Бану обеими руками почесала голову.
- Я хочу север, как хотел мой отец, и только. Казна Каамалов, армия Яввузов, торговые возможности Маатхасов – этого достаточно, чтобы северян перестали попирать, оставили в покое и признали самодостаточным государством. В конце концов, разве не будет благом для всех перестать платить налоги в земли, где большинство северян не бывали ни разу, людям, которых никто из них не видел? Разве не будет благом, если, когда Тахивран или Джайе снова взбредет в голову воевать в Ласбарне, они смогут не опасаться, что их силой погонят подыхать в пустыне? Или в Мирассе? Ведь сейчас, едва Адару стукнет четырнадцать, раман потребует его присутствия в столице, и через него мной будет слишком легко управлять.
Она снова тяжело вздохнула, опустив голову на руки.
- А если я отвернусь от кровного брата, меня вздернут, пока я буду спать, свои же северяне. Ибо это же у нас тут, в сугробах, люди твердят, что руки должны отпасть у того, кто не радеет о родственниках! – вознегодовала Бану, взмахнув этими самыми руками в темную пустоту комнаты.
- Но если я выйду за Дайхатта, рано или поздно его амбиции перерастут мои. И когда я помогу ему захватить трон, он получит и весь север, который испокон веку не принадлежал южанам и который не станет жить ни на каплю лучше, чем живет сейчас. Все мое окружение и большинство северян осудят мой выбор и станут ненавидеть. И, яды Шиады, это не тот случай, когда можно позволить себе пренебречь мнением большинства! К тому же, если я выйду за Аймара, Гистасп, я ведь не перестану от этого питать чувства к Сагромаху… - запечалилась танша. – При первом же расставании с мужем, я напишу Маатхасу с просьбой о встрече. И если он согласится, я больше не стану его слушать и потащу в кровать. Ведь право, не он один ждет так долго!
Бансабира вдруг засмеялась над дерзостью и примитивностью желаний.
- И тогда Маатхас либо согласится, и наутро возненавидит себя, что поступил бесчестно, переспав с замужней женщиной, либо не согласится, и скажет, что до глубины души разочарован во мне. Он ведь совсем не знает меня – такую, какая я есть, Гистап. Он не знает меня! – со слезами в голосе пожаловалась танша. – То, что он любит, придумал он сам! Да и… если честно, он, кажется никогда и не говорил о любви. Что это я тут придумала?! – разозлилась на себя танша.
- Словом, Дайхатт… Дайхатт другой и любит он только себя. Но, может, именно поэтому ему не грозит разочароваться во мне в один прекрасный день.
Бансабира растерла грудь, тихонько рыкнув от утомленности этим ужасным выбором.
- Если … если же Маатхас все-таки попросит нашего брака, и я выйду за него, все будет, как должно. Это шаг, к которому закономерно вела меня Праматерь начиная с воссоединения с отцом. Чтобы объединить север и обезопасить его от посягательств столицы, мне нужно четверо детей: по одному для каждого северного танского кресла и еще девочку – для следующего рамана, которую я бы объявила иноземной для столицы княжной. Такой вот простой план, - впервые сказав это вслух, Бансабира ужаснулась убогости их с отцом замысла. – Отец хотел объединить всех мечом, я – детьми. И Дайхатт в этот план никак не вписывается.
Бансабира скрипнула зубами:
- А, значит, когда он захочет трон Гавани Теней, он станет моим врагом. Мало объединить север – его надо отбить у остальных, и в их числе соберутся многие таны, наемники, которых к тому времени сумеет нанять раман или раману, и еще наверняка союзники Джайи в лице орд её отца, который к тому времени отобьет обратно Ласбарн и пополнит собственные войска дешевым мясом в авангарде. К тому же, орсовцами явно будет двигать месть: они же не идиоты и скоро поймут, что их прибрежные линии атакуют с целью вывоза рабов пираты с севера. Если уже не поняли. А ко всему этому добавится еще и Дайхатт с своими тридцатью тысячами… Ох!
Гистасп шевельнулся. Бансабира вздрогнула, резко обернувшись. Главное, чтобы не слышал ничего, что она тут говорила, обеспокоенно подумала танша. Чуть приблизилась, наклонившись к мужчине, прислушалась. Нет, похоже спит. Может, нога.
- Знаешь, когда мы были у деда, Иден дал мне отличный совет. Он сказал, что самое главное – не армия или деньги, а преданность. Доверие, сказал дед, это когда ты вкладываешь в руку человека нож и поворачиваешься спиной. Как думаешь, мог ли дед рассказать это же Дайхатту? Как-нибудь тайком от меня? Потому что тогда в шатре, перед отъездом черных, Аймар сделал именно так. Вложил кинжал и повернулся спиной. А Маатхас… Я могу вложить нож в руку Сагромаха, но не он! Всевидящая, почему он настолько закрыт?! И почему я настолько жадная?!
От голоса Гистасп шевельнулся снова, и Бансабира подождала немного, пока генерал не засопел, иногда чуть постанывая. Возможно, было лучше вовсе молчать, но в жизни каждого рано или поздно наступает момент, когда больше молчать нельзя, и все слова, что изводят сердце и голову, требуют быть сказанными.
- Я могла бы, конечно, выдать за Дайхатта одну из кузин. Но кого? С Иттаей все решено. Ниильтах – слишком мягкая, податливая и домашняя. Из неё можно свить любую веревку, если быстро распознать сущность девчонки, а Дайхатт умен. И, боюсь, в этом случае, Ниильтах станет сущей удачей для шпиона. Остается Иввани, ей ведь уже наверняка лет тринадцать, есть шанс, что пока я моталась по пескам и столицам, у неё наступил брачный возраст. Но отдать Дайхатту девочку, чьих братьев и отца он убил едва ли не своими руками… - Бану усмехнулась. – Меня возненавидит полчертога, и в первую очередь она сама и её мать. К тому же, подобный брак слишком ненадежен. Если Сив внушит Иввани, что обидчика надо убить и её брак – возможность свершить месть, дарованная самой Шиадой, рано или поздно в Черном доме не досчитаются тана. Когда это случится – никто не знает, но в тот день наверняка весь танаар Дайхаттов ополчится против меня, ибо это я уложу в койку Аймара его жену. Всеблагая!
Бансабира сжала кулаки, надсадно выдыхая. Здорово было бы вместе с воздухом выдыхать все проблемы.
- Почему, Гистасп?! – взмолилась она. – Почему я не могу доверять собственной семье? Ни дядьям, ни братьям, ни сестрам?! Почему все, кому я могла доверять, наоборот, так подводят меня? Отец пал, Юдейр исчез, Рамир отказался вернуться в разведку, и давить на него было уже предательством, дед и Ном то ли проживут еще десять лет, то ли помрут ни сегодня-завтра. А теперь еще и ты при смерти! – вскинула Бансабира руки, понимая, что еще слово, и она разрыдается.
- Да как же я могу умереть, - вдруг прорезал тишину комнаты хриплый голос, - когда так вам нужен?
Бансабира содрогнулась. Обернулась на звук, расширившимися глазами уставилась на мужчину. Тот нашарил бледной рукой её светлокожие пальцы и слабо сжал.
- Ты все слышал? – без выражения произнесла женщина. Альбинос улыбнулся краешком губ – и серебристыми глазами.
- Почему не сказал, что в сознании? – Бану не хотела выдергивать руку, но попыталась все равно. Едва уловимое движение генеральских пальцев заставило её остановиться, как будто ему и правда удалось удержать.
- Вы же хорошо видите в темноте, - бессовестно отозвался альбинос.
- Твои глаза были закрыты! А читать мысли…
- Но ведь вам нужно было сказать все, что вы сказали, хоть кому-нибудь, не так ли? Вы же сами говорили, что слова, обдуманные в голове и сказанные вслух звучат по-разному.
Бансабира сглотнула, не ответив.
- Хотите совет? – брови на восковом лице чуть поднялись. Бансабира смотрела до того напряженно, что генерал расценил её выражение лица, как повеление говорить.
- Однажды на собрании в чертоге вы сказали, что наличие проигравшего – единственный верный признак окончания войны. Так вот вспомните, что ваша война с раману Тахивран еще не кончилась. Напротив, стократ ужесточилась с приобретением на их стороне Джайи из Орса. Вспомните об этом и поступите так, как положено поступить Матери лагерей.
- Какой длинный совет, - протянула Бану, не моргая глядя в лицо генерала. Осторожно облизнула губы, чуть приоткрыла рот, будто собираясь в чем-то нерешительно сознаться, а затем громко вскрикнула:
- Генерал пришел в себя! Немедленно позовите лекарей!
Гистасп переменился в лице, от неожиданности подавившись вдохом. Через пару минут в комнате засуетились врачевательных дел мастера. Бансабира предпочла оставить генерала наедине с теми, кто мог помочь. Но у самой двери чуть обернулась и одними губами шепнула: «Спасибо».
Действительно, многое нужно сделать: вымыться и переодеться – в первую очередь, увидеться с сыном, поговорить с Валом, выяснить, что кому известно о ранах Гистаспа. Поспать. И поесть. Бансабира вдруг осознала, что страшно голодна.
Она поела прямо у Гистаспа в комнате, куда вернулась вместе с Иттаей. Та, видя, как утомлена сестра-госпожа, пообещала просидеть с альбиносом до утра и попросила таншу отдохнуть. Бану была признательна.
Бансабира переступила порог танского покоя – и столкнулась глаза в глаза с лицом брата.
- Мы наконец-то одни, - сказали одновременно.
Бансабиру будто приколотили к полу перед закрывшейся дверью. Вымученная странствием, невзгодами, ранами; такая молодая и такая уставшая – теперь было видно. Давно не мытые волосы отросли. Запыленные черные штаны, рубашка, стеганная куртка выглядели жалко. Лицо с резче обозначившимися от худобы скулами и будто увеличившимися глазами заметно обветрилось.
Русса обнял её теплыми братскими руками. Руками, от которых пахло родной кровью, глубокой любовью и неопалимой преданностью. Он обнял её – и Бансабира вдохнула аромат, который придал ей сил поднять голову.
Всего несколько минут назад она мечтала остаться одна. А сейчас все переменилось до того, что Русса организовал второй ужин в их комнату, попросил дополнительный матрас на пол, и заночевал у сестры. Их скабрезные шутки все крыло слушало до четырех утра.
Прекрасно, если в жизни есть тот, с кем можно позволить себе отложить все трудности хотя бы на одну ночь.
Весть о том, что Вал огреб за сокрытие состояния Гистаспа, как и том, что танша лично ждала пробуждения генерала, облетела чертог мгновенно. И, кто бы ни нападал на альбиноса, он на долгое время замер, предчуя беду.
Проспавшись с утра, Бану велела подать завтрак в комнату Гистаспа и снова пошла к нему ждать вердикта лекарей. Иттая, бледная и изнуренная, была тут же и вздрогнула спросонья на звук открывшейся двери.
- Тише, - успокоила Бансабира, позволяя кузине спать дальше. Бедная девочка переживает всерьез. Когда Иттая открыла глаза в следующий раз, Бану попыталась командным тоном отослать кузину спать у себя в комнате, но та отказалась наотрез, и Бану не стала давить.
К полудню явились мастера над ранами, убеждали женщин уйти. Иттая подчинилась, а вот Бану отказалась безапелляционно: что она такого не видела в мужчинах, что не может знать из первых рук правды о состоянии своего генерала?! Не спорили. Гистаспа весь день пользовали бальзамами, отварами, настойками, припарками, притираниями. Вокруг него суетились, хоть он и стал регулярно просыпаться от манипуляций врачей и галдежа вокруг.
И всегда натыкался краем глаза на таншу где-нибудь в комнате.
К вечеру Бансабире, наконец, сообщили, что опасность миновала. И если сейчас обеспечить генералу должный уход и покой, не заваливать работой, он непременно вскоре встанет на ноги. Обе свои здоровые крепкие ноги, уточнили лекари.
Бансабира перевела дух и вернулась к себе в кабинет. Вот теперь можно приниматься за дела.
В тот же вечер, незадолго до полуночи к тану пожаловала Иттая.
- Можно? – спросила танин в дверях. Бансабира кивнула:
- Заходи. Как он?
- Вроде хорошо. Сейчас спит.
Бану снова кивнула и указала подбородком на второй стул за столом. Перед ней были разложены какие-то бумаги. Стояло две чернильницы, на подносе для конвертов лежало несколько перьев. Пальцы танши были перепачканы.
- Уже в работе? – спросила Иттая. Бансабира ответила, поджав уголок губ: а что остается? Иттая присела.
- Я хочу спросить, Иттая. Ты подумала о моих словах?
Шатенка мгновенно переменилась в лице. Брови хмуро дрогнули, уголки губ чуть опустились.
- Подумала, Бану, - но решимости в голосе не убыло, справедливо оценила Бансабира.
- И?
- Если ты позволишь, я выйду за него.
- Уверенна?
- Особенно – сейчас. Видеть, как он умирает и не иметь никакой возможности быть полезной или хотя бы коснуться, чтобы потом мне весь чертог не тыкал пальцем в лицо... Я была бы стократ счастливее, имей право взять за руку или хотя бы позвать по имени! – с дрожью в голосе пожаловалась Иттая. – Это ведь я нашла Гистаспа, истекающим кровью, Бану! Я думала, сама умру следом! – она вздрогнула, и по лицу танин скатилась одинокая слеза. – Прости, - попыталась она взять себя в руки. – Прости, пожалуйста, танша, - стерла влажную дорожку.
- Стало быть, ты решилась, - без эмоций протянула Бансабира. Невозможно было даже представить, о чем она сейчас думает. – В таком случае, - продолжила тану спустя полминуты, - я попрошу тебя в последний раз еще раз все хорошо обдумать до утра, и если все…
- Я ведь сказала только что, Бану! – не удержалась Иттая. – Я уже сто раз обо всем подумала!
- Дослушай, Иттая! – танша повысила голос. – Ты должна понимать, что Гистасп обходителен с тобой только потому, что ты моя сестра. Даже на меня он долгое время смотрел свысока и в тайне посмеивался. Так что характер у него, скажем прямо, так себе.
- Я понимаю, - торопливо перебила Иттая. Все это детали. Все у них получится.
- И потому, - методично продолжала Бану, не сбиваясь из-за горячности сестры, - я не стану вмешиваться в его личную жизнь. Если что-то пойдет не так, не ищи у меня помощи. Не жди, что, если пожалуешься отцу, и за тебя попросит Тахбир, я пойду навстречу. Если Гистасп станет изменять, я не смогу за руку притащить его в твою постель. Окажется не важным семьянином – не стану давить. И если он вовсе откажется жениться – тоже не стану требовать. Ты дорога мне, Иттая, как сестра. Но Гистасп – мой генерал. И важен мне, как генерал. Я не стану смешивать свое отношение к вам по отдельности с отношением к вам вместе. Этот брак – милость, - подчеркнула Бану. – Свобода, в которой я отказываю себе и которую тебе дать готова. И я требую, Иттая, чтобы ответственность за неё ты взвалила на собственные плечи.
Иттая немного притихла – слишком уж серьезной выглядела Бансабира – но потом с важным видом кивнула. Неважно, что говорит танша, она, Иттая, уже все давно обдумала. У неё было столько времени, что страшно представить. Она не соврала, сказав, что ранение Гистаспа расставило все по местам. Перед бедами все прошлые разногласия и недопонимания исчезают, как снег под высоким солнцем.
- Я все поняла, сестра, - деловито подтвердила танин. – И еще раз серьезно подумаю над твоими словами. Спасибо за напутствие. Но… думаю, что … скорее всего и утром я буду с той же силой хотеть стать женой Гистаспа, как хочу уже год.
Продолжать разговор не хотелось. Хоть Бану и была таншей, Иттаю немного смущало, что ей советует в личном вопросе кто-то младше. То, что Бансабира сама уже была замужем, не добавлял ей авторитета в глазах девушки.
- Я хочу север, как хотел мой отец, и только. Казна Каамалов, армия Яввузов, торговые возможности Маатхасов – этого достаточно, чтобы северян перестали попирать, оставили в покое и признали самодостаточным государством. В конце концов, разве не будет благом для всех перестать платить налоги в земли, где большинство северян не бывали ни разу, людям, которых никто из них не видел? Разве не будет благом, если, когда Тахивран или Джайе снова взбредет в голову воевать в Ласбарне, они смогут не опасаться, что их силой погонят подыхать в пустыне? Или в Мирассе? Ведь сейчас, едва Адару стукнет четырнадцать, раман потребует его присутствия в столице, и через него мной будет слишком легко управлять.
Она снова тяжело вздохнула, опустив голову на руки.
- А если я отвернусь от кровного брата, меня вздернут, пока я буду спать, свои же северяне. Ибо это же у нас тут, в сугробах, люди твердят, что руки должны отпасть у того, кто не радеет о родственниках! – вознегодовала Бану, взмахнув этими самыми руками в темную пустоту комнаты.
- Но если я выйду за Дайхатта, рано или поздно его амбиции перерастут мои. И когда я помогу ему захватить трон, он получит и весь север, который испокон веку не принадлежал южанам и который не станет жить ни на каплю лучше, чем живет сейчас. Все мое окружение и большинство северян осудят мой выбор и станут ненавидеть. И, яды Шиады, это не тот случай, когда можно позволить себе пренебречь мнением большинства! К тому же, если я выйду за Аймара, Гистасп, я ведь не перестану от этого питать чувства к Сагромаху… - запечалилась танша. – При первом же расставании с мужем, я напишу Маатхасу с просьбой о встрече. И если он согласится, я больше не стану его слушать и потащу в кровать. Ведь право, не он один ждет так долго!
Бансабира вдруг засмеялась над дерзостью и примитивностью желаний.
- И тогда Маатхас либо согласится, и наутро возненавидит себя, что поступил бесчестно, переспав с замужней женщиной, либо не согласится, и скажет, что до глубины души разочарован во мне. Он ведь совсем не знает меня – такую, какая я есть, Гистап. Он не знает меня! – со слезами в голосе пожаловалась танша. – То, что он любит, придумал он сам! Да и… если честно, он, кажется никогда и не говорил о любви. Что это я тут придумала?! – разозлилась на себя танша.
- Словом, Дайхатт… Дайхатт другой и любит он только себя. Но, может, именно поэтому ему не грозит разочароваться во мне в один прекрасный день.
Бансабира растерла грудь, тихонько рыкнув от утомленности этим ужасным выбором.
- Если … если же Маатхас все-таки попросит нашего брака, и я выйду за него, все будет, как должно. Это шаг, к которому закономерно вела меня Праматерь начиная с воссоединения с отцом. Чтобы объединить север и обезопасить его от посягательств столицы, мне нужно четверо детей: по одному для каждого северного танского кресла и еще девочку – для следующего рамана, которую я бы объявила иноземной для столицы княжной. Такой вот простой план, - впервые сказав это вслух, Бансабира ужаснулась убогости их с отцом замысла. – Отец хотел объединить всех мечом, я – детьми. И Дайхатт в этот план никак не вписывается.
Бансабира скрипнула зубами:
- А, значит, когда он захочет трон Гавани Теней, он станет моим врагом. Мало объединить север – его надо отбить у остальных, и в их числе соберутся многие таны, наемники, которых к тому времени сумеет нанять раман или раману, и еще наверняка союзники Джайи в лице орд её отца, который к тому времени отобьет обратно Ласбарн и пополнит собственные войска дешевым мясом в авангарде. К тому же, орсовцами явно будет двигать месть: они же не идиоты и скоро поймут, что их прибрежные линии атакуют с целью вывоза рабов пираты с севера. Если уже не поняли. А ко всему этому добавится еще и Дайхатт с своими тридцатью тысячами… Ох!
Гистасп шевельнулся. Бансабира вздрогнула, резко обернувшись. Главное, чтобы не слышал ничего, что она тут говорила, обеспокоенно подумала танша. Чуть приблизилась, наклонившись к мужчине, прислушалась. Нет, похоже спит. Может, нога.
- Знаешь, когда мы были у деда, Иден дал мне отличный совет. Он сказал, что самое главное – не армия или деньги, а преданность. Доверие, сказал дед, это когда ты вкладываешь в руку человека нож и поворачиваешься спиной. Как думаешь, мог ли дед рассказать это же Дайхатту? Как-нибудь тайком от меня? Потому что тогда в шатре, перед отъездом черных, Аймар сделал именно так. Вложил кинжал и повернулся спиной. А Маатхас… Я могу вложить нож в руку Сагромаха, но не он! Всевидящая, почему он настолько закрыт?! И почему я настолько жадная?!
От голоса Гистасп шевельнулся снова, и Бансабира подождала немного, пока генерал не засопел, иногда чуть постанывая. Возможно, было лучше вовсе молчать, но в жизни каждого рано или поздно наступает момент, когда больше молчать нельзя, и все слова, что изводят сердце и голову, требуют быть сказанными.
- Я могла бы, конечно, выдать за Дайхатта одну из кузин. Но кого? С Иттаей все решено. Ниильтах – слишком мягкая, податливая и домашняя. Из неё можно свить любую веревку, если быстро распознать сущность девчонки, а Дайхатт умен. И, боюсь, в этом случае, Ниильтах станет сущей удачей для шпиона. Остается Иввани, ей ведь уже наверняка лет тринадцать, есть шанс, что пока я моталась по пескам и столицам, у неё наступил брачный возраст. Но отдать Дайхатту девочку, чьих братьев и отца он убил едва ли не своими руками… - Бану усмехнулась. – Меня возненавидит полчертога, и в первую очередь она сама и её мать. К тому же, подобный брак слишком ненадежен. Если Сив внушит Иввани, что обидчика надо убить и её брак – возможность свершить месть, дарованная самой Шиадой, рано или поздно в Черном доме не досчитаются тана. Когда это случится – никто не знает, но в тот день наверняка весь танаар Дайхаттов ополчится против меня, ибо это я уложу в койку Аймара его жену. Всеблагая!
Бансабира сжала кулаки, надсадно выдыхая. Здорово было бы вместе с воздухом выдыхать все проблемы.
- Почему, Гистасп?! – взмолилась она. – Почему я не могу доверять собственной семье? Ни дядьям, ни братьям, ни сестрам?! Почему все, кому я могла доверять, наоборот, так подводят меня? Отец пал, Юдейр исчез, Рамир отказался вернуться в разведку, и давить на него было уже предательством, дед и Ном то ли проживут еще десять лет, то ли помрут ни сегодня-завтра. А теперь еще и ты при смерти! – вскинула Бансабира руки, понимая, что еще слово, и она разрыдается.
- Да как же я могу умереть, - вдруг прорезал тишину комнаты хриплый голос, - когда так вам нужен?
Бансабира содрогнулась. Обернулась на звук, расширившимися глазами уставилась на мужчину. Тот нашарил бледной рукой её светлокожие пальцы и слабо сжал.
- Ты все слышал? – без выражения произнесла женщина. Альбинос улыбнулся краешком губ – и серебристыми глазами.
- Почему не сказал, что в сознании? – Бану не хотела выдергивать руку, но попыталась все равно. Едва уловимое движение генеральских пальцев заставило её остановиться, как будто ему и правда удалось удержать.
- Вы же хорошо видите в темноте, - бессовестно отозвался альбинос.
- Твои глаза были закрыты! А читать мысли…
- Но ведь вам нужно было сказать все, что вы сказали, хоть кому-нибудь, не так ли? Вы же сами говорили, что слова, обдуманные в голове и сказанные вслух звучат по-разному.
Бансабира сглотнула, не ответив.
- Хотите совет? – брови на восковом лице чуть поднялись. Бансабира смотрела до того напряженно, что генерал расценил её выражение лица, как повеление говорить.
- Однажды на собрании в чертоге вы сказали, что наличие проигравшего – единственный верный признак окончания войны. Так вот вспомните, что ваша война с раману Тахивран еще не кончилась. Напротив, стократ ужесточилась с приобретением на их стороне Джайи из Орса. Вспомните об этом и поступите так, как положено поступить Матери лагерей.
- Какой длинный совет, - протянула Бану, не моргая глядя в лицо генерала. Осторожно облизнула губы, чуть приоткрыла рот, будто собираясь в чем-то нерешительно сознаться, а затем громко вскрикнула:
- Генерал пришел в себя! Немедленно позовите лекарей!
Гистасп переменился в лице, от неожиданности подавившись вдохом. Через пару минут в комнате засуетились врачевательных дел мастера. Бансабира предпочла оставить генерала наедине с теми, кто мог помочь. Но у самой двери чуть обернулась и одними губами шепнула: «Спасибо».
***
Действительно, многое нужно сделать: вымыться и переодеться – в первую очередь, увидеться с сыном, поговорить с Валом, выяснить, что кому известно о ранах Гистаспа. Поспать. И поесть. Бансабира вдруг осознала, что страшно голодна.
Она поела прямо у Гистаспа в комнате, куда вернулась вместе с Иттаей. Та, видя, как утомлена сестра-госпожа, пообещала просидеть с альбиносом до утра и попросила таншу отдохнуть. Бану была признательна.
***
Бансабира переступила порог танского покоя – и столкнулась глаза в глаза с лицом брата.
- Мы наконец-то одни, - сказали одновременно.
Бансабиру будто приколотили к полу перед закрывшейся дверью. Вымученная странствием, невзгодами, ранами; такая молодая и такая уставшая – теперь было видно. Давно не мытые волосы отросли. Запыленные черные штаны, рубашка, стеганная куртка выглядели жалко. Лицо с резче обозначившимися от худобы скулами и будто увеличившимися глазами заметно обветрилось.
Русса обнял её теплыми братскими руками. Руками, от которых пахло родной кровью, глубокой любовью и неопалимой преданностью. Он обнял её – и Бансабира вдохнула аромат, который придал ей сил поднять голову.
Всего несколько минут назад она мечтала остаться одна. А сейчас все переменилось до того, что Русса организовал второй ужин в их комнату, попросил дополнительный матрас на пол, и заночевал у сестры. Их скабрезные шутки все крыло слушало до четырех утра.
***
Прекрасно, если в жизни есть тот, с кем можно позволить себе отложить все трудности хотя бы на одну ночь.
***
Весть о том, что Вал огреб за сокрытие состояния Гистаспа, как и том, что танша лично ждала пробуждения генерала, облетела чертог мгновенно. И, кто бы ни нападал на альбиноса, он на долгое время замер, предчуя беду.
***
Проспавшись с утра, Бану велела подать завтрак в комнату Гистаспа и снова пошла к нему ждать вердикта лекарей. Иттая, бледная и изнуренная, была тут же и вздрогнула спросонья на звук открывшейся двери.
- Тише, - успокоила Бансабира, позволяя кузине спать дальше. Бедная девочка переживает всерьез. Когда Иттая открыла глаза в следующий раз, Бану попыталась командным тоном отослать кузину спать у себя в комнате, но та отказалась наотрез, и Бану не стала давить.
К полудню явились мастера над ранами, убеждали женщин уйти. Иттая подчинилась, а вот Бану отказалась безапелляционно: что она такого не видела в мужчинах, что не может знать из первых рук правды о состоянии своего генерала?! Не спорили. Гистаспа весь день пользовали бальзамами, отварами, настойками, припарками, притираниями. Вокруг него суетились, хоть он и стал регулярно просыпаться от манипуляций врачей и галдежа вокруг.
И всегда натыкался краем глаза на таншу где-нибудь в комнате.
К вечеру Бансабире, наконец, сообщили, что опасность миновала. И если сейчас обеспечить генералу должный уход и покой, не заваливать работой, он непременно вскоре встанет на ноги. Обе свои здоровые крепкие ноги, уточнили лекари.
Бансабира перевела дух и вернулась к себе в кабинет. Вот теперь можно приниматься за дела.
***
В тот же вечер, незадолго до полуночи к тану пожаловала Иттая.
- Можно? – спросила танин в дверях. Бансабира кивнула:
- Заходи. Как он?
- Вроде хорошо. Сейчас спит.
Бану снова кивнула и указала подбородком на второй стул за столом. Перед ней были разложены какие-то бумаги. Стояло две чернильницы, на подносе для конвертов лежало несколько перьев. Пальцы танши были перепачканы.
- Уже в работе? – спросила Иттая. Бансабира ответила, поджав уголок губ: а что остается? Иттая присела.
- Я хочу спросить, Иттая. Ты подумала о моих словах?
Шатенка мгновенно переменилась в лице. Брови хмуро дрогнули, уголки губ чуть опустились.
- Подумала, Бану, - но решимости в голосе не убыло, справедливо оценила Бансабира.
- И?
- Если ты позволишь, я выйду за него.
- Уверенна?
- Особенно – сейчас. Видеть, как он умирает и не иметь никакой возможности быть полезной или хотя бы коснуться, чтобы потом мне весь чертог не тыкал пальцем в лицо... Я была бы стократ счастливее, имей право взять за руку или хотя бы позвать по имени! – с дрожью в голосе пожаловалась Иттая. – Это ведь я нашла Гистаспа, истекающим кровью, Бану! Я думала, сама умру следом! – она вздрогнула, и по лицу танин скатилась одинокая слеза. – Прости, - попыталась она взять себя в руки. – Прости, пожалуйста, танша, - стерла влажную дорожку.
- Стало быть, ты решилась, - без эмоций протянула Бансабира. Невозможно было даже представить, о чем она сейчас думает. – В таком случае, - продолжила тану спустя полминуты, - я попрошу тебя в последний раз еще раз все хорошо обдумать до утра, и если все…
- Я ведь сказала только что, Бану! – не удержалась Иттая. – Я уже сто раз обо всем подумала!
- Дослушай, Иттая! – танша повысила голос. – Ты должна понимать, что Гистасп обходителен с тобой только потому, что ты моя сестра. Даже на меня он долгое время смотрел свысока и в тайне посмеивался. Так что характер у него, скажем прямо, так себе.
- Я понимаю, - торопливо перебила Иттая. Все это детали. Все у них получится.
- И потому, - методично продолжала Бану, не сбиваясь из-за горячности сестры, - я не стану вмешиваться в его личную жизнь. Если что-то пойдет не так, не ищи у меня помощи. Не жди, что, если пожалуешься отцу, и за тебя попросит Тахбир, я пойду навстречу. Если Гистасп станет изменять, я не смогу за руку притащить его в твою постель. Окажется не важным семьянином – не стану давить. И если он вовсе откажется жениться – тоже не стану требовать. Ты дорога мне, Иттая, как сестра. Но Гистасп – мой генерал. И важен мне, как генерал. Я не стану смешивать свое отношение к вам по отдельности с отношением к вам вместе. Этот брак – милость, - подчеркнула Бану. – Свобода, в которой я отказываю себе и которую тебе дать готова. И я требую, Иттая, чтобы ответственность за неё ты взвалила на собственные плечи.
Иттая немного притихла – слишком уж серьезной выглядела Бансабира – но потом с важным видом кивнула. Неважно, что говорит танша, она, Иттая, уже все давно обдумала. У неё было столько времени, что страшно представить. Она не соврала, сказав, что ранение Гистаспа расставило все по местам. Перед бедами все прошлые разногласия и недопонимания исчезают, как снег под высоким солнцем.
- Я все поняла, сестра, - деловито подтвердила танин. – И еще раз серьезно подумаю над твоими словами. Спасибо за напутствие. Но… думаю, что … скорее всего и утром я буду с той же силой хотеть стать женой Гистаспа, как хочу уже год.
Продолжать разговор не хотелось. Хоть Бану и была таншей, Иттаю немного смущало, что ей советует в личном вопросе кто-то младше. То, что Бансабира сама уже была замужем, не добавлял ей авторитета в глазах девушки.
