Он приказал запереть Джайю в покоях и под страхом пыток никуда не выпускать. Распорядился посадить на хлеб и воду, но убивать не стал. Не только из-за детей, которым не желал участи подобной своей. Не только из страха, что они возненавидят его, повзрослев. Кхассав знал, как и почему в свое время Бансабира распорядилась судьбой Сциры Алой, а, значит, она могла пожелать лично свести счеты с убийцей мужа. Высок шанс, что для неё это непременное условие и обязательный примирительный жест с его, Кхассава, стороны. Пусть так, решил раман: если у него есть хоть какой-нибудь шанс на мировую с Бану, то судьба Джайи ему теперь безразлична.
Шиада въехала во внутренний двор королевского дворца Аэлантиса. Огляделась. Столько лет называла этот дворец домом, а теперь, после восхождения к креслу храмовницы, ей казалось, что она смотрит на величественное здание в отражении пруда: все в груди сжималось от многочисленных памятных воспоминаний, но коснешься пальцами – и изображение исчезнет. Ей по-прежнему будут говорить здесь «моя госпожа», «моя королева», «ваше величество». Она по-прежнему будет сидеть на всех переговорах, встречах, заседаниях советников и просто за каждым обедом рядом с королем Агравейном Железногривым. Но она больше не принадлежит этому миру. Шиада чувствовала, что отныне она в Аэлантисе, где подрастали её дети, как и в любом другом уголке Этана почетный гость. Необычайно, ни с кем другим несопоставимо почетный – но только гость. Из мира, перед которым склоняются от его могущества и величия, но который пугающ и неясен достаточно, чтобы стараться не иметь с ним дел.
Шиада скинула капюшон, блеснув в лучах высокого предлетнего солнца медной копной, и спешилась. Небольшая свита из друидов, возглавляемая Гленном, приземлилась следом.
- Госпожа, - низко поклонился конюх.
- Королю сообщили?
- Конечно, го…
- Шиада, - Агравейн слетел по ступенькам дворца и, сокрушая натиском, заключил жену в объятиях. – Праматерь, - шепнул, не отпуская женщину, которая коротко обвила его шею в ответ. – Постой так еще, - попросил он, едва Шиада пошевелилась.
Наплевав на все, Агравейн попросил об этом: чтобы наслаждаться запахом, к которому привык, который с момента разлуки каждый вечер искал в постели и не находил.
- Пойдем, - он так и не отпустил. – Наши дети будут счастливы увидеть тебя. И отец тоже.
- Мама! – закричал Идгар, первенец и наследник, сбегая по ступенькам и бросаясь на родителей, заставляя их разжать объятия. Шиада немного присела, раскидывая руки и привлекая мальчика к себе. Всеблагая, её сокровище!
Мальчик расцеловал мать даже сильнее, чем она его. И вскоре во внутреннем дворе один за другим собралась вся семья Тандарионов. Они действительно расстались совсем недавно, но уже успели истосковаться.
- Должен признать, - освобождая Шиаду от объятий, произнес Удгар, - тебе идет, - он сделал жест головой, указывая на потемневшую и въевшуюся роспись на лице женщины.
Какая многозначительная фраза, подумала жрица. Первая среди жриц, поправила себя женщина.
- Да, - степенно качнула головой Шиада, – человеку идет быть тем, кто он есть.
- Идем, – Агравейн поймал жену за руку. - Ну же!
Шиада поняла, что вот-вот расплачется: она ничем не заслужила такого радушия. Её титул Второй, а теперь и Первой среди жриц не давал никаких прав претендовать на чувства и любовь других людей. Они обязаны были склоняться, видя в ней волю Всемогущего Пристрастия, но как часто люди по-настоящему любят то, что им не дано изменить?
- Агравейн, - едва слышно выдохнула женщина.
Агравейн молча дернул головой. Шиада не смогла прочесть этот жест. После всего, что разделяло и мучило их, Агравейн оказался достаточно силен, чтобы быть с ней добрым, и именно в этой доброте Шиаде впервые открывалось величие его богатырской души. Ничуть не меньшей, чем его недюжий рост и могучие руки.
Агравейн кратко улыбнулся и ничего не ответил. Шиада не останется надолго – это и так ясно, и момент, отпущенный им, краток.
Поздним вечером Шиада лежала на плече мужа, гладя его грудь и цепляясь за жесткие волоски, то прочесывая, то чуть потягивая. Агравейн прижимал Шиаду за плечо и, не открывая глаз, пытался отслеживать каждый утекающий со временем миг.
Сегодня за ужином ему было приятно видеть Шиаду за столом. Будто бы вернулись прежние времена начала их супружества, когда и тени недоверия не стояло меж ними. А потом один за другим начали всплывать воспоминания, перечеркнувшие их брак жирной чертой печали. Железногривый ничего не хотел об этом знать или помнить, но помнил все равно. И иного способа забыться не нашел.
Может, оно к лучшему, вдруг подумал Агравейн. Если они будут видеться вот так наездами, может, им удастся удержать меж собой хоть что-нибудь? Будто они не были никогда женаты, а всегда оставались только жрицей и королем, погнавшимся за мечтой в бездну?
- Если ты будешь приезжать на Ангорат в празднование Нэлейма, то мы сможем видеться, по меньшей мере, четырежды в год, - шепнула женщина.
Четырежды в год, с горечью усмехнулся Агравейн. Вот и все, что ему осталось от собственной жены? Определенно считать её жрицей правильнее всего. Дабы никогда не забывать об этом, стоит сыскать постоянную любовницу.
- Пожалуй, - шепнула Шиада, не отстраняясь.
Агравейн никак не ответил. Он еще долго молчал, перебирая рыжие волосы женщины и глядя при этом в потолок.
- Ты ведь прибыла не просто так?
- Мне нужна охрана для путешествия, и я очень надеялась, что ты не только выделишь мне гвардейцев, но и возглавишь их в странствии.
Агравейн немного погрустнел, но теребить волосы не перестал.
- Далеко ехать?
- Очень, - улыбнулась женщина. – В прошлое.
Агравейн вывернулся, чуть приподнялся на локте, прищурился, разглядывая лицо жрицы. Мужчина нахмурился:
- Если это прошлое, в котором нам было хорошо, я согласен.
Юдейр, кутаясь в плащ, стоял на краю мыса одной из астахирских вершин. Глядел вдаль, на море. Его наводками было перехвачено уже несколько бансабировых судов. В течении всего времени, когда Бану безжалостно разграбляла Орс, у неё регулярно пропадали команды, корабли, случались морские стычки. Однако сейчас ситуация иная: рабы в подземном городе, который она возводит, мрут, а за последние два месяца ни один северный фрегат не вернулся с успехом.
Совсем скоро Ном-Корабел или его помощник, танский кузен Тал, начнут активно готовиться к вооруженному конфликту в проливе Великаний Рог.
Юдейр опустил голову, сцепив на затылке руки. Как же он все-таки вляпался! Как сейчас стоило бы поступить?! Продолжать оповещать Гора? У него, Юдейра, давно ведь на верфях есть свой человек: и на пурпурных, и на лазурных. Когда будет известно о выдвижении не просто нескольких военных кораблей по рабские души, но о кампании, в которой примет участие целая флотилия во главе с опытным адмиралом, как ему, Юдейру, следует поступить? Сообщить Гору о планах Нома-Корабела и его стратегических задумках, которые, если вдруг особенно повезет, он сможет узнать? Или смолчать?
Юдейр всерьез опасался, что люди, которые осуществляют связь между ним и наставником госпожи, уже давным-давно не принадлежат его командованию, а, напротив, шпионят за ним самим. Наверняка, если что-то пойдет не так, как Гор хочет или надеется, у этих ребят есть приказ пытать Юдейра, дознаваясь, до благополучной смерти. Почему, собственно, нет? Разве он не заслужил?
Подобраться к танше этим ублюдкам все равно не удастся, прикинул Юдейр. Продраться через прорву её охраны, натасканной частично ею самой, отнюдь не легко. Ему ли не знать, если по сей день каждое его появление вблизи тану Яввуз отслеживает Вал с парой поверенных мечей?
Впрочем, раз так, то можно было бы явиться к Бансабире с признанием, в надежде найти укрытие за её спиной. Гор едва ли попытается убить таншу в открытую – если бы хотел, давно бы сделал. Рядом с Бансабирой всегда тревожно и полно работы, но, в конечном счете, пока она жива и с мечом наголо, по её сторону не так страшно, как напротив. Одна проблема – едва Юдейр признается, что столько лет сообщал о каждом шаге её заклятому врагу, танша сама выпустит Юдейру кишки. Когда она сомневалась над расправой?
Проще всего было бы умереть самому: чтобы уже прекратить жить в постоянном страхе быть разоблаченным с обеих сторон, быть убитым, навредить Бану. Она всегда сможет создать ему замену – из него же как-то сделала? А ему только и останется вот прямо сейчас подойти к краю мыса и сделать шаг в никуда. И больше не надо будет балансировать между таншей, Гором и собственной треклятой совестью.
Вот только…
Вот только умереть, не увидев её еще хотя бы раз… Что ему этот раз даст?! – гаркнул Юдейр сам на себя. Ответить не смог, передумать – тоже. Сейчас Бану терзается смертью Маатхаса, а раз так, значит, сейчас она уязвимее всего. Вдруг он пригодится ей? А если нет, значит, отомстит. В конце концов, разве не она виновата в том, что он, Юдейр, оказался в такой по-настоящему плачевной ситуации?!
Вскинув голову к небу, Юдейр судорожно вздохнул – громко, надсадно. Праматерь Всеблагая, он вконец запутался.
Гор размял затекшие кисти, одел перчатки и влез на коня. Существенная часть дела сделана, и начало – отличное, честно сказать, начало! – положено. Дальше его помощники какое-то время смогут справляться и сами. А ему – самое время вернуться в столицу Орса, в Аттар. Он же все-таки казначей, пора посмотреть, как получше заплатить ласбарнским наемникам.
За последние недели его мореходы разбили несколько судов из подданства Бану. Разумеется, не обошлось без Юдейра: он весьма своевременно сообщил и время выхода кораблей, и планируемое место атаки, и, конечно, слабые стороны каждого из капитанов. А дальше дело за малым: за его, Гора, собственной сообразительностью в охоте и за его безжалостностью в пытках. Теперь, если все пойдет, как он планирует, в скором времени можно будет застать Бансабиру врасплох.
Кровавая Мать Сумерек! – с наслаждением в мыслях протянул Гор. – Застать. Бансабиру. Врасплох.
Никогда в жизни ему не удавалось поставить её на собственное место – человека, не знавшего, чего ожидать в следующий удар.
Прежде ему удавалось несколько раз вогнать Бану в дичайшее недоумение единственным способом – столкнуть лоб в лоб со своими или чужими чувствами. Может быть, именно потому что с её детского личика, сперва неоформившегося, менявшегося с каждым годом то так, то эдак, исчезла способность удивляться и с живостью отзываться на происходящее, Гор впервые и задумал огорошить её? Хоть чем-нибудь! Если подумать, Бансабира с детства была взбалмошна внутри и невозмутима снаружи, и ему, Гору, всегда хотелось посмотреть на то, к чему он будто бы не мог прикоснуться. А если бы смог – не разрушил бы он найденное живое сердце, как разрушал все, до чего дотягивались руки?
Может, правда дело в этом. Он хотел видеть и знать настоящую Бансабиру, но с тех пор как в её детстве вышиб девчонку веслом из лодки, Бансабира больше никогда не удивлялась ничему, что бы он ни сделал и ни решил. Гор рвался внутрь девочки, которая не давалась ему, и вместе с тем, вырастая, путала его, изумляла, и, в отличие от большинства, могла по-настоящему заинтриговать в схватке. Особенно, конечно, после того, как они покинули Храм Даг.
Гор признался Бансабире в чувствах давным-давно, и не сказать, что его нынешние чувства были привычкой. Для привычки нужно было, как минимум, постоянно видеть Бансабиру, контактировать с ней, сражаться, в конце концов. Но сколь бы ни проходило времени, Гор убеждался, что покуда живы воспоминания, жива любовь. Если Гор не мог поддерживать с Бану связь сам – просто потому, что Бансабира едва ли ответила бы хотя бы на одно его письмо! – он следил чужими глазами. Если Гор не мог называть её своей женщиной, хотел хотя бы другом. А раз не мог называть даже другом – оставалось назвать врагом.
Лучшим из всех, потому что, зная, что всегда может рассчитывать на его помощь и участие, Бансабира ни разу за минувшие годы даже не попыталась завязать с ним общение. И, воздерживаясь от всякой связи с бывшим наставником, она играла сама по себе. Не оглядываясь на него, не прислушиваясь к нему, не завися от него – в отличие от всех Далхоров, Салинов, Тандарионов и Страбонов. Сама, нашедшая в себе силы отказаться от прошлого.
У Гора таких сил не нашлось.
Он доподлинно знал, что долгие годы Бансабира провела в счастливом браке. Знал, терзался, завидовал, и в душе грустил и радовался одновременно. Радовался, как мог бы радоваться отец, грустил, как мужчина, которому не удалось сделать женщину счастливой. Нежность и ласка подчас способны куда на большее, чем даже самая великая из сил: судя по тому, как тихо Бансабира вела себя это время, её северному мужу-тану с успехом удавалось удерживать в жене инстинкт убийцы, помогая отводить душу на китобое – с не меньшим куражом от убийства чудищ и с пользой для своего доброго танского имени.
Ему очень – очень! – хотелось бы увидеть, на что способна та тощая мелкая девочка, которую когда-то мастер Ишли принял за мальчика, теперь, стоя во главе трех танских домов и имея за плечами первый ранг среди Клинков Матери Сумерек.
Не то, чтобы Гор был как-то причастен к несчастью, которое постигло Бану теперь, нет. Но зная о непростом положении Джайи Далхор, Гор ненавязчиво предложил ей для начала покровительство брата, который наверняка не откажет сестре, а потом и собственное. Джайя – тут можно было даже не читать донесения шпионов в Гавани Теней – наверняка метила в саму Бану. Впрочем, смерть северной танши в пределах столичной крепости оказалась бы возможной только в крайнем случае – соглядатаи Гора отлично знали, что Мать лагерей должна жить.
Когда Гор писал Джайе, он предполагал, что в атаке умрет с полсотни северян – на большее Джайя никогда не решится. Она всегда была робкой и приобретала смелость для поступка только, когда чувствовала за спиной твердую мужскую руку. Все, к чему Джайя могла склониться, даже зная, что за неё непременно кто-нибудь вступится – кто-нибудь, кто прикроет её неудачи, промахи или выдаст любую подлость за неизбежный выбор – это удар исподтишка, в спину.
Так что ему, Гору, впрямь оставалось немногое – подтолкнуть раману Яса к действиям, как полагается подталкивать всякого труса.
Однако, судя по всему, прожив в стране, где женщина обладает правами равными с мужчиной, Джайя стала немного отчаяннее. Поняв, что за её спиной расправил крылья ангел-хранитель в лицах Гора, Джайя спелась с кем-то из подданных. До него Гору дела не было, и он даже не пытался выяснить, кто там влез и зачем. Но главное, от этого вмешательства пострадал Маатхас – муж Бану, и это что-то да значило. Прежде Гор надеялся, что, обозленная на династию Яса Бансабира бросится собирать боевые порядки, как встарь и ощетинится на севере, настаивая на независимости астахирцев от Гавани Теней. Тогда Гор нанес бы ей вполне неожиданный удар – тоже, если подумать, в спину, но все-таки при условии, что Бансабира будет во всеоружии и готовности. Удар вышел бы непредугаданным, туда, где враг и не думает защищаться.
Но вот удача! Она и там пытается защититься, возводя какое-то подземное убежище.
Глава 4
Шиада въехала во внутренний двор королевского дворца Аэлантиса. Огляделась. Столько лет называла этот дворец домом, а теперь, после восхождения к креслу храмовницы, ей казалось, что она смотрит на величественное здание в отражении пруда: все в груди сжималось от многочисленных памятных воспоминаний, но коснешься пальцами – и изображение исчезнет. Ей по-прежнему будут говорить здесь «моя госпожа», «моя королева», «ваше величество». Она по-прежнему будет сидеть на всех переговорах, встречах, заседаниях советников и просто за каждым обедом рядом с королем Агравейном Железногривым. Но она больше не принадлежит этому миру. Шиада чувствовала, что отныне она в Аэлантисе, где подрастали её дети, как и в любом другом уголке Этана почетный гость. Необычайно, ни с кем другим несопоставимо почетный – но только гость. Из мира, перед которым склоняются от его могущества и величия, но который пугающ и неясен достаточно, чтобы стараться не иметь с ним дел.
Шиада скинула капюшон, блеснув в лучах высокого предлетнего солнца медной копной, и спешилась. Небольшая свита из друидов, возглавляемая Гленном, приземлилась следом.
- Госпожа, - низко поклонился конюх.
- Королю сообщили?
- Конечно, го…
- Шиада, - Агравейн слетел по ступенькам дворца и, сокрушая натиском, заключил жену в объятиях. – Праматерь, - шепнул, не отпуская женщину, которая коротко обвила его шею в ответ. – Постой так еще, - попросил он, едва Шиада пошевелилась.
Наплевав на все, Агравейн попросил об этом: чтобы наслаждаться запахом, к которому привык, который с момента разлуки каждый вечер искал в постели и не находил.
- Пойдем, - он так и не отпустил. – Наши дети будут счастливы увидеть тебя. И отец тоже.
- Мама! – закричал Идгар, первенец и наследник, сбегая по ступенькам и бросаясь на родителей, заставляя их разжать объятия. Шиада немного присела, раскидывая руки и привлекая мальчика к себе. Всеблагая, её сокровище!
Мальчик расцеловал мать даже сильнее, чем она его. И вскоре во внутреннем дворе один за другим собралась вся семья Тандарионов. Они действительно расстались совсем недавно, но уже успели истосковаться.
- Должен признать, - освобождая Шиаду от объятий, произнес Удгар, - тебе идет, - он сделал жест головой, указывая на потемневшую и въевшуюся роспись на лице женщины.
Какая многозначительная фраза, подумала жрица. Первая среди жриц, поправила себя женщина.
- Да, - степенно качнула головой Шиада, – человеку идет быть тем, кто он есть.
- Идем, – Агравейн поймал жену за руку. - Ну же!
Шиада поняла, что вот-вот расплачется: она ничем не заслужила такого радушия. Её титул Второй, а теперь и Первой среди жриц не давал никаких прав претендовать на чувства и любовь других людей. Они обязаны были склоняться, видя в ней волю Всемогущего Пристрастия, но как часто люди по-настоящему любят то, что им не дано изменить?
- Агравейн, - едва слышно выдохнула женщина.
Агравейн молча дернул головой. Шиада не смогла прочесть этот жест. После всего, что разделяло и мучило их, Агравейн оказался достаточно силен, чтобы быть с ней добрым, и именно в этой доброте Шиаде впервые открывалось величие его богатырской души. Ничуть не меньшей, чем его недюжий рост и могучие руки.
Агравейн кратко улыбнулся и ничего не ответил. Шиада не останется надолго – это и так ясно, и момент, отпущенный им, краток.
***
Поздним вечером Шиада лежала на плече мужа, гладя его грудь и цепляясь за жесткие волоски, то прочесывая, то чуть потягивая. Агравейн прижимал Шиаду за плечо и, не открывая глаз, пытался отслеживать каждый утекающий со временем миг.
Сегодня за ужином ему было приятно видеть Шиаду за столом. Будто бы вернулись прежние времена начала их супружества, когда и тени недоверия не стояло меж ними. А потом один за другим начали всплывать воспоминания, перечеркнувшие их брак жирной чертой печали. Железногривый ничего не хотел об этом знать или помнить, но помнил все равно. И иного способа забыться не нашел.
Может, оно к лучшему, вдруг подумал Агравейн. Если они будут видеться вот так наездами, может, им удастся удержать меж собой хоть что-нибудь? Будто они не были никогда женаты, а всегда оставались только жрицей и королем, погнавшимся за мечтой в бездну?
- Если ты будешь приезжать на Ангорат в празднование Нэлейма, то мы сможем видеться, по меньшей мере, четырежды в год, - шепнула женщина.
Четырежды в год, с горечью усмехнулся Агравейн. Вот и все, что ему осталось от собственной жены? Определенно считать её жрицей правильнее всего. Дабы никогда не забывать об этом, стоит сыскать постоянную любовницу.
- Пожалуй, - шепнула Шиада, не отстраняясь.
Агравейн никак не ответил. Он еще долго молчал, перебирая рыжие волосы женщины и глядя при этом в потолок.
- Ты ведь прибыла не просто так?
- Мне нужна охрана для путешествия, и я очень надеялась, что ты не только выделишь мне гвардейцев, но и возглавишь их в странствии.
Агравейн немного погрустнел, но теребить волосы не перестал.
- Далеко ехать?
- Очень, - улыбнулась женщина. – В прошлое.
Агравейн вывернулся, чуть приподнялся на локте, прищурился, разглядывая лицо жрицы. Мужчина нахмурился:
- Если это прошлое, в котором нам было хорошо, я согласен.
***
Юдейр, кутаясь в плащ, стоял на краю мыса одной из астахирских вершин. Глядел вдаль, на море. Его наводками было перехвачено уже несколько бансабировых судов. В течении всего времени, когда Бану безжалостно разграбляла Орс, у неё регулярно пропадали команды, корабли, случались морские стычки. Однако сейчас ситуация иная: рабы в подземном городе, который она возводит, мрут, а за последние два месяца ни один северный фрегат не вернулся с успехом.
Совсем скоро Ном-Корабел или его помощник, танский кузен Тал, начнут активно готовиться к вооруженному конфликту в проливе Великаний Рог.
Юдейр опустил голову, сцепив на затылке руки. Как же он все-таки вляпался! Как сейчас стоило бы поступить?! Продолжать оповещать Гора? У него, Юдейра, давно ведь на верфях есть свой человек: и на пурпурных, и на лазурных. Когда будет известно о выдвижении не просто нескольких военных кораблей по рабские души, но о кампании, в которой примет участие целая флотилия во главе с опытным адмиралом, как ему, Юдейру, следует поступить? Сообщить Гору о планах Нома-Корабела и его стратегических задумках, которые, если вдруг особенно повезет, он сможет узнать? Или смолчать?
Юдейр всерьез опасался, что люди, которые осуществляют связь между ним и наставником госпожи, уже давным-давно не принадлежат его командованию, а, напротив, шпионят за ним самим. Наверняка, если что-то пойдет не так, как Гор хочет или надеется, у этих ребят есть приказ пытать Юдейра, дознаваясь, до благополучной смерти. Почему, собственно, нет? Разве он не заслужил?
Подобраться к танше этим ублюдкам все равно не удастся, прикинул Юдейр. Продраться через прорву её охраны, натасканной частично ею самой, отнюдь не легко. Ему ли не знать, если по сей день каждое его появление вблизи тану Яввуз отслеживает Вал с парой поверенных мечей?
Впрочем, раз так, то можно было бы явиться к Бансабире с признанием, в надежде найти укрытие за её спиной. Гор едва ли попытается убить таншу в открытую – если бы хотел, давно бы сделал. Рядом с Бансабирой всегда тревожно и полно работы, но, в конечном счете, пока она жива и с мечом наголо, по её сторону не так страшно, как напротив. Одна проблема – едва Юдейр признается, что столько лет сообщал о каждом шаге её заклятому врагу, танша сама выпустит Юдейру кишки. Когда она сомневалась над расправой?
Проще всего было бы умереть самому: чтобы уже прекратить жить в постоянном страхе быть разоблаченным с обеих сторон, быть убитым, навредить Бану. Она всегда сможет создать ему замену – из него же как-то сделала? А ему только и останется вот прямо сейчас подойти к краю мыса и сделать шаг в никуда. И больше не надо будет балансировать между таншей, Гором и собственной треклятой совестью.
Вот только…
Вот только умереть, не увидев её еще хотя бы раз… Что ему этот раз даст?! – гаркнул Юдейр сам на себя. Ответить не смог, передумать – тоже. Сейчас Бану терзается смертью Маатхаса, а раз так, значит, сейчас она уязвимее всего. Вдруг он пригодится ей? А если нет, значит, отомстит. В конце концов, разве не она виновата в том, что он, Юдейр, оказался в такой по-настоящему плачевной ситуации?!
Вскинув голову к небу, Юдейр судорожно вздохнул – громко, надсадно. Праматерь Всеблагая, он вконец запутался.
***
Гор размял затекшие кисти, одел перчатки и влез на коня. Существенная часть дела сделана, и начало – отличное, честно сказать, начало! – положено. Дальше его помощники какое-то время смогут справляться и сами. А ему – самое время вернуться в столицу Орса, в Аттар. Он же все-таки казначей, пора посмотреть, как получше заплатить ласбарнским наемникам.
За последние недели его мореходы разбили несколько судов из подданства Бану. Разумеется, не обошлось без Юдейра: он весьма своевременно сообщил и время выхода кораблей, и планируемое место атаки, и, конечно, слабые стороны каждого из капитанов. А дальше дело за малым: за его, Гора, собственной сообразительностью в охоте и за его безжалостностью в пытках. Теперь, если все пойдет, как он планирует, в скором времени можно будет застать Бансабиру врасплох.
Кровавая Мать Сумерек! – с наслаждением в мыслях протянул Гор. – Застать. Бансабиру. Врасплох.
Никогда в жизни ему не удавалось поставить её на собственное место – человека, не знавшего, чего ожидать в следующий удар.
Прежде ему удавалось несколько раз вогнать Бану в дичайшее недоумение единственным способом – столкнуть лоб в лоб со своими или чужими чувствами. Может быть, именно потому что с её детского личика, сперва неоформившегося, менявшегося с каждым годом то так, то эдак, исчезла способность удивляться и с живостью отзываться на происходящее, Гор впервые и задумал огорошить её? Хоть чем-нибудь! Если подумать, Бансабира с детства была взбалмошна внутри и невозмутима снаружи, и ему, Гору, всегда хотелось посмотреть на то, к чему он будто бы не мог прикоснуться. А если бы смог – не разрушил бы он найденное живое сердце, как разрушал все, до чего дотягивались руки?
Может, правда дело в этом. Он хотел видеть и знать настоящую Бансабиру, но с тех пор как в её детстве вышиб девчонку веслом из лодки, Бансабира больше никогда не удивлялась ничему, что бы он ни сделал и ни решил. Гор рвался внутрь девочки, которая не давалась ему, и вместе с тем, вырастая, путала его, изумляла, и, в отличие от большинства, могла по-настоящему заинтриговать в схватке. Особенно, конечно, после того, как они покинули Храм Даг.
Гор признался Бансабире в чувствах давным-давно, и не сказать, что его нынешние чувства были привычкой. Для привычки нужно было, как минимум, постоянно видеть Бансабиру, контактировать с ней, сражаться, в конце концов. Но сколь бы ни проходило времени, Гор убеждался, что покуда живы воспоминания, жива любовь. Если Гор не мог поддерживать с Бану связь сам – просто потому, что Бансабира едва ли ответила бы хотя бы на одно его письмо! – он следил чужими глазами. Если Гор не мог называть её своей женщиной, хотел хотя бы другом. А раз не мог называть даже другом – оставалось назвать врагом.
Лучшим из всех, потому что, зная, что всегда может рассчитывать на его помощь и участие, Бансабира ни разу за минувшие годы даже не попыталась завязать с ним общение. И, воздерживаясь от всякой связи с бывшим наставником, она играла сама по себе. Не оглядываясь на него, не прислушиваясь к нему, не завися от него – в отличие от всех Далхоров, Салинов, Тандарионов и Страбонов. Сама, нашедшая в себе силы отказаться от прошлого.
У Гора таких сил не нашлось.
Он доподлинно знал, что долгие годы Бансабира провела в счастливом браке. Знал, терзался, завидовал, и в душе грустил и радовался одновременно. Радовался, как мог бы радоваться отец, грустил, как мужчина, которому не удалось сделать женщину счастливой. Нежность и ласка подчас способны куда на большее, чем даже самая великая из сил: судя по тому, как тихо Бансабира вела себя это время, её северному мужу-тану с успехом удавалось удерживать в жене инстинкт убийцы, помогая отводить душу на китобое – с не меньшим куражом от убийства чудищ и с пользой для своего доброго танского имени.
Ему очень – очень! – хотелось бы увидеть, на что способна та тощая мелкая девочка, которую когда-то мастер Ишли принял за мальчика, теперь, стоя во главе трех танских домов и имея за плечами первый ранг среди Клинков Матери Сумерек.
Не то, чтобы Гор был как-то причастен к несчастью, которое постигло Бану теперь, нет. Но зная о непростом положении Джайи Далхор, Гор ненавязчиво предложил ей для начала покровительство брата, который наверняка не откажет сестре, а потом и собственное. Джайя – тут можно было даже не читать донесения шпионов в Гавани Теней – наверняка метила в саму Бану. Впрочем, смерть северной танши в пределах столичной крепости оказалась бы возможной только в крайнем случае – соглядатаи Гора отлично знали, что Мать лагерей должна жить.
Когда Гор писал Джайе, он предполагал, что в атаке умрет с полсотни северян – на большее Джайя никогда не решится. Она всегда была робкой и приобретала смелость для поступка только, когда чувствовала за спиной твердую мужскую руку. Все, к чему Джайя могла склониться, даже зная, что за неё непременно кто-нибудь вступится – кто-нибудь, кто прикроет её неудачи, промахи или выдаст любую подлость за неизбежный выбор – это удар исподтишка, в спину.
Так что ему, Гору, впрямь оставалось немногое – подтолкнуть раману Яса к действиям, как полагается подталкивать всякого труса.
Однако, судя по всему, прожив в стране, где женщина обладает правами равными с мужчиной, Джайя стала немного отчаяннее. Поняв, что за её спиной расправил крылья ангел-хранитель в лицах Гора, Джайя спелась с кем-то из подданных. До него Гору дела не было, и он даже не пытался выяснить, кто там влез и зачем. Но главное, от этого вмешательства пострадал Маатхас – муж Бану, и это что-то да значило. Прежде Гор надеялся, что, обозленная на династию Яса Бансабира бросится собирать боевые порядки, как встарь и ощетинится на севере, настаивая на независимости астахирцев от Гавани Теней. Тогда Гор нанес бы ей вполне неожиданный удар – тоже, если подумать, в спину, но все-таки при условии, что Бансабира будет во всеоружии и готовности. Удар вышел бы непредугаданным, туда, где враг и не думает защищаться.
Но вот удача! Она и там пытается защититься, возводя какое-то подземное убежище.
