Знал, что ворожба страшный грех, который ввергнет его бессмертную душу в адское пламя. Хотя… По сравнению с патриархом, базилевсом и базилиссой даже вороватый Иванушка за праведника сойдёт.
— На море на Океане, на острове Буяне живут три брата, три ветра, один северный, другой восточный, третий западный. Навейте, нанесите вы, ветры, печаль, сухоту рабе божьей, коя с мавками пляшет, чтобы она без раба божьего Елисея дня не дневала, часа не часовала. Слово моё крепко. Аминь.
Какое кощунство было произнести «Аминь» не после молитвы, а ради любовной страсти. Скорбные лики Иисуса Христа, девы Марии, Господа и Святых с возмущением взирали на вероотступника. Это было тяжело и больно. Многое случалось в жизни Елисея, но никогда ещё он не хулил небеса. Нечего и начинать. Вот Иов…
— Идите все к Дьяволу! — неожиданно зло крикнул собиратель. Зло смахнул иконы с бревенчатых стен избы. — Где вы были, когда?.. Неужели за деяния Адама и Евы можно так карать своё подобие? Большеватая плата за съеденное яблочко.
Не успел ужаснуться гневливый затворник своей испорченности и порочности, как раздались печальные напевы со стороны Мавкиного озера. Лихорадочно билось сердце человека, терзаемого бессонницей и какой-то смутной надеждой. Даже дверь не затворил. Улыбнулся радостно.
На поляне перед озером плясали стройные девицы с распущенными волосами. Ива, заметившая старого знакомца, только укоризненно замахала руками-ветвями. Ночью древесница не могла двигаться и становилась единой плотью со своим плакучим прибежищем. Пропадёт ведь сердечный. Но в этот момент царьградский изгнанник меньше всего был достоин сожаления. Походил обычно кроткий Елисей на коршуна, заприметившего жирную и беспечную белую голубку али голосистого жаворонка. Среди мавок плясала та самая девушка. Стрибожьи внуки поигрывали с чёрными разметавшимися распущенными волосами. Шевелились они, точно змеицы, проснувшиеся по весне. Рубаха от неистовой пляски сбилась, обнажая круглые плечи и тонкую спину. Человеческую спину. Загорелую и очень прельстительную для непрошеного наблюдателя. Не выдержал молчаливый созерцатель да ухватил пляшущую вакханку. Та испуганно замерла.
— Кто помутил твой разум, человече, что ты решил поиграться с нежитью?
— Ты.
Темнокосая девица оторопела, мавки же загомонили. Самая бойкая да пригожая вперёд вышла.
— Полынь или петрушка? — коварно спрашивает ладная славянка. И сейчас хороша, как лебединая дева. Грудь пышная, талия стройная, как у золотисто-чёрной осы, а волосы, что пшеничный сноп. А уж при жизни, поди, первой кралюшкой была.
— Полынь, — выпалил Елисей, вспомнив поучения Ивы. Древесница дух перевела. Будет жить неразумный и непослушный отшельник. Мавка же, напротив, заплакала. Скрылась в глубоком озере и только прошелестела:
— Сгинь.
Остальные мавки закручинились.
— Зачем ты пришёл сюда? — грустно спросила рыжая девца, чьё веснушчатое личико напоминало перепелиное яйцо. Возмутился Елисей. Прежде всего собственным безрассудством. Но зло сорвал на мавках.
— Хватит бузить! Спасу от вас уже нет, срамницы. Как вам не стыдно?
— Это нам должно быть стыдно? Летние ночи короткие, как любовь ветреного юноши. Только ночь мы проживаем в веселии. Не успеешь оглянуться, как уже на краю небосклона розовеет заря. Не видать нам как своих ушей голубизны неба, лучей солнышка, света дневного. Не рвались мы в омут хладный. Недоля нас привела сюда. Одна радость есть, да и той ты, христианин, хочешь нас лишить. Злой ты, вот и никто не жалует тебя.
Светловолосая толстушка сидела на стволе поваленного тополя и усмехалась про себя. Эвон как разобрало девок. Козуля надкусила пирожок со щавелем и яйцом да зажмурилась от удовольствия. Какой вкусный и сытный! Иноземец не остался в долгу.
— То-то я смотрю, что вы в озеро бросились, потому что вас юнцы слишком пылко ярили, но не любили. Нечего было перед всеми ноги раздвигать.
— Это ты зря, — раздался тихий голос. — Я умерла на русальной седмице.
— А я… Заволок меня варяг Эрик в кусты. Сталь к горлу приставил и надругался. Как жить после этого?
— У меня сын единственный утоп. Могла ли я не пойти к нему?
— А где теперь этот мальчик? — сдавленно спросил праведник.
— На дне озера. Ракушками пятнистыми играет, раков в колесницу запрягает. А я качаю его на своих коленях.
Содрогнулся Елисей, а Ива отхлестала мавку по щекам. Больно было слушать подобное.
— Расходись, нежить. Чтобы больше вас тут не было. Ищите себе другое пристанище. Иначе… Я вернусь, но с драконом.
Огница издевательски расхохоталась:
— А что не со Змиуланом? Приводи всё змеиное царство. Не на таковских наскочил. Хочешь жить спокойно — не поселяйся в лесу. Дивный Бор — место не для всех.
После ухода неприветливого иноземца веселье снова возобновилось. До рассвета оставалось не так уж и много времени. Так нельзя терять ни единого мгновения. Воспоминания мавок подобны заготовкам рачительной и работящей хозяюшки. Осенний день год кормит. Память о каверзах и проказах летней ночи пребудет с бесспинными девицами и в зимний день, когда строгий Карачун скуёт льдом Мавкино озеро. Валялись в траве, плясали до изнеможения, печальные напевы сменились задорными закличками. Но и это лихорадочное воодушевление недолго длилось. Осветилось предрассветное небо вспышками пламени. Мавки не только расстроились, но и подивились. Заря-Заряница, красная девица постепенно вступает в свои права. Да и не похожи эти огненные всполохи на скромное сияние розовато-золотистой зореньки. Тогда что это за чудо чудное, диво дивное?
По небу летело нечто. Огница как заворожённая глядела на громадину, машущую мощными крыльями. Само чудовище имело оттенок палых осенних листьев. Золотистый и очень громоздкий. Из пасти непрошеного гостя вырывались клубы дыма вперемешку с огненным снопом искр. Неужели это и есть легендарный Змей Горыныч? Только в легендах у этого порождения Нави самое меньшее три главы. До этого мавки полагали, что боятся трёх вещей. Полыни, серебра да чеснока. Но теперь к ним стоило добавить крылатого летуна.
— Чур меня, — сгоряча промолвила одна из обитательниц водоёма, забыв, что предки не помогают заложным покойницам.
Самые робкие и боязливые скрылись от огня на дне озера. Долго кляли мавки зловредного пришельца. И не защекочешь такого. Христианский амулет хранит своего обладателя. Да и без этого странного талисмана злосчастницы дважды подумали бы, прежде чем напасть на вредного мужика. То ещё приобретение. Всю воду в озере своим вечным недовольством замутит. Да и не понравился он мавкам, русалкам, нявкам и берегиням. Им больше ласковые красени по нраву. Даже жестокого хирдманна Эрика не хотели жизни лишать. Но Огница провела такой обряд, что душа варяга вселилась в медведя-шатуна, коего разодрал воинственный Косолап. Не попал обидчик красных девушек в пресловутую Вальхаллу.
От одной мрази избавились, как новая беда подоспела. Стоит поодаль высокий чужинец, ухмыляется. Лицо гладкое, точно у безусого отрока. Какой мужчина, достойный этого имени, станет воевать с бабами да девками? Да ещё чужими руками, то есть крыльями. Христианин, мать его. Эвон как осмелел, стоя за чешуйчатой спиной дракона. От неожиданности даже спокойная Козуля выронила пирог. Покатилась выпечка в траву. Не до трапезы стало. Скоро сами на корм к крылатому пойдут. Мавки-то укроются в стоячей воде, а славницу, вековуху и хозяина леса гад летающий схряпает с превеликим удовольствием. Гнев овладел Огницей. В такие моменты избалованная варяжья дочка не отдавала себе отчёта в своих действиях. Как говорится, спасайся, кто может.
Подбежала Огница к пеньку, на котором вздрагивала несчастная Козуля. Подняла пирожок надкусанный. Бросила угощение змею. Тот проворно поймал сдобу. По вкусу выпечка пришлась хвостатому. Тут и смекнула девушка, что пожиратель пирожков сам по себе безвреден. Ну какой уважающий себя дракон станет лакомиться травой, хлебом и яйцами. Рядом с пеньком произрастал густой, тёмно-зелёный мох, не раз ласкавший крошечные ступни славницы. Чуть поодаль была берёзовая рощица. Среди белых красавиц, как неказистая чернавка затесалась тёмная сосна, на которой вольготно расположились лишайники одуванчикового света. Рядом с этой сосёнкой лежал небольшой, но довольно острый камень. То что нужно.
Елисей тем временем взирал на бойкую славянку (отшельник ничего не знал о варяжских корнях девицы, забравшей его сердце) с растущим беспокойством. Что удумала ведьма, похожая на античную нимфу? Щёки затворника по цвету приблизились к зрелой землянике. Сам себе казался бесстыдным олимпийцем, преследующим бесправную нимфу, либо смертную красотку. Зевс, Посейдон, Аполлон, Аид, Приап несли избранницам только горе и позор. В лучшем случае злосчастные прелестницы обращались в растения. Уж не возжелала ли спастись от него кривичская чародейка подобным образом? Слыхал Елисей, что оборотницы могут воткнуть ножичек булатный в пень, а сами перекувыркнутся через остов дерева да волчицами али медведицами обернутся. И были таковы.
Нельзя допустить, чтобы ведьма ускользнула. Может, сия девица и не оборотница, но бережёного и Бог бережёт. Слишком быстро праведник позабыл о сброшенных иконах и втоптанных в грязь святых. Длинный худой перст властного византийца, подобный свечке, указывал то на одну, то на другую мавку. Дракон был послушен своему хозяину, как неперечливое дитятко. Едва успевали проворные мавки уворачиваться от огненных струй. Страшно сгибнуть второй раз. На этот раз навсегда. Не видать им светлого Ирия, не слушать пение птах, не лакомиться волшебными плодами. Вот оно небытие. Только Косолап встал на задние лапы зарычал грозно. Медвежий глас вернул мавкам мужество. Веснушчатая схватила корягу да сжала её как норманн — секиру или копьё.
Скоро зелёное кружево осоки, ряски и листьев кубышки окрасится кровью. Только чья роса смерти прольётся? То и Перуну с Велесом да Одину с Тором неведомо. Раздался вкрадчивый благозвучный голос Елисея:
— Хочешь, порождение Люцифера, чтобы я помиловал твоих подружек? Подойди ко мне. Поговорить надобно.
Елисей имел ничтожно малый опыт общения с женщинами. И этот опыт сложно было назвать удачным. Сама базилисса Теофания попыталась обольстить видного и гордого юношу. Только впечатлительный царедворец не проникся оказанной честью. Только наивный Елисей возомнил себя Иосифом Прекрасным, а дочь трактирщика — женой Потифара. Решил, что должен преодолеть искушение. Но миндальничать нравственно и телесно чистый юноша не привык. Высказал распутнице всё, что думает о ней, присовокупив, что сын патрикия никогда не разделит ложе с той, что горячительные напитки пьяницам подавала да преступления совершала. Напомнил непримиримый праведник, что император Роман благодаря злобной Теофании насильно постриг сестёр в монахини, при этом ехидно добавив, что сама супруга Романа Молодого закончит свои дни в монастыре
Если бы Елисей отличался меньшей гордыней и большей дальновидностью, то мог бы стать базилевсом. Сия девица восхитительно смотрелась бы в пурпуре. Легендарная Феодора воскликнула, подбадривая малодушного супруга:
— Для меня лучший саван — это пурпур.
Огница послушно кивнула растрёпанной темноволосой головушкой. Надо усыпить бдительность этих иноземцев.
— Скажи, человече, своему змею, чтобы спустился с небес на землю. Боюсь подходить к тебе, когда твой дракон парит в вышине.
— Так-то лучше, — просиял Елисей.
Нет, всё же зря Огница богов поносила и хаяла. Возблагодарила прыткая девица всех славянских и скандинавских богов, что так прост этот византиец. Эх, не был бы он родом из Миклегарда, девушка с ним бы по-другому поговорила. Дракон оказался не менее доверчивым, чем хозяин. Нырнувшие мавки уже успели местному водяному пожаловаться. Только исключительно ленив был властелин стоячей воды. Так и прозвали его Лежебока. Даже водяницу себе не избирал. Боялся обидеть других русалок и мавок. Не помощник он Огнице.
Вот и опустился рыжеватый змей на землю. По пути умудрился скушать незрелые ягоды рябины. А сейчас поедает кашку, не делая различия между цветами цвета молока али зореньки ясной. Нет, это не дракон, а корова. А потом змей стал собирать нивяницы и колокольчики. Огница не просто так шла к камням. Там был припрятан её боевой топор. Только жалко убивать такого безобидного дракончика. Попытается с ним поладить. Засюсюкала предприимчивая девица:
— Ах, какой хорошенький. Как зовут такого красеня? Кто обрубил тебе две головы? Что за лиходей поганый?
Елисей наконец-то сообразил, что дело не у добру клонится. Стал делать дракону знаки, забыв, что тот слаб зрением, как старшая дочь Лавана. Эти речи хвалебные весьма по душе рыжечешуйчатому пришлись. Крикнул во всё драконье горло.
— Ква- Ква. Квакушкой меня величают. А как твоё имя, славница?
Только съёжился до размера лягушки дракон могучий. Тут-то мавки не на шутку разъярились. Но это была не плотская страсть, обуревающая людей в Ярилин день, который наступит ровно через месяц. О нет. Озлились утопленницы, что боялись такую ничтожную пупырчатую, бородавчатую тварь. Схватили златую лягушку да стали препираться, кому выпадет честь разорвать сию диковинную зверушку. Сжалилась Огница над горемычным драконом. Елисей быстро забыл стёжки-дорожки к ней. Слабоват миклегардец оказался.
Побежал в свою избушку аки резвый козлище. Оставил доверчивого дракона на потребу нежити.
— Божьи люди, — фыркнула Огница. Да, он такой же как волхвы, отправляющие на алтарь бедняков. Было у старика и старухи две дочери. Старик мог заплатить только за одну. Самую работящую. А старуха с горя зачахла. Подбежала к мавкам злобным да метнула топор с криком:
— Один!
Мавки перепугались даже не до смерти, ибо этим их не проймёшь, а до икоты. Не узнавали свою ласковую и приветливую подружку.
— Не вы его словили — не вам и судьбу решать.
Тут водяной подал голос.
— Много воли взяла, вражья дочь. Мне это настое… Настолько надоело, что я решил сделать наше озеро подземным. Не увидите вы больше света белого. Самые отчаянные мавки выскочили из водоёма. Покорные остались.
Исчезло Мавкино озеро. Будто и не было его. В руках Огницы остался избитый, израненный дракон, ставший лягушкой.
— Ух! — с облегчением вздохнула ворчливая Козуля. — Слава Перуну, Велесу и Мокоши. Брось лягушку.
— Не могу. Надо его подлечить.
— Чтобы он весь Смоленск скушал?
— Он не такой. Не правда ли, милый?
Из глаз спасённого дракона проллся поток слёз.
— Я больше не буду.
— А больше и не надо, — непримиримо добавила Козуля. — Ладно. Дело прошлое.
— На море на Океане, на острове Буяне живут три брата, три ветра, один северный, другой восточный, третий западный. Навейте, нанесите вы, ветры, печаль, сухоту рабе божьей, коя с мавками пляшет, чтобы она без раба божьего Елисея дня не дневала, часа не часовала. Слово моё крепко. Аминь.
Какое кощунство было произнести «Аминь» не после молитвы, а ради любовной страсти. Скорбные лики Иисуса Христа, девы Марии, Господа и Святых с возмущением взирали на вероотступника. Это было тяжело и больно. Многое случалось в жизни Елисея, но никогда ещё он не хулил небеса. Нечего и начинать. Вот Иов…
— Идите все к Дьяволу! — неожиданно зло крикнул собиратель. Зло смахнул иконы с бревенчатых стен избы. — Где вы были, когда?.. Неужели за деяния Адама и Евы можно так карать своё подобие? Большеватая плата за съеденное яблочко.
Не успел ужаснуться гневливый затворник своей испорченности и порочности, как раздались печальные напевы со стороны Мавкиного озера. Лихорадочно билось сердце человека, терзаемого бессонницей и какой-то смутной надеждой. Даже дверь не затворил. Улыбнулся радостно.
На поляне перед озером плясали стройные девицы с распущенными волосами. Ива, заметившая старого знакомца, только укоризненно замахала руками-ветвями. Ночью древесница не могла двигаться и становилась единой плотью со своим плакучим прибежищем. Пропадёт ведь сердечный. Но в этот момент царьградский изгнанник меньше всего был достоин сожаления. Походил обычно кроткий Елисей на коршуна, заприметившего жирную и беспечную белую голубку али голосистого жаворонка. Среди мавок плясала та самая девушка. Стрибожьи внуки поигрывали с чёрными разметавшимися распущенными волосами. Шевелились они, точно змеицы, проснувшиеся по весне. Рубаха от неистовой пляски сбилась, обнажая круглые плечи и тонкую спину. Человеческую спину. Загорелую и очень прельстительную для непрошеного наблюдателя. Не выдержал молчаливый созерцатель да ухватил пляшущую вакханку. Та испуганно замерла.
— Кто помутил твой разум, человече, что ты решил поиграться с нежитью?
— Ты.
Темнокосая девица оторопела, мавки же загомонили. Самая бойкая да пригожая вперёд вышла.
— Полынь или петрушка? — коварно спрашивает ладная славянка. И сейчас хороша, как лебединая дева. Грудь пышная, талия стройная, как у золотисто-чёрной осы, а волосы, что пшеничный сноп. А уж при жизни, поди, первой кралюшкой была.
— Полынь, — выпалил Елисей, вспомнив поучения Ивы. Древесница дух перевела. Будет жить неразумный и непослушный отшельник. Мавка же, напротив, заплакала. Скрылась в глубоком озере и только прошелестела:
— Сгинь.
Остальные мавки закручинились.
— Зачем ты пришёл сюда? — грустно спросила рыжая девца, чьё веснушчатое личико напоминало перепелиное яйцо. Возмутился Елисей. Прежде всего собственным безрассудством. Но зло сорвал на мавках.
— Хватит бузить! Спасу от вас уже нет, срамницы. Как вам не стыдно?
— Это нам должно быть стыдно? Летние ночи короткие, как любовь ветреного юноши. Только ночь мы проживаем в веселии. Не успеешь оглянуться, как уже на краю небосклона розовеет заря. Не видать нам как своих ушей голубизны неба, лучей солнышка, света дневного. Не рвались мы в омут хладный. Недоля нас привела сюда. Одна радость есть, да и той ты, христианин, хочешь нас лишить. Злой ты, вот и никто не жалует тебя.
Светловолосая толстушка сидела на стволе поваленного тополя и усмехалась про себя. Эвон как разобрало девок. Козуля надкусила пирожок со щавелем и яйцом да зажмурилась от удовольствия. Какой вкусный и сытный! Иноземец не остался в долгу.
— То-то я смотрю, что вы в озеро бросились, потому что вас юнцы слишком пылко ярили, но не любили. Нечего было перед всеми ноги раздвигать.
— Это ты зря, — раздался тихий голос. — Я умерла на русальной седмице.
— А я… Заволок меня варяг Эрик в кусты. Сталь к горлу приставил и надругался. Как жить после этого?
— У меня сын единственный утоп. Могла ли я не пойти к нему?
— А где теперь этот мальчик? — сдавленно спросил праведник.
— На дне озера. Ракушками пятнистыми играет, раков в колесницу запрягает. А я качаю его на своих коленях.
Содрогнулся Елисей, а Ива отхлестала мавку по щекам. Больно было слушать подобное.
— Расходись, нежить. Чтобы больше вас тут не было. Ищите себе другое пристанище. Иначе… Я вернусь, но с драконом.
Огница издевательски расхохоталась:
— А что не со Змиуланом? Приводи всё змеиное царство. Не на таковских наскочил. Хочешь жить спокойно — не поселяйся в лесу. Дивный Бор — место не для всех.
Прода от 10.06.2026, 14:50
После ухода неприветливого иноземца веселье снова возобновилось. До рассвета оставалось не так уж и много времени. Так нельзя терять ни единого мгновения. Воспоминания мавок подобны заготовкам рачительной и работящей хозяюшки. Осенний день год кормит. Память о каверзах и проказах летней ночи пребудет с бесспинными девицами и в зимний день, когда строгий Карачун скуёт льдом Мавкино озеро. Валялись в траве, плясали до изнеможения, печальные напевы сменились задорными закличками. Но и это лихорадочное воодушевление недолго длилось. Осветилось предрассветное небо вспышками пламени. Мавки не только расстроились, но и подивились. Заря-Заряница, красная девица постепенно вступает в свои права. Да и не похожи эти огненные всполохи на скромное сияние розовато-золотистой зореньки. Тогда что это за чудо чудное, диво дивное?
По небу летело нечто. Огница как заворожённая глядела на громадину, машущую мощными крыльями. Само чудовище имело оттенок палых осенних листьев. Золотистый и очень громоздкий. Из пасти непрошеного гостя вырывались клубы дыма вперемешку с огненным снопом искр. Неужели это и есть легендарный Змей Горыныч? Только в легендах у этого порождения Нави самое меньшее три главы. До этого мавки полагали, что боятся трёх вещей. Полыни, серебра да чеснока. Но теперь к ним стоило добавить крылатого летуна.
— Чур меня, — сгоряча промолвила одна из обитательниц водоёма, забыв, что предки не помогают заложным покойницам.
Самые робкие и боязливые скрылись от огня на дне озера. Долго кляли мавки зловредного пришельца. И не защекочешь такого. Христианский амулет хранит своего обладателя. Да и без этого странного талисмана злосчастницы дважды подумали бы, прежде чем напасть на вредного мужика. То ещё приобретение. Всю воду в озере своим вечным недовольством замутит. Да и не понравился он мавкам, русалкам, нявкам и берегиням. Им больше ласковые красени по нраву. Даже жестокого хирдманна Эрика не хотели жизни лишать. Но Огница провела такой обряд, что душа варяга вселилась в медведя-шатуна, коего разодрал воинственный Косолап. Не попал обидчик красных девушек в пресловутую Вальхаллу.
От одной мрази избавились, как новая беда подоспела. Стоит поодаль высокий чужинец, ухмыляется. Лицо гладкое, точно у безусого отрока. Какой мужчина, достойный этого имени, станет воевать с бабами да девками? Да ещё чужими руками, то есть крыльями. Христианин, мать его. Эвон как осмелел, стоя за чешуйчатой спиной дракона. От неожиданности даже спокойная Козуля выронила пирог. Покатилась выпечка в траву. Не до трапезы стало. Скоро сами на корм к крылатому пойдут. Мавки-то укроются в стоячей воде, а славницу, вековуху и хозяина леса гад летающий схряпает с превеликим удовольствием. Гнев овладел Огницей. В такие моменты избалованная варяжья дочка не отдавала себе отчёта в своих действиях. Как говорится, спасайся, кто может.
Подбежала Огница к пеньку, на котором вздрагивала несчастная Козуля. Подняла пирожок надкусанный. Бросила угощение змею. Тот проворно поймал сдобу. По вкусу выпечка пришлась хвостатому. Тут и смекнула девушка, что пожиратель пирожков сам по себе безвреден. Ну какой уважающий себя дракон станет лакомиться травой, хлебом и яйцами. Рядом с пеньком произрастал густой, тёмно-зелёный мох, не раз ласкавший крошечные ступни славницы. Чуть поодаль была берёзовая рощица. Среди белых красавиц, как неказистая чернавка затесалась тёмная сосна, на которой вольготно расположились лишайники одуванчикового света. Рядом с этой сосёнкой лежал небольшой, но довольно острый камень. То что нужно.
Елисей тем временем взирал на бойкую славянку (отшельник ничего не знал о варяжских корнях девицы, забравшей его сердце) с растущим беспокойством. Что удумала ведьма, похожая на античную нимфу? Щёки затворника по цвету приблизились к зрелой землянике. Сам себе казался бесстыдным олимпийцем, преследующим бесправную нимфу, либо смертную красотку. Зевс, Посейдон, Аполлон, Аид, Приап несли избранницам только горе и позор. В лучшем случае злосчастные прелестницы обращались в растения. Уж не возжелала ли спастись от него кривичская чародейка подобным образом? Слыхал Елисей, что оборотницы могут воткнуть ножичек булатный в пень, а сами перекувыркнутся через остов дерева да волчицами али медведицами обернутся. И были таковы.
Нельзя допустить, чтобы ведьма ускользнула. Может, сия девица и не оборотница, но бережёного и Бог бережёт. Слишком быстро праведник позабыл о сброшенных иконах и втоптанных в грязь святых. Длинный худой перст властного византийца, подобный свечке, указывал то на одну, то на другую мавку. Дракон был послушен своему хозяину, как неперечливое дитятко. Едва успевали проворные мавки уворачиваться от огненных струй. Страшно сгибнуть второй раз. На этот раз навсегда. Не видать им светлого Ирия, не слушать пение птах, не лакомиться волшебными плодами. Вот оно небытие. Только Косолап встал на задние лапы зарычал грозно. Медвежий глас вернул мавкам мужество. Веснушчатая схватила корягу да сжала её как норманн — секиру или копьё.
Скоро зелёное кружево осоки, ряски и листьев кубышки окрасится кровью. Только чья роса смерти прольётся? То и Перуну с Велесом да Одину с Тором неведомо. Раздался вкрадчивый благозвучный голос Елисея:
— Хочешь, порождение Люцифера, чтобы я помиловал твоих подружек? Подойди ко мне. Поговорить надобно.
Елисей имел ничтожно малый опыт общения с женщинами. И этот опыт сложно было назвать удачным. Сама базилисса Теофания попыталась обольстить видного и гордого юношу. Только впечатлительный царедворец не проникся оказанной честью. Только наивный Елисей возомнил себя Иосифом Прекрасным, а дочь трактирщика — женой Потифара. Решил, что должен преодолеть искушение. Но миндальничать нравственно и телесно чистый юноша не привык. Высказал распутнице всё, что думает о ней, присовокупив, что сын патрикия никогда не разделит ложе с той, что горячительные напитки пьяницам подавала да преступления совершала. Напомнил непримиримый праведник, что император Роман благодаря злобной Теофании насильно постриг сестёр в монахини, при этом ехидно добавив, что сама супруга Романа Молодого закончит свои дни в монастыре
Если бы Елисей отличался меньшей гордыней и большей дальновидностью, то мог бы стать базилевсом. Сия девица восхитительно смотрелась бы в пурпуре. Легендарная Феодора воскликнула, подбадривая малодушного супруга:
— Для меня лучший саван — это пурпур.
Огница послушно кивнула растрёпанной темноволосой головушкой. Надо усыпить бдительность этих иноземцев.
— Скажи, человече, своему змею, чтобы спустился с небес на землю. Боюсь подходить к тебе, когда твой дракон парит в вышине.
— Так-то лучше, — просиял Елисей.
Нет, всё же зря Огница богов поносила и хаяла. Возблагодарила прыткая девица всех славянских и скандинавских богов, что так прост этот византиец. Эх, не был бы он родом из Миклегарда, девушка с ним бы по-другому поговорила. Дракон оказался не менее доверчивым, чем хозяин. Нырнувшие мавки уже успели местному водяному пожаловаться. Только исключительно ленив был властелин стоячей воды. Так и прозвали его Лежебока. Даже водяницу себе не избирал. Боялся обидеть других русалок и мавок. Не помощник он Огнице.
Вот и опустился рыжеватый змей на землю. По пути умудрился скушать незрелые ягоды рябины. А сейчас поедает кашку, не делая различия между цветами цвета молока али зореньки ясной. Нет, это не дракон, а корова. А потом змей стал собирать нивяницы и колокольчики. Огница не просто так шла к камням. Там был припрятан её боевой топор. Только жалко убивать такого безобидного дракончика. Попытается с ним поладить. Засюсюкала предприимчивая девица:
— Ах, какой хорошенький. Как зовут такого красеня? Кто обрубил тебе две головы? Что за лиходей поганый?
Елисей наконец-то сообразил, что дело не у добру клонится. Стал делать дракону знаки, забыв, что тот слаб зрением, как старшая дочь Лавана. Эти речи хвалебные весьма по душе рыжечешуйчатому пришлись. Крикнул во всё драконье горло.
— Ква- Ква. Квакушкой меня величают. А как твоё имя, славница?
Только съёжился до размера лягушки дракон могучий. Тут-то мавки не на шутку разъярились. Но это была не плотская страсть, обуревающая людей в Ярилин день, который наступит ровно через месяц. О нет. Озлились утопленницы, что боялись такую ничтожную пупырчатую, бородавчатую тварь. Схватили златую лягушку да стали препираться, кому выпадет честь разорвать сию диковинную зверушку. Сжалилась Огница над горемычным драконом. Елисей быстро забыл стёжки-дорожки к ней. Слабоват миклегардец оказался.
Побежал в свою избушку аки резвый козлище. Оставил доверчивого дракона на потребу нежити.
— Божьи люди, — фыркнула Огница. Да, он такой же как волхвы, отправляющие на алтарь бедняков. Было у старика и старухи две дочери. Старик мог заплатить только за одну. Самую работящую. А старуха с горя зачахла. Подбежала к мавкам злобным да метнула топор с криком:
— Один!
Мавки перепугались даже не до смерти, ибо этим их не проймёшь, а до икоты. Не узнавали свою ласковую и приветливую подружку.
— Не вы его словили — не вам и судьбу решать.
Тут водяной подал голос.
— Много воли взяла, вражья дочь. Мне это настое… Настолько надоело, что я решил сделать наше озеро подземным. Не увидите вы больше света белого. Самые отчаянные мавки выскочили из водоёма. Покорные остались.
Исчезло Мавкино озеро. Будто и не было его. В руках Огницы остался избитый, израненный дракон, ставший лягушкой.
— Ух! — с облегчением вздохнула ворчливая Козуля. — Слава Перуну, Велесу и Мокоши. Брось лягушку.
— Не могу. Надо его подлечить.
— Чтобы он весь Смоленск скушал?
— Он не такой. Не правда ли, милый?
Из глаз спасённого дракона проллся поток слёз.
— Я больше не буду.
— А больше и не надо, — непримиримо добавила Козуля. — Ладно. Дело прошлое.
