лауреат двух Сталинских премий в области литературы и искусства!
– Анатолию Владимировичу не понравилась моя статья, да? – предчувствуя неладное, спросил юноша. Сердце в его груди неистово колотилось.
– Нет, нет, не совсем! – Чехов замахал ладонями и замотал головой, словно отбиваясь от назойливых мух. – Он посчитал твою статью достойной, интересной и даже прогрессивной в рамках нынешнего времени. Услышать такую рецензию из уст Анатолия – это величайшая похвала, Гера!
– Но ведь есть то, что ему не понравилось, верно? – не унимался юноша. Он сразу подметил бегающие глаза профессора и его внушительное замешательство. Казалось, тот тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. «Если бы статью взяли, он бы сразу мне об этом сказал… Что-то тут неладно! – звенели мысли в голове юноши. — Только держи себя в руках. Не давай волю эмоциям!»
– Видишь ли, Герман, мне очень близка твоя нравственная позиция, иначе я бы вовсе не стал затевать эти «смотрины». Твой текст искусно передаёт трепетное отношение к окружающему миру. И по нему заметно, как много ты работал, чтобы проанализировать и соотнести между собой многие исследования и гипотезы. Чего стоят выдержки из Ветхого завета, когда Творец обращался к Ною, чтобы спасти жизнь на земле после Всемирного потопа. Секунду, я сейчас их даже зачитаю! Погоди… – профессор вскочил и метнулся к рабочему столу.
Герман отрешённо наблюдал, как Чехов шуршит страницами в толстой папке, неразборчиво бормоча себе что-то под нос. Наконец, мужчина воскликнул: «Вот, вот, нашёл!» и, схватившись за пенсне, принялся выразительно читать: «…Ной повиновался Творцу, и вскоре все птицы, животные, насекомые и букашки были собраны на ковчеге парами, дабы обеспечить их дальнейшее размножение на новой земле. Но как же деревья и цветы? Как же травы и кустарники? В столь страшный час о них никто и не вспомнил… А ведь речь шла о спасении всего живого на земле! Получается, что в Священном писании весь окружающий природный мир не сравнивался с миром животным и вовсе не брался в расчёт. Покинутые
