– А как ты узнала, что я с ним обсуждал книгу? – пошёл в наступление Лёня, облокотившись на бетонные перила. Наверное, чтобы не упасть.
– Так я ему её и подарила! Это же моя книга была, Лёнь. Я просто никак не ожидала увидеть её в твоих руках.
– Почему не ожидала? – нахмурился Лёня и вскинул голову, скрестив руки на груди.
– Ты не похож на человека, который интересуется литературой.
– Плохо, значит, меня знаешь! – с обидой в голосе произнёс тот.
– Не спорю,– сказала Люба, опустив глаза.
– Может быть, это пора, наконец, исправить?
Недолго думая, Любаша согласилась. Разговор с девушкой оставил странное послевкусие: Лёня не мог понять, можно ли считать согласие Любы признаком того, что его манёвр удался? Он с нетерпением ждал момента, когда сможет поделиться с Герой впечатлениями о диалоге в курилке. А ещё ? как задаст ему трёпку за то, что тот не сказал ему, чья была книга на самом деле.
Но в комнате общежития Германа не оказалось.
В тот день Гера спешил к плакучей иве в Воронцовский парк. Ему неистово хотелось застать её ещё бодрствующей, чтобы узнать, приходили ли к ней родные. В его сердце теплилась надежда на то, что их свидание, вопреки всему, но состоялось. Помимо этого, Герману хотелось поговорить с ней ещё разок. Ему запала в душу история Маши и она сама.
На этот раз юноша отправился в путь не от института, а от дома матушки. В последнее время свободные от учёбы дни он старался проводить в родных стенах.
В тот день он обнял мать едва ли не с порога. Обнял необычайно крепко и с благодарностью, чем вызвал лёгкое недоумение у Софьи.
– Случилось чего? – взволнованно спросила она.
– Неужели что-то должно произойти, чтобы я по тебе соскучился? – восклицал Гера. – Ты же у меня одна. О Боже, а пахнет кааак… Показывай скорее, что ты наготовила!
– Ой, да как обычно! – смущённо махала она руками.
Софья Саввовна каждый раз готовилась к приезду сына как к празднику. Накрывала стол, на котором обязательно стояли любимые блюда Геры: печёная картошечка с укропом, крымский салат с жареными грибами и фасолью да пышные оладушки с домашним повидлом. Единственное, что менялось, так это шали или платки на её плечах, которые Софья заимствовала у Катерины. Её «выходной наряд» всегда оставалось неизменным: длинное синее платье с отделкой белым шнуром и сутажной вышивкой. Герман знал, что это было её единственное платье, которое она берегла ещё со времен Ялты. Но ему хотелось, чтобы матушка не довольствовалась малым.
– Ох, да куда ж мне ходить в этих нарядах? – отшучиваясь, говорила Софья. – Мне и в этом хорошо! Зато не полнею с годами. А то не замечу, как перестану влезать в своё любимое приталенное платьице.
– Отсутствие торжественных мероприятий – ещё не повод отказываться от нарядов. – отвечал Гера. – Вот накоплю деньжат и пойдём выбирать тебе обновку. И не желаю слышать никаких возражений!
– И много ты накопишь со своей стипендии, а? Ты лучше ешь давай, вон как щёки впали. И вытянулся весь… Вас там что, не кормят?
Герман отшучивался тем, что делит комнату с вечно голодной и шумной чайкой по имени Лёня, которая отбирает еду.
– Эта особь весьма прожорлива и криклива. Особенно по утрам. Но, к счастью, не агрессивна. С радостью идёт на контакт и обладает неуёмным любопытством. Также наивно полагает, что я – из семейства журавлиных. Хотя чайки ведь не особо умные птицы, верно?
Но при этом Гера напоминал матери о том, что нужно делиться, ведь она сама его учила этому с детства. Софья звонко смеялась, запрокидывая голову, и одобрительно кивала, кутаясь в вязаную шаль.
Уходя, Гера скрыл от матери, что собирается наведаться в парк. Попрощавшись с ней, он запрыгнул в быстро подъехавший автобус и устроился в самом конце у окошка. Всю дорогу юноша клевал носом, каждый раз озираясь по сторонам в страхе пропустить свою остановку. Гера уже проехал большую часть пути, как к нему обратилась пожилая женщина:
– Мальчик, помоги мне сумки с рынка до дому донести? Поясницу прихватило, сил моих нет… А я тебя угощу домашним вареньицем!
Герман согласился, бодро подхватив обе авоськи.
– Дорогу только покажите!
Они вышли на улице Лесхозной и двинулись в сторону Битака . Гера плохо знал эту местность с россыпью низеньких домиков и частым пересечением узких пустынных улочек. Но он точно знал, что от Воронцовского парка они уходили всё дальше и дальше. Солнце стремительно опускалось за горизонт, и глубокое синее небо без просветов нависло над ними. В потёмках женщина шла медленно, сильно подавшись вперёд и шаркая ногами в старых калошах по каменистой дороге. Гера её не торопил, неспешно шагая рядом. Он старался запомнить дорогу.
Когда они свернули в переулок Ближний и стали углубляться в частный сектор, октябрьские сумерки окутали извилистые улочки сизой дымкой, и все домики стали похожи друг на друга.
Где-то вдалеке угрюмо залаяли собаки и послышались отголоски мужского говора. В прохладном воздухе запахло кострищем, дорожной пылью и гнилой тыквой. Бабушка всё сетовала на больную негнущуюся спину, ноющие суставы и опухшие ноги. После войны она осталась совсем одна и ей некому было помочь по хозяйству. А выживать как-то надо было.
– Пока живы молодые, старикам нечего бояться, – отвечал ей Герман.
– Всё, почти дошли! Вон мой дом, уже виднеется… – наконец сказала женщина, ускорив шаг. Они подошли к крыльцу, и старушка пригласила Геру домой, дабы отблагодарить его горячим чаем с домашними пирожками.
– Ничего не нужно! Только скажите, как мне теперь до парка дойти.
– До какого? Который на горе, что ли? Ааа, до Салгирки… Неужто по темени такой пойдёшь?
– У меня там дело срочное…– начал Гера, но, заметив понимающую улыбку на лице незнакомки, замолк.
– На свиданку, небось, спешишь? Ой, это дело молодое, нужное! Тогда не смею боле задерживать!
Герман лишь вынужденно кивнул и, внимательно выслушав бабушку, отправился в неблизкий путь. Женщина медленно перекрестила его и скрылась за хлипкой дверью, что-то тихонько бормоча себе под нос. Она вспоминала своих сыновей, которых вероломно забрала война, и оставила её доживать свой век в одиночестве.
Вскоре Гера с досадой понял, что заблудился. Он предпринял попытку вернуться к кладбищу и оттуда дойти до остановки, но быстро осознал, что это отберёт у него уйму времени. А сумерки всё сгущались: по земле медленно пополз тягучий туман, а небо потеряло все свои краски. Воздух стал влажным и промозглым, отчего нос и руки начали быстро мёрзнуть, покрываясь липкой моросью. «Если сейчас появится дед с тростью, то я не удивлюсь», – успел подумать Гера. Понемногу он начал поддаваться отчаянью, как вдруг вдалеке блеснул яркий свет... Ноги сами понесли его по направлению к нему, словно трепещущего мотылька на шальной огонёк. Подойдя ближе, он понял, что это было не обычное домовое окошко, так как свет мягко струился по высокому панорамному стеклу. Юноша подумал о том, что это мог быть местный гастроном, в котором ему точно подскажут дорогу. Но подойдя ещё ближе, он с удивлением обнаружил, что случайно набрёл на «обитель искусственной жизни»: большую цветочную лавку. Это место показалось ему оазисом среди мёртвой пустыни. Он уверенно двинулся вперёд, заворожённо, не моргая, рассматривая экзотические для себя растения причудливых форм и окрасок. Они выстроились перед ним в ровный ряд за сверкающей витриной и так и манили к себе. Герману страстно захотелось с ними познакомиться и взглянуть на их красоту поближе.
А в это время в глубине цветочной лавки, спрятавшись за увесистыми горшками с бархатцами и однолетниками, стояла молодая девушка с белокурыми волосами. На её голове красовалась синяя атласная лента, на которой белая витиеватая надпись гласила: «Цветочная лавка сестёр Ситцевых». Девушка увлечённо орудовала садовыми ножницами над стеблями комнатной герани, чуть наклонив голову набок и напевая песенку. Гера вовсе не заметил миниатюрную незнакомку, когда тихонько вошёл внутрь. Его холодные щёки обдало душистым теплом и невесомой влагой, и он услышал целый оркестр цветочных ароматов во главе с самым ярким – эфирным ароматом роз. От такого многообразия у него закружилась голова. На мгновенье Герману показалось, что он вдохнул аромат первозданной весны: чистый, нежный, настоящий. Так пахнет подснежник ранней весной. Так пахнут деревенские луга в начале мая и торжественно цветущая черёмуха. Так источает свой аромат сирень на пороге лета. Так пахнет сама природа! И сама жизнь.
Гера остановился напротив благоухающего и пышного куста с садовыми азалиями. Насладившись сладким сочным запахом садового цветка, юноша прислушался. Но к его удивлению, не услышал ничего, кроме тишины. Цветы загадочно молчали…
– Поговорите со мной, – тихонько проговорил он, чуть наклонившись к розовым бутончикам. Его взгляд привлекли тигровые лилии в высокой вазе на полу. Пёстро-жёлтые длинные лепестки раскинулись в стороны, обнажив тонкие зелёные тычинки и пестик, больше напоминавший миниатюрный рогоз. Гера подошёл к лилии и, опустившись на корточки, прислушался. Он напряг весь свой необычайный слух, чтобы услышать хотя бы словечко, хотя бы писк. Но не услышал ничего, кроме резкого пьянящего запаха, который источали огненные лепестки. Гера обвёл глазами другие цветы, словно ища среди них тот, который осмелится заговорить с ним. Тот, который подаст хотя бы какие-то признаки жизни. Он заметил кустовые, чайные и миниатюрные розы всевозможных форм и расцветок, пышные бутоны пионов, ярко-синий купол гиацинта, аккуратные бутончики тюльпанов, пушистые астры, яркие цветки герберы и множество других цветов и растений. Некоторые из них он уже видел ранее, другие только на картинках в учебниках по ботанике, а третьи и вовсе рассматривал впервые. И все они… молчали. Гера застыл, переводя растерянный взор с одного цветка на другой и гадал: лишился ли он слуха или нет. Вдруг до его ушей донёсся слабый звук, который шёл из глубины лавки. Гера неуверенно двинулся прямо по направлению к нему. Наконец, он смог различить слабое пение, но этот язык был ему незнаком. Он остановился и прислушался. Тихий тонкий голосок доносился прямо из большого садового горшка с бархатцами, стоявшего на столике с высокой кованой ножкой. «Кажется… Это французский?» – мелькнула догадка в его голове.
– Что вы меня дурите? – вполголоса произнёс Герман, хмуро уставившись на аккуратный куст с крохотными оранжевыми бутончиками. И тут до него донёсся пронзительный женский крик, от которого он опешил, отскочив в сторону и чуть не задев спиной другой столик с горшками.
– Вы… вы меня напугали! – с возмущением, запинаясь, произнесла белокурая незнакомка, которая неожиданно выскочила прямо из-за горшка. Её правая ладонь была прижата к груди, а другая крепко сжимала большие садовые ножницы.
– Я не хотел, правда! – воскликнул Герман. – Я сам испугался не меньше вас!
– Что вы здесь делаете? Я не услышала, как вы сюда вошли…
– Я просто… забрёл. Совершенно случайно!
– Что вы хотите? Мы… мы уже закрылись. На двери же табличка висит!
– Знаете, по правде говоря, я заблудился, – решил признаться Гера.
Девушка посмотрела на Германа с ещё большим подозрением. Она взялась за ножницы уже обеими руками и с опаской разглядывала лицо Геры: поджатые сухие губы, широко распахнутые тёмные глаза и высокий нахмуренный лоб. Юноша заметил на себе её изучающий настороженный взгляд и, опустив голову, произнёс:
– Я, наверное, пойду… Прошу прощения, что напугал вас.
Девушка растерянно смотрела ему вслед, не в силах сдвинуться с места. Как только за ним закрылась деревянная дверь, она словно очнулась.
– Постойте! – услышал Герман громкий возглас за спиной и обернулся.
– Извините за грубость! Может быть, зайдёте? Я подскажу вам дорогу.
Герман кивнул и направился к распахнутой перед ним двери. Девушка отошла в сторону, чтобы впустить его. На её лице уже играла приветливая улыбка, а острые ножницы покоились на рабочем столе.
– Я не всегда такая, уж поверьте! Просто дел выдался долгим и суматошным, и я забыла закрыть дверь, представляете! Хотя была уверена, что запирала. А тут вы… Прямо как джин из бутылки! Конечно, я перепугалась!
Под мягким потолочным светом Герман смог разглядеть незнакомку получше. У неё было миловидное широкоскулое лицо, серо-зелёные глубоко посаженные глаза, тонкий длинный нос с закруглённым кончиком и припухлые губы, почти бантиком. Тёмные нити бровей начинались почти от внутреннего уголка глаз, отчего создавалось впечатление, что она хмурится. Созвездия родинок, больше похожих на крупные веснушки, украшали её правую щеку, подбородок и шею. Пшеничные волосы с выцветшими прядями были заплетены в причудливую косу, которая спадала на одно плечо и выглядела растрёпанной. На вид ей было не больше двадцати, а голос был почти детским, чуть ломким. При этом на её переносице можно было заметить тонкую, но глубокую морщинку. А её строгие распахнутые глаза внимательно смотрели на собеседника почти не моргая. Словно держа его под прицелом. Девушка много кивала, пока выслушивала Геру, отчего непокорные пряди падали ей на лицо, и она каждый раз устало убирала их за уши, поджимая губы.
– Да вы до остановки не дошли буквально пару метров! Вот выйдете, пройдёте вперёд немного и увидите гастроном. От него двигайтесь влево и упрётесь в остановку. Правда, я не знаю, ходят ли сейчас автобусы до парка…
– Мне хотя бы до общежития добраться, – сетовал Герман.
– А до какого именно?
– При педагогическом институте имени Фрунзе. Мужской корпус.
– Серьёзно? – удивлённо спросила девушка. – А на каком вы курсе? Какой факультет?
– Только поступил на факультет журналистики. Первый год.
– Ой, ничего, что я вас вопросами так… завалила? – смутилась девушка. – Просто я тоже хотела поступить в Крымский пединститут, но… Кстати, меня Олеся зовут! Олеся Зуева!
– Герман Поплавский, – представился Гера и вдруг услышал за спиной:
«Дурочка! Тётка строго-настрого наказала ни с кем на работе не знакомиться!»
– Какая у вас звучная фамилия. Поплавский… Ой, а вы не внук того поэта, который эмигрировал в Париж? Бориса Юлиановича?
«Ещё и комплименты ему отвешивает, посмотрите-ка на неё!»
– Нет, вовсе нет. Но, поверьте, я внук другого легендарного человека.
«И не говори, сестрица, это он должен отвешивать ей комплименты! Что за мужчины нынче пошли?»
– Правда? А какого? Это известный человек?
– Ммм, не совсем. Но он был лекарем и знахарем, помогал людям и оберегал природу.
«Сейчас расскажет, что был внуком подпольного врача, который спасал жизни ценой своей, или сыном героя… А нашей наивной Олеське только это подавай! Вон, уже ушки- то развесила…»
– Как… здорово, – восхищённо произнесла Олеся. – Мне ещё не приходилось общаться с внуками лекарей! Наверняка вы тоже переняли его богатый опыт?
Герман только хотел ответить, как услышал за спиной очередной строптивый возглас:
«Не пора ли ему домой, пока наша дурёха в обморок не упала от его хвастливых речей?»
В тот момент Герман пожалел о том, что слышит их голоса. Теперь из каждого уголка, из каждого горшка и вазы доносились возмущённые возгласы и крики. Юноша только успевал нервно переводить взгляд с одного цветка на другой, хмурясь и щурясь от негодования. Вскоре эта цветочная какофония заполнила собой всю лавку, и Герману пришлось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть.
– Так я ему её и подарила! Это же моя книга была, Лёнь. Я просто никак не ожидала увидеть её в твоих руках.
– Почему не ожидала? – нахмурился Лёня и вскинул голову, скрестив руки на груди.
– Ты не похож на человека, который интересуется литературой.
– Плохо, значит, меня знаешь! – с обидой в голосе произнёс тот.
– Не спорю,– сказала Люба, опустив глаза.
– Может быть, это пора, наконец, исправить?
Недолго думая, Любаша согласилась. Разговор с девушкой оставил странное послевкусие: Лёня не мог понять, можно ли считать согласие Любы признаком того, что его манёвр удался? Он с нетерпением ждал момента, когда сможет поделиться с Герой впечатлениями о диалоге в курилке. А ещё ? как задаст ему трёпку за то, что тот не сказал ему, чья была книга на самом деле.
Но в комнате общежития Германа не оказалось.
***
В тот день Гера спешил к плакучей иве в Воронцовский парк. Ему неистово хотелось застать её ещё бодрствующей, чтобы узнать, приходили ли к ней родные. В его сердце теплилась надежда на то, что их свидание, вопреки всему, но состоялось. Помимо этого, Герману хотелось поговорить с ней ещё разок. Ему запала в душу история Маши и она сама.
На этот раз юноша отправился в путь не от института, а от дома матушки. В последнее время свободные от учёбы дни он старался проводить в родных стенах.
В тот день он обнял мать едва ли не с порога. Обнял необычайно крепко и с благодарностью, чем вызвал лёгкое недоумение у Софьи.
– Случилось чего? – взволнованно спросила она.
– Неужели что-то должно произойти, чтобы я по тебе соскучился? – восклицал Гера. – Ты же у меня одна. О Боже, а пахнет кааак… Показывай скорее, что ты наготовила!
– Ой, да как обычно! – смущённо махала она руками.
Софья Саввовна каждый раз готовилась к приезду сына как к празднику. Накрывала стол, на котором обязательно стояли любимые блюда Геры: печёная картошечка с укропом, крымский салат с жареными грибами и фасолью да пышные оладушки с домашним повидлом. Единственное, что менялось, так это шали или платки на её плечах, которые Софья заимствовала у Катерины. Её «выходной наряд» всегда оставалось неизменным: длинное синее платье с отделкой белым шнуром и сутажной вышивкой. Герман знал, что это было её единственное платье, которое она берегла ещё со времен Ялты. Но ему хотелось, чтобы матушка не довольствовалась малым.
– Ох, да куда ж мне ходить в этих нарядах? – отшучиваясь, говорила Софья. – Мне и в этом хорошо! Зато не полнею с годами. А то не замечу, как перестану влезать в своё любимое приталенное платьице.
– Отсутствие торжественных мероприятий – ещё не повод отказываться от нарядов. – отвечал Гера. – Вот накоплю деньжат и пойдём выбирать тебе обновку. И не желаю слышать никаких возражений!
– И много ты накопишь со своей стипендии, а? Ты лучше ешь давай, вон как щёки впали. И вытянулся весь… Вас там что, не кормят?
Герман отшучивался тем, что делит комнату с вечно голодной и шумной чайкой по имени Лёня, которая отбирает еду.
– Эта особь весьма прожорлива и криклива. Особенно по утрам. Но, к счастью, не агрессивна. С радостью идёт на контакт и обладает неуёмным любопытством. Также наивно полагает, что я – из семейства журавлиных. Хотя чайки ведь не особо умные птицы, верно?
Но при этом Гера напоминал матери о том, что нужно делиться, ведь она сама его учила этому с детства. Софья звонко смеялась, запрокидывая голову, и одобрительно кивала, кутаясь в вязаную шаль.
Уходя, Гера скрыл от матери, что собирается наведаться в парк. Попрощавшись с ней, он запрыгнул в быстро подъехавший автобус и устроился в самом конце у окошка. Всю дорогу юноша клевал носом, каждый раз озираясь по сторонам в страхе пропустить свою остановку. Гера уже проехал большую часть пути, как к нему обратилась пожилая женщина:
– Мальчик, помоги мне сумки с рынка до дому донести? Поясницу прихватило, сил моих нет… А я тебя угощу домашним вареньицем!
Герман согласился, бодро подхватив обе авоськи.
– Дорогу только покажите!
Они вышли на улице Лесхозной и двинулись в сторону Битака . Гера плохо знал эту местность с россыпью низеньких домиков и частым пересечением узких пустынных улочек. Но он точно знал, что от Воронцовского парка они уходили всё дальше и дальше. Солнце стремительно опускалось за горизонт, и глубокое синее небо без просветов нависло над ними. В потёмках женщина шла медленно, сильно подавшись вперёд и шаркая ногами в старых калошах по каменистой дороге. Гера её не торопил, неспешно шагая рядом. Он старался запомнить дорогу.
Когда они свернули в переулок Ближний и стали углубляться в частный сектор, октябрьские сумерки окутали извилистые улочки сизой дымкой, и все домики стали похожи друг на друга.
Где-то вдалеке угрюмо залаяли собаки и послышались отголоски мужского говора. В прохладном воздухе запахло кострищем, дорожной пылью и гнилой тыквой. Бабушка всё сетовала на больную негнущуюся спину, ноющие суставы и опухшие ноги. После войны она осталась совсем одна и ей некому было помочь по хозяйству. А выживать как-то надо было.
– Пока живы молодые, старикам нечего бояться, – отвечал ей Герман.
– Всё, почти дошли! Вон мой дом, уже виднеется… – наконец сказала женщина, ускорив шаг. Они подошли к крыльцу, и старушка пригласила Геру домой, дабы отблагодарить его горячим чаем с домашними пирожками.
– Ничего не нужно! Только скажите, как мне теперь до парка дойти.
– До какого? Который на горе, что ли? Ааа, до Салгирки… Неужто по темени такой пойдёшь?
– У меня там дело срочное…– начал Гера, но, заметив понимающую улыбку на лице незнакомки, замолк.
– На свиданку, небось, спешишь? Ой, это дело молодое, нужное! Тогда не смею боле задерживать!
Герман лишь вынужденно кивнул и, внимательно выслушав бабушку, отправился в неблизкий путь. Женщина медленно перекрестила его и скрылась за хлипкой дверью, что-то тихонько бормоча себе под нос. Она вспоминала своих сыновей, которых вероломно забрала война, и оставила её доживать свой век в одиночестве.
Вскоре Гера с досадой понял, что заблудился. Он предпринял попытку вернуться к кладбищу и оттуда дойти до остановки, но быстро осознал, что это отберёт у него уйму времени. А сумерки всё сгущались: по земле медленно пополз тягучий туман, а небо потеряло все свои краски. Воздух стал влажным и промозглым, отчего нос и руки начали быстро мёрзнуть, покрываясь липкой моросью. «Если сейчас появится дед с тростью, то я не удивлюсь», – успел подумать Гера. Понемногу он начал поддаваться отчаянью, как вдруг вдалеке блеснул яркий свет... Ноги сами понесли его по направлению к нему, словно трепещущего мотылька на шальной огонёк. Подойдя ближе, он понял, что это было не обычное домовое окошко, так как свет мягко струился по высокому панорамному стеклу. Юноша подумал о том, что это мог быть местный гастроном, в котором ему точно подскажут дорогу. Но подойдя ещё ближе, он с удивлением обнаружил, что случайно набрёл на «обитель искусственной жизни»: большую цветочную лавку. Это место показалось ему оазисом среди мёртвой пустыни. Он уверенно двинулся вперёд, заворожённо, не моргая, рассматривая экзотические для себя растения причудливых форм и окрасок. Они выстроились перед ним в ровный ряд за сверкающей витриной и так и манили к себе. Герману страстно захотелось с ними познакомиться и взглянуть на их красоту поближе.
А в это время в глубине цветочной лавки, спрятавшись за увесистыми горшками с бархатцами и однолетниками, стояла молодая девушка с белокурыми волосами. На её голове красовалась синяя атласная лента, на которой белая витиеватая надпись гласила: «Цветочная лавка сестёр Ситцевых». Девушка увлечённо орудовала садовыми ножницами над стеблями комнатной герани, чуть наклонив голову набок и напевая песенку. Гера вовсе не заметил миниатюрную незнакомку, когда тихонько вошёл внутрь. Его холодные щёки обдало душистым теплом и невесомой влагой, и он услышал целый оркестр цветочных ароматов во главе с самым ярким – эфирным ароматом роз. От такого многообразия у него закружилась голова. На мгновенье Герману показалось, что он вдохнул аромат первозданной весны: чистый, нежный, настоящий. Так пахнет подснежник ранней весной. Так пахнут деревенские луга в начале мая и торжественно цветущая черёмуха. Так источает свой аромат сирень на пороге лета. Так пахнет сама природа! И сама жизнь.
Гера остановился напротив благоухающего и пышного куста с садовыми азалиями. Насладившись сладким сочным запахом садового цветка, юноша прислушался. Но к его удивлению, не услышал ничего, кроме тишины. Цветы загадочно молчали…
– Поговорите со мной, – тихонько проговорил он, чуть наклонившись к розовым бутончикам. Его взгляд привлекли тигровые лилии в высокой вазе на полу. Пёстро-жёлтые длинные лепестки раскинулись в стороны, обнажив тонкие зелёные тычинки и пестик, больше напоминавший миниатюрный рогоз. Гера подошёл к лилии и, опустившись на корточки, прислушался. Он напряг весь свой необычайный слух, чтобы услышать хотя бы словечко, хотя бы писк. Но не услышал ничего, кроме резкого пьянящего запаха, который источали огненные лепестки. Гера обвёл глазами другие цветы, словно ища среди них тот, который осмелится заговорить с ним. Тот, который подаст хотя бы какие-то признаки жизни. Он заметил кустовые, чайные и миниатюрные розы всевозможных форм и расцветок, пышные бутоны пионов, ярко-синий купол гиацинта, аккуратные бутончики тюльпанов, пушистые астры, яркие цветки герберы и множество других цветов и растений. Некоторые из них он уже видел ранее, другие только на картинках в учебниках по ботанике, а третьи и вовсе рассматривал впервые. И все они… молчали. Гера застыл, переводя растерянный взор с одного цветка на другой и гадал: лишился ли он слуха или нет. Вдруг до его ушей донёсся слабый звук, который шёл из глубины лавки. Гера неуверенно двинулся прямо по направлению к нему. Наконец, он смог различить слабое пение, но этот язык был ему незнаком. Он остановился и прислушался. Тихий тонкий голосок доносился прямо из большого садового горшка с бархатцами, стоявшего на столике с высокой кованой ножкой. «Кажется… Это французский?» – мелькнула догадка в его голове.
– Что вы меня дурите? – вполголоса произнёс Герман, хмуро уставившись на аккуратный куст с крохотными оранжевыми бутончиками. И тут до него донёсся пронзительный женский крик, от которого он опешил, отскочив в сторону и чуть не задев спиной другой столик с горшками.
– Вы… вы меня напугали! – с возмущением, запинаясь, произнесла белокурая незнакомка, которая неожиданно выскочила прямо из-за горшка. Её правая ладонь была прижата к груди, а другая крепко сжимала большие садовые ножницы.
– Я не хотел, правда! – воскликнул Герман. – Я сам испугался не меньше вас!
– Что вы здесь делаете? Я не услышала, как вы сюда вошли…
– Я просто… забрёл. Совершенно случайно!
– Что вы хотите? Мы… мы уже закрылись. На двери же табличка висит!
– Знаете, по правде говоря, я заблудился, – решил признаться Гера.
Девушка посмотрела на Германа с ещё большим подозрением. Она взялась за ножницы уже обеими руками и с опаской разглядывала лицо Геры: поджатые сухие губы, широко распахнутые тёмные глаза и высокий нахмуренный лоб. Юноша заметил на себе её изучающий настороженный взгляд и, опустив голову, произнёс:
– Я, наверное, пойду… Прошу прощения, что напугал вас.
Девушка растерянно смотрела ему вслед, не в силах сдвинуться с места. Как только за ним закрылась деревянная дверь, она словно очнулась.
– Постойте! – услышал Герман громкий возглас за спиной и обернулся.
– Извините за грубость! Может быть, зайдёте? Я подскажу вам дорогу.
Герман кивнул и направился к распахнутой перед ним двери. Девушка отошла в сторону, чтобы впустить его. На её лице уже играла приветливая улыбка, а острые ножницы покоились на рабочем столе.
– Я не всегда такая, уж поверьте! Просто дел выдался долгим и суматошным, и я забыла закрыть дверь, представляете! Хотя была уверена, что запирала. А тут вы… Прямо как джин из бутылки! Конечно, я перепугалась!
Под мягким потолочным светом Герман смог разглядеть незнакомку получше. У неё было миловидное широкоскулое лицо, серо-зелёные глубоко посаженные глаза, тонкий длинный нос с закруглённым кончиком и припухлые губы, почти бантиком. Тёмные нити бровей начинались почти от внутреннего уголка глаз, отчего создавалось впечатление, что она хмурится. Созвездия родинок, больше похожих на крупные веснушки, украшали её правую щеку, подбородок и шею. Пшеничные волосы с выцветшими прядями были заплетены в причудливую косу, которая спадала на одно плечо и выглядела растрёпанной. На вид ей было не больше двадцати, а голос был почти детским, чуть ломким. При этом на её переносице можно было заметить тонкую, но глубокую морщинку. А её строгие распахнутые глаза внимательно смотрели на собеседника почти не моргая. Словно держа его под прицелом. Девушка много кивала, пока выслушивала Геру, отчего непокорные пряди падали ей на лицо, и она каждый раз устало убирала их за уши, поджимая губы.
– Да вы до остановки не дошли буквально пару метров! Вот выйдете, пройдёте вперёд немного и увидите гастроном. От него двигайтесь влево и упрётесь в остановку. Правда, я не знаю, ходят ли сейчас автобусы до парка…
– Мне хотя бы до общежития добраться, – сетовал Герман.
– А до какого именно?
– При педагогическом институте имени Фрунзе. Мужской корпус.
– Серьёзно? – удивлённо спросила девушка. – А на каком вы курсе? Какой факультет?
– Только поступил на факультет журналистики. Первый год.
– Ой, ничего, что я вас вопросами так… завалила? – смутилась девушка. – Просто я тоже хотела поступить в Крымский пединститут, но… Кстати, меня Олеся зовут! Олеся Зуева!
– Герман Поплавский, – представился Гера и вдруг услышал за спиной:
«Дурочка! Тётка строго-настрого наказала ни с кем на работе не знакомиться!»
– Какая у вас звучная фамилия. Поплавский… Ой, а вы не внук того поэта, который эмигрировал в Париж? Бориса Юлиановича?
«Ещё и комплименты ему отвешивает, посмотрите-ка на неё!»
– Нет, вовсе нет. Но, поверьте, я внук другого легендарного человека.
«И не говори, сестрица, это он должен отвешивать ей комплименты! Что за мужчины нынче пошли?»
– Правда? А какого? Это известный человек?
– Ммм, не совсем. Но он был лекарем и знахарем, помогал людям и оберегал природу.
«Сейчас расскажет, что был внуком подпольного врача, который спасал жизни ценой своей, или сыном героя… А нашей наивной Олеське только это подавай! Вон, уже ушки- то развесила…»
– Как… здорово, – восхищённо произнесла Олеся. – Мне ещё не приходилось общаться с внуками лекарей! Наверняка вы тоже переняли его богатый опыт?
Герман только хотел ответить, как услышал за спиной очередной строптивый возглас:
«Не пора ли ему домой, пока наша дурёха в обморок не упала от его хвастливых речей?»
В тот момент Герман пожалел о том, что слышит их голоса. Теперь из каждого уголка, из каждого горшка и вазы доносились возмущённые возгласы и крики. Юноша только успевал нервно переводить взгляд с одного цветка на другой, хмурясь и щурясь от негодования. Вскоре эта цветочная какофония заполнила собой всю лавку, и Герману пришлось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть.
