Просвет сосуда сужен почти наполовину, из–за чего мозг регулярно испытывает недостаток кровоснабжения. Именно это и ухудшает его состояние: появляются вспышки раздражения или, напротив, минуты неуместного спокойствия, возникают провалы в памяти и нередко – весьма необычные, порой даже нелогичные решения.
Я крепко зажмурила глаза, и в этот момент многое встало на свои места. Теперь мне стала понятна та странная и неестественная реакция полковника на мой адюльтер. В любом другом случае он бы вспыхнул мгновенно, сорвался, и мне бы, без сомнения, пришлось столкнуться с тяжёлым и беспощадным мужским гневом за женскую измену. Но муж был болен… и этим всё было сказано.
– Полковник сказал, что проблемы с сонной артерией могут закончиться инсультом, – продолжила я расспрашивать врача о недуге супруга.
– Риск действительно высокий. Но речь не только о большом инсульте. Намного чаще случаются микроинсульты. Они могут проходить почти незаметно, но каждый такой эпизод серьёзно повреждает мозг, и деменция прогрессирует быстрее.
– А сколько… времени у нас есть, пока он совсем не потеряет способность мыслить? Я понимаю, что Вы не можете ответить точно. Но хотя бы примерно.
В трубке возникла короткая пауза.
– Всё очень индивидуально. Но если ориентироваться на текущее состояние сосудов и те когнитивные изменения, которые уже давно начали проявляться…, то без операции ухудшение может заметно ускориться в течение ближайшего года или полутора лет. После этого начнётся стадия, когда полковник станет путаться в простых вещах, перестанет узнавать окружающих и постепенно потеряет память и способность контролировать свои реакции. Тогда его придётся определить в специализированную клинику для пациентов со схожим диагнозом. В условиях обычной квартиры ухаживать за таким человеком крайне сложно, потому что агрессия, возникающая из–за непонимания происходящего вокруг, как правило, со временем начинает усиливаться. Без медицинского образования, без необходимых условий и постоянного профессионального наблюдения Вы будете сталкиваться с нарастающим сопротивлением, раздражением и отрицанием любой помощи, а это, в конечном итоге, может обернуться для Вас постоянным психологическим, а иногда и физическим насилием.
В груди стало холодно от слов невролога, и я с ужасом переспросила:
– Он… забудет, кто он такой?
– Со временем – да.
– И всё это… всё это случится за полтора года?
– Сосудистая деменция развивается ступенчато и непредсказуемо. Сегодня человек в себе, а завтра, после очередного микроинсульта, может случиться резкий скачок. Сложно сказать, как будет выглядеть будущее Вашего мужа.
Я провела рукой по лбу, стирая с него холодный клейкий пот.
– А операция? Супруг сказал, что можно сделать операцию.
– Есть два варианта, – подтвердил невролог. – Каротидная эндартерэктомия, когда сосуд вскрывают и очищают от бляшки, или установка стента. Теоретически это улучшает кровоснабжение мозга и снижает риск инсульта.
– Теоретически?
– Ваш муж уже находится на средней стадии сосудистой деменции. Операция может замедлить дальнейшее ухудшение, но она не вернёт повреждённые участки мозга. Кроме того, вмешательство само по себе связано с рисками: во время операции может случиться инсульт.
Я несколько секунд молчала.
– То есть гарантии того, что операция поможет, нет?
– Гарантий нет, – подтвердил врач. – Она даёт шанс замедлить процесс деградации мозга, но и несёт в себе угрозу ухудшения здоровья пациента.
– А если не оперировать, можно лечить как–то иначе?
– Тогда мы останемся на медикаментозной терапии и наблюдении по выходным. Но в этом случае риск микроинсультов и ускоренного прогрессирования деменции останется достаточно высоким.
Я взглянула в окно гостиной на серое небо, готовящееся к дождю.
– Скажите честно, доктор. На нашем месте Вы бы оперировали?
– Если бы пациент был моложе и без признаков деменции, я бы настаивал на операции. В его случае… решение действительно сложное. Как я уже сказал, есть шанс выиграть время… примерно года три. Но есть и риск, что вмешательство не даст ожидаемого эффекта, а только ухудшит состояние.
Я сжала трубку телефона ещё сильнее.
– Спасибо. Теперь я точно знаю, что нас ждёт.
– Если Ваш муж решится на операцию или на выбор клиники для будущей госпитализации, приходите на приём вместе с ним. Такие решения лучше не принимать в одиночку.
Я поблагодарила невролога и отключила звонок.
В комнате стало болезненно тихо. Я вспомнила вчерашний разговор с супругом: как он сидел, не поднимая глаз; как сухо, но с болью в голосе, рассказывал мне об артерии и о последствиях заболевания, о том, что вскоре мог превратиться в тело без рассудка. Тогда мне казалось, что он сгущает краски, играя мужскую трагедию – желание выглядеть смелым, но обречённым героем. Теперь же стало ясно, что муж поведал мне правду без лишних прикрас.
Мысль о том, что этот сильный человек, привыкший управлять людьми и принимать решения, мог потерять себя, била кнутом по самому сердцу. Я попыталась представить его таким: растерянным, забывшим имена, совсем не понимающим событий. И не смогла, ведь образ так и не сложился. Я жутко волновалась за него. Только не за жестокого и властного мужчину, а за того человека, что сидя напротив меня, пытался хладнокровно рассказать о своей медленной гибели.
Я задумалась о нашем с ним браке. Что хорошего мы сотворили в нём? Ничего, кроме рабочих успехов: кинологического центра, клуба при академии МВД, карьерных высот. В быту же у нас не было ни детей, ни общих интересов, ни тепла в отношениях. Сухой быт, в котором я следила за домом, а он бесконечно работал, зарабатывая деньги непонятно на что, ведь мы не покупали недвижимость, не ездили по курортам, не коллекционировали что–то ценное. Не знаю, было ли супругу хорошо со мной все эти годы, но мне, наверное, нет. То чувство неуюта рядом с ним, что я ощущала с самого начала, никуда не делось. Я по–прежнему ощущала себя рядом со строгим отцом, которому боялась рассказывать правду и которого всё время страшилась подвести, преследуя собственные цели. Я любила полковника, но любовь не делает человека счастливым, ведь помимо неё необходимо взаимопонимание и умение идти на компромиссы. А этого в нашей семье не хватало.
Расстроенная всем происходящим, я ощутила потребность поговорить с кем–нибудь, кто смог бы выслушать меня без осуждения и лишних выводов, поэтому, едва собравшись с мыслями, набрала номер бывшей начальницы и поделилась с ней своими тревогами, чувствами и бесконечными размышлениями, которые с каждой минутой всё сильнее давили на меня.
– Муж оставил мне завещание, понимаете? Я порвала его, но копия, наверняка, осталась у нотариуса, – почти на слезах поведала я ей. – Как будто он уже попрощался со мной… словно заранее готовится к тому моменту, когда его рассудок умрёт.
– Печально, конечно, но ведь ты и так его законная супруга и наследница всего имущества. Всё, что полковнику было нужно сделать, – это оформить нотариальную доверенность на твоё управление всем в случае его недееспособности при жизни. Для чего этот спектакль с завещанием? Сыграть на твоей совести? К себе привязать?
– Вы не совсем правы. Когда я встречалась с бывшим министром и ожидала суда по делу судьи, майора–юриста и Пехотинца, мы с мужем подписали брачный контракт. По этому договору я не получаю ничего в случае развода, болезни или смерти супруга. Такой контракт давал ему гарантию, что я не заберу его породистых ищеек в случае разрыва брака, а тогда мы стояли на самой его грани. Взамен он поддерживал меня во время судебного разбирательства и согласился отложить развод до его окончания. Контракт действует до сих пор, и, видимо, именно поэтому полковник решил составить завещание. Только я всё равно не понимаю, почему нельзя было просто аннулировать брачный договор.
– Потому что завещание вступает в силу в случае недееспособности полковника, подтверждённой врачами, – спокойно объяснила приёмная мама, поняв, как обстоят дела. – Если бы он просто отменил контракт, то рисковал бы тем, что ты подашь на развод прямо сейчас и получишь всё то же самое, только гораздо раньше, а его оставишь наедине с болезнью. Или ты думаешь, полковник не понимает, сколько всего натворил, и не боится, что ты можешь уйти?
– Но я ведь тоже ему изменила. И он, на удивление, воспринял это очень спокойно и простил меня. Даже то, что центр оказался под угрозой из–за Рыжика, муж будто бы спустил мне с рук. Правда, я только что говорила с врачом, и тот утверждает, что подобные неадекватные реакции – будь то неожиданное спокойствие или, наоборот, внезапная вспышка гнева – могут быть побочным эффектом ухудшающейся деменции.
– Славная моя девочка, твой муж серьёзно болен, и его рассудку, возможно, действительно осталось не так много времени. Но поверь мне, что сейчас ему не до семейных разборок и уж точно не до развода. На данный момент он нуждается в тебе не как в женщине, а как в человеке, который сможет проявить заботу, пожалеть, успокоить и поддержать его в самые тяжёлые минуты жизни. Его прощение твоей измены, скорее всего, связано именно с этим, а вовсе не с ухудшением здоровья.
– Вы хотите сказать, что ему просто всё равно, что я изменила?
– Конечно, нет, – ответила она уверенно. – Мужчины не терпят и не прощают женских измен. Это мы, женщины, под вековым давлением общества привыкли закрывать глаза на мужские выходки, оправдывая их тестостероном, мужской природой и прочими удобными небылицами. Твой муж не простил твой адюльтер и не пропустил мимо ушей угрозу своему детищу – вашему центру. Он просто сместил внимание на то, что сейчас волнует его куда сильнее: не потерять тебя и не остаться в одиночестве перед лицом болезни, которая медленно его убивает. А злость за измену ещё обязательно даст о себе знать, поэтому будь осторожна.
– Я и так осторожна с тех пор, как он заболел, – призналась я. – Его внезапные вспышки гнева пугают меня. Наверное, даже к лучшему, что мы так и не завели ребёнка. Я бы совсем не хотела, чтобы срывы супруга коснулись невинного дитя. Хотя все эти годы я так надеялась на чудо! Мечта моей жизни – родить, и очень жаль, что ей не суждено осуществиться. Я так надеялась, что с Рыжиком получится зачать, а потом я бы уехала из страны уже с ребёнком под сердцем. Но, увы… Я думала, что гадалка предсказывала мне беременность именно с ним, что он и есть тот самый «безумный смельчак, юный, служивый», о котором она говорила… а оказалось, что он не только не смельчак, но ещё и дезертир. «Иностранец, обещанный другой» – да, он приезжий, но у него нет никакой «другой». Не совпадает…
– Послушай меня, милая, – мягко сказала она. – Не торопи события. Как я уже говорила тебе недавно, если тебе суждено забеременеть, биологический отец ребёнка «найдёт» тебя сам. А может, ты и вовсе сделаешь инсеминацию за границей. Не расстраивайся и помни, что переспать женщина может с кем угодно, а вот, чтобы родить – нужно сделать правильный выбор, ведь дети связывают навсегда. Прости, но ни полковник, ни рыжий секретарь, ни даже итальянец не подходили на роль отца твоему малышу.
– Не торопить события? Мне уже почти сорок, – печально ответила я. – К тому же мои планы уехать в этом году теперь под большим вопросом. Я не смогу оставить мужа в самый сложный период его жизни. Совесть мне этого не позволит. Но всё равно я оформлю новый паспорт и съезжу в Океанию, где начну процесс покупки земли. А дальше посмотрим… я постараюсь уговорить супруга сделать операцию, и если она окажется успешной, то я смогу покинуть страну ещё до того, как он станет беспомощным. Мы заранее выберем клинику, куда его поместят, когда… когда придёт время, – с трудом произнесла я последние слова. – Там за ним будут ухаживать сиделки и врачи, потому что даже если я останусь рядом, то не смогу помочь. Невролог сказал, что муж постепенно станет неуправляем в своих эмоциях, и оставлять его дома будет опасно и для него, и для меня.
– Тогда послушай мой совет, – серьёзно сказала бывшая начальница. – Сохрани контакты тех людей и тех клиник, куда ты сможешь обратиться в любой момент, если ситуация внезапно ухудшится. Судя по словам врача о прогрессирующей деменции, вспышки агрессии могут становиться всё чаще. А это, и правда, опасно для тебя. Побереги себя и не бери на себя слишком многое. Операция, о которой ты толкуешь, действительно рискованная, и если с супругом что–то случится во время неё, та самая совесть, о которой ты сейчас говоришь, замучает тебя. Ты будешь винить себя до конца своих дней. Это его жизнь, и он сам должен решить, готов ли лечь под нож. Всё, что ты можешь сделать, – поддержать любое его решение и помочь заранее выбрать клинику.
– А что мне делать с Рыжиком? – спросила я после короткой паузы.
– Уволь его, как и сказал твой муж. Пока ещё не поздно. Он ведь пока ничего не накопал про аджилити. Значит, избавься от него раньше, чем он это сделает. Только продумай всё так, чтобы из мести он не привёл комиссию прямо к дверям вашего центра во время игр.
– Этого я и боюсь, – вздохнула я. – Юный подлец подозревает, что нелегальной деятельностью я занимаюсь именно по выходным. Если он озлобится, может натравить на нас псов прокуратуры. Вот я и думаю, стоит ли рисковать и увольнять его прямо сейчас.
– Такие люди, как Генпрокурор, не устраивают проверки на одних лишь подозрениях, – твёрдо ответила она. – Чтобы организовать комиссию, им нужны доказательства, а их у него пока что нет. И не должно появиться. Чем дольше этот рыжий секретарь остаётся при центре, тем выше риск, что он рано или поздно докопается до аджилити. И тогда начнёт шантажировать тебя компроматом! Так действуй на опережение!
– Попробую собрать на него три выговора, а после выдворить из нашего учреждения.
– Удачи, моя хорошая, – тепло попрощалась со мной приёмная мама.
Ещё до того, как приехать в кинологический центр, я позвонила местной компаньонше и пригласила её на встречу. Мне было необходимо серьёзно поговорить с ней об аджилити и заставить работать в команде так же, как это делал итальянский акционер. Он ведь участвовал в деле не только на бумаге, но и на практике, тогда как она получала свою немалую долю прибыли, зачастую ограничиваясь символическим участием в играх, и это обстоятельство всё сильнее раздражало меня.
Когда я вошла в приёмную, рыжий секретарь уже сидел на своём месте, откинувшись в кресле, и с ленивым видом потягивал утренний кофе.
Я остановилась возле его стола и, не тратя времени на лишние вступления, спросила:
– Ты подписал письменный выговор за отсутствие на работе без медицинской справки?
Наглец даже не поднял головы, лишь сделал ещё один глоток кофе, словно вопрос его не касался. В этом молчании я распознала обиду за торт, что накануне прилетел в его надменную физиономию.
– Я задала вопрос: ты подписал дисциплинарное взыскание?
– Не подписал и не собираюсь, – наконец выдавил Рыжик, медленно поставив чашку на стол.
Я крепко зажмурила глаза, и в этот момент многое встало на свои места. Теперь мне стала понятна та странная и неестественная реакция полковника на мой адюльтер. В любом другом случае он бы вспыхнул мгновенно, сорвался, и мне бы, без сомнения, пришлось столкнуться с тяжёлым и беспощадным мужским гневом за женскую измену. Но муж был болен… и этим всё было сказано.
– Полковник сказал, что проблемы с сонной артерией могут закончиться инсультом, – продолжила я расспрашивать врача о недуге супруга.
– Риск действительно высокий. Но речь не только о большом инсульте. Намного чаще случаются микроинсульты. Они могут проходить почти незаметно, но каждый такой эпизод серьёзно повреждает мозг, и деменция прогрессирует быстрее.
– А сколько… времени у нас есть, пока он совсем не потеряет способность мыслить? Я понимаю, что Вы не можете ответить точно. Но хотя бы примерно.
В трубке возникла короткая пауза.
– Всё очень индивидуально. Но если ориентироваться на текущее состояние сосудов и те когнитивные изменения, которые уже давно начали проявляться…, то без операции ухудшение может заметно ускориться в течение ближайшего года или полутора лет. После этого начнётся стадия, когда полковник станет путаться в простых вещах, перестанет узнавать окружающих и постепенно потеряет память и способность контролировать свои реакции. Тогда его придётся определить в специализированную клинику для пациентов со схожим диагнозом. В условиях обычной квартиры ухаживать за таким человеком крайне сложно, потому что агрессия, возникающая из–за непонимания происходящего вокруг, как правило, со временем начинает усиливаться. Без медицинского образования, без необходимых условий и постоянного профессионального наблюдения Вы будете сталкиваться с нарастающим сопротивлением, раздражением и отрицанием любой помощи, а это, в конечном итоге, может обернуться для Вас постоянным психологическим, а иногда и физическим насилием.
В груди стало холодно от слов невролога, и я с ужасом переспросила:
– Он… забудет, кто он такой?
– Со временем – да.
– И всё это… всё это случится за полтора года?
– Сосудистая деменция развивается ступенчато и непредсказуемо. Сегодня человек в себе, а завтра, после очередного микроинсульта, может случиться резкий скачок. Сложно сказать, как будет выглядеть будущее Вашего мужа.
Я провела рукой по лбу, стирая с него холодный клейкий пот.
– А операция? Супруг сказал, что можно сделать операцию.
– Есть два варианта, – подтвердил невролог. – Каротидная эндартерэктомия, когда сосуд вскрывают и очищают от бляшки, или установка стента. Теоретически это улучшает кровоснабжение мозга и снижает риск инсульта.
– Теоретически?
– Ваш муж уже находится на средней стадии сосудистой деменции. Операция может замедлить дальнейшее ухудшение, но она не вернёт повреждённые участки мозга. Кроме того, вмешательство само по себе связано с рисками: во время операции может случиться инсульт.
Я несколько секунд молчала.
– То есть гарантии того, что операция поможет, нет?
– Гарантий нет, – подтвердил врач. – Она даёт шанс замедлить процесс деградации мозга, но и несёт в себе угрозу ухудшения здоровья пациента.
– А если не оперировать, можно лечить как–то иначе?
– Тогда мы останемся на медикаментозной терапии и наблюдении по выходным. Но в этом случае риск микроинсультов и ускоренного прогрессирования деменции останется достаточно высоким.
Я взглянула в окно гостиной на серое небо, готовящееся к дождю.
– Скажите честно, доктор. На нашем месте Вы бы оперировали?
– Если бы пациент был моложе и без признаков деменции, я бы настаивал на операции. В его случае… решение действительно сложное. Как я уже сказал, есть шанс выиграть время… примерно года три. Но есть и риск, что вмешательство не даст ожидаемого эффекта, а только ухудшит состояние.
Я сжала трубку телефона ещё сильнее.
– Спасибо. Теперь я точно знаю, что нас ждёт.
– Если Ваш муж решится на операцию или на выбор клиники для будущей госпитализации, приходите на приём вместе с ним. Такие решения лучше не принимать в одиночку.
Я поблагодарила невролога и отключила звонок.
В комнате стало болезненно тихо. Я вспомнила вчерашний разговор с супругом: как он сидел, не поднимая глаз; как сухо, но с болью в голосе, рассказывал мне об артерии и о последствиях заболевания, о том, что вскоре мог превратиться в тело без рассудка. Тогда мне казалось, что он сгущает краски, играя мужскую трагедию – желание выглядеть смелым, но обречённым героем. Теперь же стало ясно, что муж поведал мне правду без лишних прикрас.
Мысль о том, что этот сильный человек, привыкший управлять людьми и принимать решения, мог потерять себя, била кнутом по самому сердцу. Я попыталась представить его таким: растерянным, забывшим имена, совсем не понимающим событий. И не смогла, ведь образ так и не сложился. Я жутко волновалась за него. Только не за жестокого и властного мужчину, а за того человека, что сидя напротив меня, пытался хладнокровно рассказать о своей медленной гибели.
Я задумалась о нашем с ним браке. Что хорошего мы сотворили в нём? Ничего, кроме рабочих успехов: кинологического центра, клуба при академии МВД, карьерных высот. В быту же у нас не было ни детей, ни общих интересов, ни тепла в отношениях. Сухой быт, в котором я следила за домом, а он бесконечно работал, зарабатывая деньги непонятно на что, ведь мы не покупали недвижимость, не ездили по курортам, не коллекционировали что–то ценное. Не знаю, было ли супругу хорошо со мной все эти годы, но мне, наверное, нет. То чувство неуюта рядом с ним, что я ощущала с самого начала, никуда не делось. Я по–прежнему ощущала себя рядом со строгим отцом, которому боялась рассказывать правду и которого всё время страшилась подвести, преследуя собственные цели. Я любила полковника, но любовь не делает человека счастливым, ведь помимо неё необходимо взаимопонимание и умение идти на компромиссы. А этого в нашей семье не хватало.
Расстроенная всем происходящим, я ощутила потребность поговорить с кем–нибудь, кто смог бы выслушать меня без осуждения и лишних выводов, поэтому, едва собравшись с мыслями, набрала номер бывшей начальницы и поделилась с ней своими тревогами, чувствами и бесконечными размышлениями, которые с каждой минутой всё сильнее давили на меня.
– Муж оставил мне завещание, понимаете? Я порвала его, но копия, наверняка, осталась у нотариуса, – почти на слезах поведала я ей. – Как будто он уже попрощался со мной… словно заранее готовится к тому моменту, когда его рассудок умрёт.
– Печально, конечно, но ведь ты и так его законная супруга и наследница всего имущества. Всё, что полковнику было нужно сделать, – это оформить нотариальную доверенность на твоё управление всем в случае его недееспособности при жизни. Для чего этот спектакль с завещанием? Сыграть на твоей совести? К себе привязать?
– Вы не совсем правы. Когда я встречалась с бывшим министром и ожидала суда по делу судьи, майора–юриста и Пехотинца, мы с мужем подписали брачный контракт. По этому договору я не получаю ничего в случае развода, болезни или смерти супруга. Такой контракт давал ему гарантию, что я не заберу его породистых ищеек в случае разрыва брака, а тогда мы стояли на самой его грани. Взамен он поддерживал меня во время судебного разбирательства и согласился отложить развод до его окончания. Контракт действует до сих пор, и, видимо, именно поэтому полковник решил составить завещание. Только я всё равно не понимаю, почему нельзя было просто аннулировать брачный договор.
– Потому что завещание вступает в силу в случае недееспособности полковника, подтверждённой врачами, – спокойно объяснила приёмная мама, поняв, как обстоят дела. – Если бы он просто отменил контракт, то рисковал бы тем, что ты подашь на развод прямо сейчас и получишь всё то же самое, только гораздо раньше, а его оставишь наедине с болезнью. Или ты думаешь, полковник не понимает, сколько всего натворил, и не боится, что ты можешь уйти?
– Но я ведь тоже ему изменила. И он, на удивление, воспринял это очень спокойно и простил меня. Даже то, что центр оказался под угрозой из–за Рыжика, муж будто бы спустил мне с рук. Правда, я только что говорила с врачом, и тот утверждает, что подобные неадекватные реакции – будь то неожиданное спокойствие или, наоборот, внезапная вспышка гнева – могут быть побочным эффектом ухудшающейся деменции.
– Славная моя девочка, твой муж серьёзно болен, и его рассудку, возможно, действительно осталось не так много времени. Но поверь мне, что сейчас ему не до семейных разборок и уж точно не до развода. На данный момент он нуждается в тебе не как в женщине, а как в человеке, который сможет проявить заботу, пожалеть, успокоить и поддержать его в самые тяжёлые минуты жизни. Его прощение твоей измены, скорее всего, связано именно с этим, а вовсе не с ухудшением здоровья.
– Вы хотите сказать, что ему просто всё равно, что я изменила?
– Конечно, нет, – ответила она уверенно. – Мужчины не терпят и не прощают женских измен. Это мы, женщины, под вековым давлением общества привыкли закрывать глаза на мужские выходки, оправдывая их тестостероном, мужской природой и прочими удобными небылицами. Твой муж не простил твой адюльтер и не пропустил мимо ушей угрозу своему детищу – вашему центру. Он просто сместил внимание на то, что сейчас волнует его куда сильнее: не потерять тебя и не остаться в одиночестве перед лицом болезни, которая медленно его убивает. А злость за измену ещё обязательно даст о себе знать, поэтому будь осторожна.
– Я и так осторожна с тех пор, как он заболел, – призналась я. – Его внезапные вспышки гнева пугают меня. Наверное, даже к лучшему, что мы так и не завели ребёнка. Я бы совсем не хотела, чтобы срывы супруга коснулись невинного дитя. Хотя все эти годы я так надеялась на чудо! Мечта моей жизни – родить, и очень жаль, что ей не суждено осуществиться. Я так надеялась, что с Рыжиком получится зачать, а потом я бы уехала из страны уже с ребёнком под сердцем. Но, увы… Я думала, что гадалка предсказывала мне беременность именно с ним, что он и есть тот самый «безумный смельчак, юный, служивый», о котором она говорила… а оказалось, что он не только не смельчак, но ещё и дезертир. «Иностранец, обещанный другой» – да, он приезжий, но у него нет никакой «другой». Не совпадает…
– Послушай меня, милая, – мягко сказала она. – Не торопи события. Как я уже говорила тебе недавно, если тебе суждено забеременеть, биологический отец ребёнка «найдёт» тебя сам. А может, ты и вовсе сделаешь инсеминацию за границей. Не расстраивайся и помни, что переспать женщина может с кем угодно, а вот, чтобы родить – нужно сделать правильный выбор, ведь дети связывают навсегда. Прости, но ни полковник, ни рыжий секретарь, ни даже итальянец не подходили на роль отца твоему малышу.
– Не торопить события? Мне уже почти сорок, – печально ответила я. – К тому же мои планы уехать в этом году теперь под большим вопросом. Я не смогу оставить мужа в самый сложный период его жизни. Совесть мне этого не позволит. Но всё равно я оформлю новый паспорт и съезжу в Океанию, где начну процесс покупки земли. А дальше посмотрим… я постараюсь уговорить супруга сделать операцию, и если она окажется успешной, то я смогу покинуть страну ещё до того, как он станет беспомощным. Мы заранее выберем клинику, куда его поместят, когда… когда придёт время, – с трудом произнесла я последние слова. – Там за ним будут ухаживать сиделки и врачи, потому что даже если я останусь рядом, то не смогу помочь. Невролог сказал, что муж постепенно станет неуправляем в своих эмоциях, и оставлять его дома будет опасно и для него, и для меня.
– Тогда послушай мой совет, – серьёзно сказала бывшая начальница. – Сохрани контакты тех людей и тех клиник, куда ты сможешь обратиться в любой момент, если ситуация внезапно ухудшится. Судя по словам врача о прогрессирующей деменции, вспышки агрессии могут становиться всё чаще. А это, и правда, опасно для тебя. Побереги себя и не бери на себя слишком многое. Операция, о которой ты толкуешь, действительно рискованная, и если с супругом что–то случится во время неё, та самая совесть, о которой ты сейчас говоришь, замучает тебя. Ты будешь винить себя до конца своих дней. Это его жизнь, и он сам должен решить, готов ли лечь под нож. Всё, что ты можешь сделать, – поддержать любое его решение и помочь заранее выбрать клинику.
– А что мне делать с Рыжиком? – спросила я после короткой паузы.
– Уволь его, как и сказал твой муж. Пока ещё не поздно. Он ведь пока ничего не накопал про аджилити. Значит, избавься от него раньше, чем он это сделает. Только продумай всё так, чтобы из мести он не привёл комиссию прямо к дверям вашего центра во время игр.
– Этого я и боюсь, – вздохнула я. – Юный подлец подозревает, что нелегальной деятельностью я занимаюсь именно по выходным. Если он озлобится, может натравить на нас псов прокуратуры. Вот я и думаю, стоит ли рисковать и увольнять его прямо сейчас.
– Такие люди, как Генпрокурор, не устраивают проверки на одних лишь подозрениях, – твёрдо ответила она. – Чтобы организовать комиссию, им нужны доказательства, а их у него пока что нет. И не должно появиться. Чем дольше этот рыжий секретарь остаётся при центре, тем выше риск, что он рано или поздно докопается до аджилити. И тогда начнёт шантажировать тебя компроматом! Так действуй на опережение!
– Попробую собрать на него три выговора, а после выдворить из нашего учреждения.
– Удачи, моя хорошая, – тепло попрощалась со мной приёмная мама.
Ещё до того, как приехать в кинологический центр, я позвонила местной компаньонше и пригласила её на встречу. Мне было необходимо серьёзно поговорить с ней об аджилити и заставить работать в команде так же, как это делал итальянский акционер. Он ведь участвовал в деле не только на бумаге, но и на практике, тогда как она получала свою немалую долю прибыли, зачастую ограничиваясь символическим участием в играх, и это обстоятельство всё сильнее раздражало меня.
Когда я вошла в приёмную, рыжий секретарь уже сидел на своём месте, откинувшись в кресле, и с ленивым видом потягивал утренний кофе.
Я остановилась возле его стола и, не тратя времени на лишние вступления, спросила:
– Ты подписал письменный выговор за отсутствие на работе без медицинской справки?
Наглец даже не поднял головы, лишь сделал ещё один глоток кофе, словно вопрос его не касался. В этом молчании я распознала обиду за торт, что накануне прилетел в его надменную физиономию.
– Я задала вопрос: ты подписал дисциплинарное взыскание?
– Не подписал и не собираюсь, – наконец выдавил Рыжик, медленно поставив чашку на стол.
