Температура падала. Пульс падал. Шансы на выживание падали.
Тэльварские поэты любят рассказывать, будто Думм прижал беднягу к груди.
Это ложь.
Грэхо не обнимаются.
Они весят четыреста килограммов.
Это называется не объятие.
Это называется обрушение конструкции.
На самом деле Думм снял каменный нагрудник, положил сиэля себе на живот и задумался. Если быть совсем точным - уснул.
Но физика не различает эти понятия. Физике - ей всё равно.
Четыреста килограммов грэхо обладают тепловой инерцией небольшой крепости.
В с точки зрения биологии произошло следующее:
Один организм с чрезмерно быстрым метаболизмом подключился к организму с подозрительно медленным метаболизмом.
Говоря ещё более просто - сиэль использовал грэхо как печку.
А грэхо использовал сиэля как подушку.
И все остались довольны.
СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ ВЕЛИКОЙ БЕЗДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Думм просидел неподвижно.
Прошло двое суток.
Тэльварские барды называют это подвигом.
Мы называем это четвергом.
Грэхо способны сидеть без движения настолько долго, что некоторые виды лишайников начинают считать их родственниками.
Один раз на плече Думма попыталась построить гнездо птица.
Ну и тогда, чтобы ее отогнать, Думму пришлось чутка двинуться.
ПОСЛЕДСТВИЯ
Через два дня сиэль открыл глаза.
Потом вторые.
Потом третьи.
Потом вспомнил, что глаз у него всего два.
После чего осознал неприятный факт: он жив. Конечно, неприятный - ему то снилось, что он в раю и щебечет со своим любимым дедушкой.
Любой нормальный сиэль после выздоровления немедленно улетел бы.
Но Тиир внезапно обнаружил полезное свойство грэхо. Его невозможно сдуть ветром. Невозможно напугать хищником. Невозможно потерять. Даже если очень постараться. Потому что грэхо видно из соседнего климатического пояса.
Одновременно Думм обнаружил полезное свойство сиэлей. Они видят дальше собственного носа.
Для грэхо это было почти сверхъестественной способностью.
Так возник союз.
Сиэль сидел на плече.
Смотрел вперёд.
Орал указания.
Грэхо их не слышал.
Поэтому сиэль орал ещё громче.
Грэхо всё ещё не слышал.
В конце концов сиэль начал пинать его в ухо.
Это сработало.
Так была изобретена отличная навигационная система.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ТИККАИ
Тэльвары называют эту историю дружбой.
Грэхо называют её совместным путешествием.
Сиэли называют её судьбой.
Мы называем экономией ресурсов.
Потому что в результате:
- сиэль получил передвижной дом с отоплением;
- грэхо получил глаза дальнего радиуса действия;
- хищники получили глубокое разочарование;
- мы получили ещё одну историю, которую тэльвары немедленно испортили романтикой.
Однако существует один факт, который мы так и не смогли объяснить.
Когда Тиир впервые пришёл в сознание, он ткнулся клювом в шею грэхо.
Думм в ответ издал низкий звук частотой 18,4 герца.
Мы проверили записи шесть раз.
Перепроверили семь.
Потом восемь.
Потом девять.
Потом один из сотрудников архива заявил, что это называется "нежность". Росле чего был уволен. Немедленно.
Потому что если допустить существование нежности между камнем и птицей, придётся признать, что мир устроен сложнее наших таблиц.
А тогда зачем вообще нужны архивы?
Примечание редактора:
Сотрудник был восстановлен через три дня. Потому что только он знал, где лежат ключи от архива.
ИЗ ГЛАВНОГО АРХИВА ТИККАИ
Отдел межвидовой коммерции и принудительных контактов.
Полка №34. Раздел: "Когда лёд встречает рыбу".
ИНЦИДЕНТ №5282 Э.И.
"ЛЕДОКОЛЫ ДЛЯ РЫБЬИХ, ИЛИ КАК ШЕСТЬДЕСЯТ ПСИХОПАТОВ СПАСЛИ КАЛЬВЭЙСКУЮ ЭКОНОМИКУ ТОПОРАМИ И БЫЛИ ЗА ЭТО ГЛУБОКО ОСКОРБЛЕНЫ"
Дата: Восьмой Разрыв. 2650 Э.И.
Кальвэ и рашшо - две самые высокомерные расы Ахтарры.
И вот они встретились. Вместе. На льду.
Это было восхитительно.
КАК РАШШО РУБИЛИ ВОДУ ДЛЯ РЫБЬИХ
На Внутреннем Море наступила зима.
В этом году зима наступила рано. Вода у порта Лиирано замёрзла внезапно, заковав в лёд три кальвэйских торговых галеона. А в галеонах был груз, от которого зависела экономика самого богатого города восточной части Ахтарры.
Кальвэ колоть лёд не могут. Не потому что изнежены, и даже не потому что их длинные пальцы с тонкими перепонками не предназначены, чтобы что-то колоть.
Все очень просто - тела кальвэ созданы для воды. На холоде их нежная, мерцающая кожа трескается. "Сухость", болезнь увядания, которая обычно приходит в сто пятьдесят лет, наступает за сутки. Кальвэ, выйдя на лёд, превращается в что-то подобное треснувшей статуи. Красивой. Но мертвой.
Рядом стоял лагерь рашшо. Клан Тааска-Вэ. Рашшо пришли торговать шкурами.
Кальвэйский дипломат, закутанный в десять слоёв меха, трясущийся, посиневший (что для кальвэ, чья кожа и так синеватая, выглядело как финальная стадия чего-то необратимого), подошёл к вождю рашшо.
- Нужна вода, - стуча четырьмя рядами зубов, сказал дипломат, - здесь лёд. Сломайте его.
- Зачем? - рыкнул вождь, - Вы, рыбьи, умрете. Это забавно.
- В трюмах, - продолжил кальвэ, - тооргская сталь. Лучшая. Половина ее будет ваша.
Пауза.
Вождь оглядел корабли.
Потом посмотрел на кальвэ. При этом смотрел сверху вниз (мы, тиккаи, не понимаем, как это выходит - ростом то рашшо ниже, чем кальвэ).
Потом оглядел свои когти, которые уже три месяца скребли по камням вместо хорошего точильного бруска.
Шестьдесят рашшо взяли свои топоры - те, которыми обычно раскраивают тэльварские черепа, и стали насиловать лёд.
И так двое суток.
Кололи. Кололи. Кололи.
Проваливались в ледяную воду, выпрыгивали обратно, покрытые коркой льда. Рычали. Выли щрр-вой - пронзительный, нечеловеческий боевой клич, от которого у кальвэ на берегу лопались фарфоровые чашки.
Они превратили колку в войну против моря. И, как все войны рашшо, они её выиграли.
Через двое суток фарватер был чист.
Кальвэ выгрузили на берег половину тооргской стали. Аккуратно. По описи. В трёх экземплярах.
Рашшо и кальвэ стояли на берегу. Кальвэ смотрели на замёрзших, побитых, покрытых голубой кровью рашшо с выражением, которое можно описать как "эстетический ужас, умноженный на бухгалтерский восторг". Рашшо смотрели на закутанных, трясущихся, потрескавшихся кальвэ с выражением, которое можно описать одним словом "рыба".
Никто не сказал "спасибо".
Никто не пожал руки.
ИТОГ
Шестьдесят рашшо два дня рубили лёд, чтобы три кальвэйских корабля могли перевезти груз, который кальвэ перепродадут с наценкой в триста процентов.
Рашшо получили сталь.
Кальвэ получили свободу.
Обе стороны чувствовали себя униженными.
Рашшо - потому что работали на "рыбьих". Это хуже, чем проиграть битву. Битву проигрываешь врагу. А тут - помогал слизнякам. За железо.
Кальвэ - потому что попросили. Кальвэ не просят. Кальвэ предлагают сделку. Но когда сделка начинается со слов "помогите", это уже не сделка. Это долг. А долг, возникший из слабости - самый тяжёлый.
Оба народа ушли, ненавидя друг друга чуть больше, чем было до встречи.
И это - экономика Ахтарры: каждая сделка увеличивает общую сумму взаимного презрения.
Повозка тааль-ваго мягко покачивалась на каменной дороге.
Не подпрыгивала, не дребезжала, а именно покачивалась - как лодка на длинной пологой волне.
Кальвэ строили дороги так же, как строили каналы.
Они не спорили с землёй. Они искали путь, по которому сама земля была согласна пустить колесо.
Повозка была кальвэйской - синяя, как полагается, с серебристыми знаками торговой лиги на тканевом тенте.
Впереди повозку тянули два кальвэ-ваарха.
Высокие.
Тёмно-синие.
Их гладкая кожа поблёскивала влажным перламутром, который при движении переливался. Будто животных только что вытащили из моря.
На длинных шеях мерно покачивались тяжёлые жировые подвесы.
Как маятник.
Как метроном.
Который считает время.
И деньги.
Нио-тааль-Энноваэ, дочь бургомистра Лиирано, самого крупного и, пожалуй, самого богатого города восточных земель смотрела только что перевела взгляд с этих подвесов (перевела с трудом: покачивание подвесов ваархов - явление завораживающее) и посмотрела на воду.
На бескрайнее Внутреннее Море.
Оно лежало слева, огромным серо-голубым зеркалом, настолько спокойным, что небо, казалось, перепутало стороны света и решило лежать снизу.
Противоположного берега не было, и от этого казалось, что мир состоит только из неба и из воды. Нио любила это ощущение. Оно было честным - когда ты видишь только воду, ты не видишь долгов.
Сверху над морем кружили большие белые птицы.
Они не кричали.
Просто скользили по ветру. Как по воде.
Медленно. Сонно.
Скользили.
Нио посмотрела направо.
Здесь, на северном побережье, пейзаж был скалистым. По трещинам между камнями тянулись кусты, серые, серебристые, цеплявшиеся за скалы, так, словно давно перестали верить в существование почвы.
Иногда среди камней вспыхивали крохотные голубые цветы.
Нио всегда к ним приглядывалась.
И всегда забывала спросить, как они называются.
Рядом с девушкой сидел Каарно-тааль-Лиирэннэ, торговец четвёртого ранга, кальвэ, чья кожа мерцала чуть ярче обычного (что было признаком хорошего здоровья и высокого статуса) и чьи шесть пальцев непрерывно перебирали жемчужные счёты - даже сейчас, даже в дороге, даже во время их разговора.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Как капли дождя по стеклу.
Иногда он от них отрывался и клал на маленький столик, на котором стояло всего ничего - кувшин с ферментированным настоем из водорослей, и две фарфоровые чашки.
Клал ненадолго, чтобы потом забрать, и считать. Снова и снова.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Один из ваархов, тянувших повозку неожиданно остановился, заставив остановиться напарника.
Медленно повернул свою голову в сторону моря.
Постоял.
Вдохнул.
И продолжил идти.
- Опять считает волны, - сказал Каарно.
Девушка усмехнулась.
- Они умеют?
- Нет. Но каждый раз делают вид, что умеют. Как и торговцы.
- А торговцы тоже не умеют?
- Конечно нет. Мы просто уверенно называем любое число. Если собеседник кивает - значит, угадали.
Девушка засмеялась.
У кальвэ смех необычный.
Негромкий.
Похож на журчанье воды, текущей по гладким камням.
Смеются они осторожно, как будто наполнились, и стараются то, что наполнили, не расплескать.
Каарно довольно кивнул.
- Вот. Уже лучше.
- Что - лучше?
- Ты засмеялась. С самого утра у тебя было лицо человека, который мысленно составляет список будущих сожалений.
- Это называется ответственность. Мы едем к грэхо, чтобы заключить очень важную сделку.
- Нет. Ответственность выглядит спокойнее. Это называется "дочь бургомистра едет вести первые серьёзные переговоры и заранее представляет все способы испортить жизнь своему отцу".
Нио задумалась.
- Очень заметно?
- Только всем.
- Прекрасно, - вздохнула девушка.
Ветер донёс запах соли.
Чего-то ещё.
Свежих водорослей.
Нагретого камня.
Мокрого дерева.
Нио всегда любила этот запах.
Кальвэ говорили, что море никогда не пахнет одинаково два дня подряд.
Если научиться различать оттенки, можно понять, какая будет погода через несколько дней.
Нио не научилась.
Как ни старалась, но - различить оттенки она не могла.
Отец различал.
Дед различал.
Даже мать различала.
А Нио... Она, например, могла чувствовать...
- Сегодня вода счастливая, - произнесла девушка вслух.
Торговец взглянул в окно.
Закрыл глаза.
Вдохнул.
Выдохнул.
- Нет. Сегодня она устала.
Нио удивлённо посмотрела в ответ:
- Ты серьёзно?
- Конечно.
- Вода может устать?
- Не вода. Те, кто живёт в воде. Могут устать. После трёх дней северного ветра рыба уходит поглубже. Море становится пустым. Пустое море пахнет иначе.
Нио молчала. Пару секунд.
Потом улыбнулась.
- Иногда я забываю, что ты начинал не торговцем.
- Рыбаком - Каарно виновато улыбнулся в ответ, - Да. Это самая страшная тайна моей биографии. Если узнает Торговая Лига, меня заставят платить налог на прошлое.
Тааль-ваго катился.
Колёса шуршали по участку дороги, посыпанному дроблёной ракушкой.
Каарно машинально поправил стоявший на столике кувшин.
Кувшин не качнулся.
Нио взглянула на руки торговца.
Шесть длинных пальцев двигались удивительно спокойно. Плавно. Не торопясь.
Она никогда не видела, чтобы Каарно делал резкие движения.
Будто человек сначала договаривался с воздухом.
И только потом двигал руку.
Невозможно было представить, что такой человек способен что-то делать поспешно.
Наверное, поэтому ему доверяли.
Наверное, поэтому отправили в такое важное путешествие.
- Каарно, - сказала Нио, не отрывая взгляда от моря, — ты когда-нибудь задумывался, почему с грэхо так трудно вести дела?
Щелк-щелк прекратился.
На пару секунд.
Каарно заинтересовался.
- Трудно - в каком смысле? - уточнил торговец, - трудно - потому что медленные? Или трудно - потому что не понимают концепцию "скидка"?
- Трудно - потому что они не считают, — вздохнула Нио. Она повернулась к Каарно. Тёмные глаза с двойным веком были спокойными и внимательными, как поверхность озера перед штормом, - они не ведут учёт. Ты же помнишь историю с сиэлями?
- С корзинками?
- С корзинками.
Гребни на затылке Каарно чуть приподнялись. Это значило интерес.
-Знаю, - ответил торговец, - это классический пример нарушения принципа эквивалентного возврата. Пятьдесят грэхо трое суток удерживали канаты, на которых висел целый сиэльский город. Через месяц сиэли прилетели и оставили у подножия горы корзинки с лишайником. Что-то около сорока килограммов.
- Сорок килограммов лишайника. За три тысячи жизней, - Нио произнесла это без гнева, без удивления. С тихим, экзистенциальным ужасом, который кальвэ испытывают перед лицом невозможного, - а грэхо в ответ написали благодарственное письмо.
- Написали благодарственное письмо, - повторил Каарно, - на камне. Двенадцать рун. Они благодарили сиэлей за "щедрый дар" и обещали "запомнить вкус".
- Знаешь, что меня больше всего пугает, Каарно? — сказала Нио, - не то, что сиэли не заплатили. Сиэли - это ветер. У ветра нет кошелька. Меня пугает, что грэхо согласились. Что для них этого оказалось достаточно. Сорок килограммов мха. За три тысячи жизней. Они не чувствуют дисбаланса. Совсем.
- Потому что для них нет баланса, - ответил Каарно. Тихо, спокойно, - у них нет весов. У них есть камень. Камень не считает. Они спасли сиэлей не потому, что ждали возврата. Они спасли, потому что... - торговец подыскивал выражение, - потому что канаты были в руках. И руки были достаточно сильны.
- Это безумие.
- Это грэхо, - Каарно снова защёлкал счётами.
- И вот с этим народом, — сказала Нио, - ты заключаешь контракт на поставку двухсот тонн гранита.
- Именно с этим, - кивнул Каарно, - потому что гранит самый лучший. И потому что они единственные, кто не попытается тебя обмануть. Не из-за честности. Из-за непонимания самой концепции обмана.
- Они могут не отвечать тринадцать лет. - Могут.
- Они могут выставить цену, которая не имеет смысла.
- Могут. Именно поэтому мне нужно твое поручительство, Нио. Поручительство дочери самого уважаемого бургомистра. Твой отец вёл дела с Тарр-Громом сорок лет. У вашей семьи огромный кредит доверия. Не финансовый - вибрационный. Они помнят наши шаги.
Нио кивнула.
Она понимала.
У кальвэ были электрорецепторы. У грэхо - подошвы. Разные инструменты, одна функция - чувствовать того, кто рядом.
Тэльварские поэты любят рассказывать, будто Думм прижал беднягу к груди.
Это ложь.
Грэхо не обнимаются.
Они весят четыреста килограммов.
Это называется не объятие.
Это называется обрушение конструкции.
На самом деле Думм снял каменный нагрудник, положил сиэля себе на живот и задумался. Если быть совсем точным - уснул.
Но физика не различает эти понятия. Физике - ей всё равно.
Четыреста килограммов грэхо обладают тепловой инерцией небольшой крепости.
В с точки зрения биологии произошло следующее:
Один организм с чрезмерно быстрым метаболизмом подключился к организму с подозрительно медленным метаболизмом.
Говоря ещё более просто - сиэль использовал грэхо как печку.
А грэхо использовал сиэля как подушку.
И все остались довольны.
СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ ВЕЛИКОЙ БЕЗДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Думм просидел неподвижно.
Прошло двое суток.
Тэльварские барды называют это подвигом.
Мы называем это четвергом.
Грэхо способны сидеть без движения настолько долго, что некоторые виды лишайников начинают считать их родственниками.
Один раз на плече Думма попыталась построить гнездо птица.
Ну и тогда, чтобы ее отогнать, Думму пришлось чутка двинуться.
ПОСЛЕДСТВИЯ
Через два дня сиэль открыл глаза.
Потом вторые.
Потом третьи.
Потом вспомнил, что глаз у него всего два.
После чего осознал неприятный факт: он жив. Конечно, неприятный - ему то снилось, что он в раю и щебечет со своим любимым дедушкой.
Любой нормальный сиэль после выздоровления немедленно улетел бы.
Но Тиир внезапно обнаружил полезное свойство грэхо. Его невозможно сдуть ветром. Невозможно напугать хищником. Невозможно потерять. Даже если очень постараться. Потому что грэхо видно из соседнего климатического пояса.
Одновременно Думм обнаружил полезное свойство сиэлей. Они видят дальше собственного носа.
Для грэхо это было почти сверхъестественной способностью.
Так возник союз.
Сиэль сидел на плече.
Смотрел вперёд.
Орал указания.
Грэхо их не слышал.
Поэтому сиэль орал ещё громче.
Грэхо всё ещё не слышал.
В конце концов сиэль начал пинать его в ухо.
Это сработало.
Так была изобретена отличная навигационная система.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ТИККАИ
Тэльвары называют эту историю дружбой.
Грэхо называют её совместным путешествием.
Сиэли называют её судьбой.
Мы называем экономией ресурсов.
Потому что в результате:
- сиэль получил передвижной дом с отоплением;
- грэхо получил глаза дальнего радиуса действия;
- хищники получили глубокое разочарование;
- мы получили ещё одну историю, которую тэльвары немедленно испортили романтикой.
Однако существует один факт, который мы так и не смогли объяснить.
Когда Тиир впервые пришёл в сознание, он ткнулся клювом в шею грэхо.
Думм в ответ издал низкий звук частотой 18,4 герца.
Мы проверили записи шесть раз.
Перепроверили семь.
Потом восемь.
Потом девять.
Потом один из сотрудников архива заявил, что это называется "нежность". Росле чего был уволен. Немедленно.
Потому что если допустить существование нежности между камнем и птицей, придётся признать, что мир устроен сложнее наших таблиц.
А тогда зачем вообще нужны архивы?
Примечание редактора:
Сотрудник был восстановлен через три дня. Потому что только он знал, где лежат ключи от архива.
ИЗ ГЛАВНОГО АРХИВА ТИККАИ
Отдел межвидовой коммерции и принудительных контактов.
Полка №34. Раздел: "Когда лёд встречает рыбу".
ИНЦИДЕНТ №5282 Э.И.
"ЛЕДОКОЛЫ ДЛЯ РЫБЬИХ, ИЛИ КАК ШЕСТЬДЕСЯТ ПСИХОПАТОВ СПАСЛИ КАЛЬВЭЙСКУЮ ЭКОНОМИКУ ТОПОРАМИ И БЫЛИ ЗА ЭТО ГЛУБОКО ОСКОРБЛЕНЫ"
Дата: Восьмой Разрыв. 2650 Э.И.
Кальвэ и рашшо - две самые высокомерные расы Ахтарры.
И вот они встретились. Вместе. На льду.
Это было восхитительно.
КАК РАШШО РУБИЛИ ВОДУ ДЛЯ РЫБЬИХ
На Внутреннем Море наступила зима.
В этом году зима наступила рано. Вода у порта Лиирано замёрзла внезапно, заковав в лёд три кальвэйских торговых галеона. А в галеонах был груз, от которого зависела экономика самого богатого города восточной части Ахтарры.
Кальвэ колоть лёд не могут. Не потому что изнежены, и даже не потому что их длинные пальцы с тонкими перепонками не предназначены, чтобы что-то колоть.
Все очень просто - тела кальвэ созданы для воды. На холоде их нежная, мерцающая кожа трескается. "Сухость", болезнь увядания, которая обычно приходит в сто пятьдесят лет, наступает за сутки. Кальвэ, выйдя на лёд, превращается в что-то подобное треснувшей статуи. Красивой. Но мертвой.
Рядом стоял лагерь рашшо. Клан Тааска-Вэ. Рашшо пришли торговать шкурами.
Кальвэйский дипломат, закутанный в десять слоёв меха, трясущийся, посиневший (что для кальвэ, чья кожа и так синеватая, выглядело как финальная стадия чего-то необратимого), подошёл к вождю рашшо.
- Нужна вода, - стуча четырьмя рядами зубов, сказал дипломат, - здесь лёд. Сломайте его.
- Зачем? - рыкнул вождь, - Вы, рыбьи, умрете. Это забавно.
- В трюмах, - продолжил кальвэ, - тооргская сталь. Лучшая. Половина ее будет ваша.
Пауза.
Вождь оглядел корабли.
Потом посмотрел на кальвэ. При этом смотрел сверху вниз (мы, тиккаи, не понимаем, как это выходит - ростом то рашшо ниже, чем кальвэ).
Потом оглядел свои когти, которые уже три месяца скребли по камням вместо хорошего точильного бруска.
Шестьдесят рашшо взяли свои топоры - те, которыми обычно раскраивают тэльварские черепа, и стали насиловать лёд.
И так двое суток.
Кололи. Кололи. Кололи.
Проваливались в ледяную воду, выпрыгивали обратно, покрытые коркой льда. Рычали. Выли щрр-вой - пронзительный, нечеловеческий боевой клич, от которого у кальвэ на берегу лопались фарфоровые чашки.
Они превратили колку в войну против моря. И, как все войны рашшо, они её выиграли.
Через двое суток фарватер был чист.
Кальвэ выгрузили на берег половину тооргской стали. Аккуратно. По описи. В трёх экземплярах.
Рашшо и кальвэ стояли на берегу. Кальвэ смотрели на замёрзших, побитых, покрытых голубой кровью рашшо с выражением, которое можно описать как "эстетический ужас, умноженный на бухгалтерский восторг". Рашшо смотрели на закутанных, трясущихся, потрескавшихся кальвэ с выражением, которое можно описать одним словом "рыба".
Никто не сказал "спасибо".
Никто не пожал руки.
ИТОГ
Шестьдесят рашшо два дня рубили лёд, чтобы три кальвэйских корабля могли перевезти груз, который кальвэ перепродадут с наценкой в триста процентов.
Рашшо получили сталь.
Кальвэ получили свободу.
Обе стороны чувствовали себя униженными.
Рашшо - потому что работали на "рыбьих". Это хуже, чем проиграть битву. Битву проигрываешь врагу. А тут - помогал слизнякам. За железо.
Кальвэ - потому что попросили. Кальвэ не просят. Кальвэ предлагают сделку. Но когда сделка начинается со слов "помогите", это уже не сделка. Это долг. А долг, возникший из слабости - самый тяжёлый.
Оба народа ушли, ненавидя друг друга чуть больше, чем было до встречи.
И это - экономика Ахтарры: каждая сделка увеличивает общую сумму взаимного презрения.
Повозка тааль-ваго мягко покачивалась на каменной дороге.
Не подпрыгивала, не дребезжала, а именно покачивалась - как лодка на длинной пологой волне.
Кальвэ строили дороги так же, как строили каналы.
Они не спорили с землёй. Они искали путь, по которому сама земля была согласна пустить колесо.
Повозка была кальвэйской - синяя, как полагается, с серебристыми знаками торговой лиги на тканевом тенте.
Впереди повозку тянули два кальвэ-ваарха.
Высокие.
Тёмно-синие.
Их гладкая кожа поблёскивала влажным перламутром, который при движении переливался. Будто животных только что вытащили из моря.
На длинных шеях мерно покачивались тяжёлые жировые подвесы.
Как маятник.
Как метроном.
Который считает время.
И деньги.
Нио-тааль-Энноваэ, дочь бургомистра Лиирано, самого крупного и, пожалуй, самого богатого города восточных земель смотрела только что перевела взгляд с этих подвесов (перевела с трудом: покачивание подвесов ваархов - явление завораживающее) и посмотрела на воду.
На бескрайнее Внутреннее Море.
Оно лежало слева, огромным серо-голубым зеркалом, настолько спокойным, что небо, казалось, перепутало стороны света и решило лежать снизу.
Противоположного берега не было, и от этого казалось, что мир состоит только из неба и из воды. Нио любила это ощущение. Оно было честным - когда ты видишь только воду, ты не видишь долгов.
Сверху над морем кружили большие белые птицы.
Они не кричали.
Просто скользили по ветру. Как по воде.
Медленно. Сонно.
Скользили.
Нио посмотрела направо.
Здесь, на северном побережье, пейзаж был скалистым. По трещинам между камнями тянулись кусты, серые, серебристые, цеплявшиеся за скалы, так, словно давно перестали верить в существование почвы.
Иногда среди камней вспыхивали крохотные голубые цветы.
Нио всегда к ним приглядывалась.
И всегда забывала спросить, как они называются.
Рядом с девушкой сидел Каарно-тааль-Лиирэннэ, торговец четвёртого ранга, кальвэ, чья кожа мерцала чуть ярче обычного (что было признаком хорошего здоровья и высокого статуса) и чьи шесть пальцев непрерывно перебирали жемчужные счёты - даже сейчас, даже в дороге, даже во время их разговора.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Как капли дождя по стеклу.
Иногда он от них отрывался и клал на маленький столик, на котором стояло всего ничего - кувшин с ферментированным настоем из водорослей, и две фарфоровые чашки.
Клал ненадолго, чтобы потом забрать, и считать. Снова и снова.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Один из ваархов, тянувших повозку неожиданно остановился, заставив остановиться напарника.
Медленно повернул свою голову в сторону моря.
Постоял.
Вдохнул.
И продолжил идти.
- Опять считает волны, - сказал Каарно.
Девушка усмехнулась.
- Они умеют?
- Нет. Но каждый раз делают вид, что умеют. Как и торговцы.
- А торговцы тоже не умеют?
- Конечно нет. Мы просто уверенно называем любое число. Если собеседник кивает - значит, угадали.
Девушка засмеялась.
У кальвэ смех необычный.
Негромкий.
Похож на журчанье воды, текущей по гладким камням.
Смеются они осторожно, как будто наполнились, и стараются то, что наполнили, не расплескать.
Каарно довольно кивнул.
- Вот. Уже лучше.
- Что - лучше?
- Ты засмеялась. С самого утра у тебя было лицо человека, который мысленно составляет список будущих сожалений.
- Это называется ответственность. Мы едем к грэхо, чтобы заключить очень важную сделку.
- Нет. Ответственность выглядит спокойнее. Это называется "дочь бургомистра едет вести первые серьёзные переговоры и заранее представляет все способы испортить жизнь своему отцу".
Нио задумалась.
- Очень заметно?
- Только всем.
- Прекрасно, - вздохнула девушка.
Ветер донёс запах соли.
Чего-то ещё.
Свежих водорослей.
Нагретого камня.
Мокрого дерева.
Нио всегда любила этот запах.
Кальвэ говорили, что море никогда не пахнет одинаково два дня подряд.
Если научиться различать оттенки, можно понять, какая будет погода через несколько дней.
Нио не научилась.
Как ни старалась, но - различить оттенки она не могла.
Отец различал.
Дед различал.
Даже мать различала.
А Нио... Она, например, могла чувствовать...
- Сегодня вода счастливая, - произнесла девушка вслух.
Торговец взглянул в окно.
Закрыл глаза.
Вдохнул.
Выдохнул.
- Нет. Сегодня она устала.
Нио удивлённо посмотрела в ответ:
- Ты серьёзно?
- Конечно.
- Вода может устать?
- Не вода. Те, кто живёт в воде. Могут устать. После трёх дней северного ветра рыба уходит поглубже. Море становится пустым. Пустое море пахнет иначе.
Нио молчала. Пару секунд.
Потом улыбнулась.
- Иногда я забываю, что ты начинал не торговцем.
- Рыбаком - Каарно виновато улыбнулся в ответ, - Да. Это самая страшная тайна моей биографии. Если узнает Торговая Лига, меня заставят платить налог на прошлое.
Тааль-ваго катился.
Колёса шуршали по участку дороги, посыпанному дроблёной ракушкой.
Каарно машинально поправил стоявший на столике кувшин.
Кувшин не качнулся.
Нио взглянула на руки торговца.
Шесть длинных пальцев двигались удивительно спокойно. Плавно. Не торопясь.
Она никогда не видела, чтобы Каарно делал резкие движения.
Будто человек сначала договаривался с воздухом.
И только потом двигал руку.
Невозможно было представить, что такой человек способен что-то делать поспешно.
Наверное, поэтому ему доверяли.
Наверное, поэтому отправили в такое важное путешествие.
- Каарно, - сказала Нио, не отрывая взгляда от моря, — ты когда-нибудь задумывался, почему с грэхо так трудно вести дела?
Щелк-щелк прекратился.
На пару секунд.
Каарно заинтересовался.
- Трудно - в каком смысле? - уточнил торговец, - трудно - потому что медленные? Или трудно - потому что не понимают концепцию "скидка"?
- Трудно - потому что они не считают, — вздохнула Нио. Она повернулась к Каарно. Тёмные глаза с двойным веком были спокойными и внимательными, как поверхность озера перед штормом, - они не ведут учёт. Ты же помнишь историю с сиэлями?
- С корзинками?
- С корзинками.
Гребни на затылке Каарно чуть приподнялись. Это значило интерес.
-Знаю, - ответил торговец, - это классический пример нарушения принципа эквивалентного возврата. Пятьдесят грэхо трое суток удерживали канаты, на которых висел целый сиэльский город. Через месяц сиэли прилетели и оставили у подножия горы корзинки с лишайником. Что-то около сорока килограммов.
- Сорок килограммов лишайника. За три тысячи жизней, - Нио произнесла это без гнева, без удивления. С тихим, экзистенциальным ужасом, который кальвэ испытывают перед лицом невозможного, - а грэхо в ответ написали благодарственное письмо.
- Написали благодарственное письмо, - повторил Каарно, - на камне. Двенадцать рун. Они благодарили сиэлей за "щедрый дар" и обещали "запомнить вкус".
- Знаешь, что меня больше всего пугает, Каарно? — сказала Нио, - не то, что сиэли не заплатили. Сиэли - это ветер. У ветра нет кошелька. Меня пугает, что грэхо согласились. Что для них этого оказалось достаточно. Сорок килограммов мха. За три тысячи жизней. Они не чувствуют дисбаланса. Совсем.
- Потому что для них нет баланса, - ответил Каарно. Тихо, спокойно, - у них нет весов. У них есть камень. Камень не считает. Они спасли сиэлей не потому, что ждали возврата. Они спасли, потому что... - торговец подыскивал выражение, - потому что канаты были в руках. И руки были достаточно сильны.
- Это безумие.
- Это грэхо, - Каарно снова защёлкал счётами.
- И вот с этим народом, — сказала Нио, - ты заключаешь контракт на поставку двухсот тонн гранита.
- Именно с этим, - кивнул Каарно, - потому что гранит самый лучший. И потому что они единственные, кто не попытается тебя обмануть. Не из-за честности. Из-за непонимания самой концепции обмана.
- Они могут не отвечать тринадцать лет. - Могут.
- Они могут выставить цену, которая не имеет смысла.
- Могут. Именно поэтому мне нужно твое поручительство, Нио. Поручительство дочери самого уважаемого бургомистра. Твой отец вёл дела с Тарр-Громом сорок лет. У вашей семьи огромный кредит доверия. Не финансовый - вибрационный. Они помнят наши шаги.
Нио кивнула.
Она понимала.
У кальвэ были электрорецепторы. У грэхо - подошвы. Разные инструменты, одна функция - чувствовать того, кто рядом.
