Он немного помолчал, затем посмотрел на меня серьёзнее и добавил:
– Но об этом устройстве не должен знать никто, кроме неё самой. Абсолютно никто. Ни сокамерницы, ни охранники. Никто. И вот это уже, дорогая моя, твоя задача – передать вещь так, чтобы этого не увидели тюремные «стены».
Немного успокоившись за время беседы, я поняла, что идеи мужа по «левому пошиву» были очень даже неплохими. Во–первых, Рыжик уже успел слить Генпрокурору мой первоначальный план, и потому действовать по прежней схеме было опасно, однако об участии полковника он ничего не знал, а это действительно давало нам фору. Кроме того, мысль о миниатюрном диктофоне и жучке выглядела удачной: никто не ожидает, что устройства будет два, даже если начальник тюрьмы действительно знает о плане. Отберут один, останется запасной. «Если всё сложится, как надо, мы сможем получить те доказательства, которые невозможно будет опровергнуть ни в прокуратуре, ни в суде, ни, конечно, в прессе. Начальник тюрьмы будет отомщён, аферисты наказаны, зэчки избавлены от насилия, а я стану майором», – улыбнулась я себе при этой мысли.
– Ты гулящий, но умный! – призналась я мужу, слегка похлопав его по щеке, в знак благодарности за неожиданную помощь. – Только скажи мне, с чего вдруг такая доброта по отношению ко мне? Последнее время ты не особенно баловал меня своей расположенностью.
– Я правда соскучился, – неожиданно серьёзно ответил он. – Все эти девки – это так, пустяки, мимолётное удовольствие, которое ничего не значит. Любил я всю жизнь только тебя. Я с ними просто… зачать пытаюсь.
Я закатила глаза от этой глупой последней фразы и самой идеи о том, чтобы человек с почти мёртвыми сперматозоидами пытался зачать с проститутками. Он же помолчал, словно не решаясь добавить что–то ещё, но затем продолжил настороженным тоном:
– И ещё… меня снова мучает какое–то дурное предчувствие. Такое же, как тогда, когда всё началось с бывшим министром. Скажи честно… ты ведь мне не изменяешь?
В этот миг у меня по спине пробежал неприятный холодок испуга:
– Ну, знаешь ли, ты сам этого заслуживаешь, если столько лет гуляешь от меня! – покраснев, ответила я, пытаясь придать словам незаслуженную обиду.
– Смотри у меня, Искра, – угрожающе ответил он. – Я твоё пламя быстро потушу.
– То есть тебе можно гулять, а мне нельзя? Так, по–твоему, выходит? – возмутилась я, уже не сдерживая раздражения. – Это же просто несправедливо, если рассуждать по–человечески. Когда ты вообще в последний раз прикасался ко мне? Ты всё время злой, нервный, дёрганый, словно весь мир тебе задолжал. Своих шлюх ты трахаешь непонятно где, а потом лежишь дома на диване, пьёшь пиво и смотришь футбол. Вот и весь круг твоих интересов, полковник. А женщине, между прочим, нужна забота, внимание, ласка. Мы так устроены. Я тебе об этом сотни раз говорила! И женщины изменяют именно тогда, когда им начинает не хватать любви и тепла.
Моё возмущение было искренним и правдивым, а ещё – я намеренно перешла в наступление, стараясь заставить его защищаться и отвлечь от того подозрения, которое вновь вспыхнуло в его голове.
– Не нравятся мне твои речи, – медленно произнёс супруг, прищурившись.
Он слегка наклонился вперёд и посмотрел мне прямо в глаза своим тяжёлым, хищным взглядом – тем самым взглядом, в который я когда–то влюбилась, и который до сих пор умел заставить меня почувствовать себя беззащитной мышкой перед соколом.
– Ну и что ты со мной сделаешь, если я всё–таки изменю? – вдруг спросила я, сама не понимая, что именно подтолкнуло меня к этому глупому вопросу – то ли внезапная ностальгия по прежним чувствам, то ли отчаяние, которое накопилось внутри. Хотя ответ я прекрасно знала: с его взрывным характером и болезнью, которая только усиливала перепады настроения, подобный риск мог стоить мне самой жизни.
– А ты разве забыла о нашей договорённости? – тихо напомнил муж о той фальшивой бумажке, что заставил меня подписать. И сделал это, видимо, тоже от отчаяния, потому что я больше не понимала, зачем была ему нужна. У него были эскортницы, работа и диван… а ещё кухарка, которая, наверное, была единственным, что его держало рядом со мной.
– Нет, не забыла, – ответила я после короткой паузы. – Но сейчас мне уже пора на работу в кинологический центр. Там меня тоже давно никто не видел, а отсутствие начальства не очень хорошо сказывается на труде сотрудников.
С некоторой нарочитой вредностью я развернулась и направилась к двери.
Муж вернулся к своему креслу, однако краем глаза я заметила, что он так и не сел, а лишь задумчиво коснулся пальцами стакана воды, стоявшего на столе, словно пытаясь собраться с мыслями.
– Если ты мне изменишь, – вдруг проговорил он за моей спиной мрачным голосом, – с тобой я ничего делать не буду. Я сделаю что–нибудь с собой.
Шокированная этими словами и прекрасно понимая, что иногда его действительно мучают приступы депрессии, вызванные болезнью, я обратилась к нему смягчённым тоном:
– Купи хорошего вина, какого–нибудь редкого. А я приготовлю то, что ты любишь. Проведём вечер вместе. Как раньше, когда–то давно, когда ты учил меня разбираться в напитках.
Супруг улыбнулся так неожиданно искренне и по–детски, что мне стало не по себе.
Когда я вышла из его кабинета, меня вдруг поразила странная мысль: за все годы нашего брака, похоже, именно я постепенно повзрослела и стала холоднее, тогда как он, наоборот, словно с каждым годом становился всё более уязвимым. Возможно, из–за деменции, а может… годы брали своё.
Выйдя в приёмную, я столкнулась с его секретаршей – той самой девушкой, которую несколько минут назад выгнала из кабинета.
– Простите меня, – вдруг сказала она, смущённо подняв на меня глаза.
– Ты же секретарша, – неожиданно для самой себя ответила я усмешкой. – А секретарям положено спать с начальством.
Я и сама не до конца поняла, почему сказала именно эту фразу; возможно, в тот момент во мне просто всплыла злость на Рыжика и вся та горечь, которая накопилась после его предательства. Невзлюбила я секретарей, лейтенант! – рассмеялась майор горькой улыбкой.
Приехав на работу, я едва успела ступить на территорию центра, как ко мне бегом направился инструктор–кинолог, явно пытавшийся перехватить меня ещё во дворе, пока я не зашла в здание.
– Рада Вас видеть! Но! Всё потом! – остановила я его с ходу. – Зайдите ко мне в конце дня! Скоро Вы поедете со мной на задание, и нам необходимо спокойно обсудить все подробности. Но прежде мне срочно нужно связаться с юристом, с федеральным адвокатом и с репортёршей, которая будет вести материал. А день уже на исходе!
– Госпожа, Вы послушайте, – торопливо перебил меня собаковод, заметно нервничая. – Там… наверху, в приёмной, зачем–то приехала наша итальянская компаньонша и ждёт Вас уже как с полчаса.
– Сюда? Сегодня? – удивилась я, сначала не придав его словам особого значения.
Однако уже через секунду меня неприятно кольнуло при мысли о Рыжике – том, кто именно сидит в приёмной большую часть дня и с какой настойчивостью этот человек вынюхивает всё, что касается моих дел и источников дохода. Мой секретарь, прекрасно умеющий доносить услышанное тем, кому это может быть выгодно. И встреча его с моей партнёршей по тому самому чёрному бизнесу, о котором он так упорно пытался собрать сведения для Генпрокурора, была последним, что мне сейчас было нужно.
Ничего не ответив кинологу, я быстрым шагом направилась в здание и поднялась наверх, чувствуя, как внутри меня начинает нарастать неприятное холодное и влажное волнение.
Рыжик и итальянка сидели рядом на диване, словно старые знакомые. На журнальном столике перед ними стояла бутылка дорогого коньяка. Юный мерзавец держал стакан с уверенной небрежностью, поглядывая на даму снизу вверх с лёгкой улыбкой человека, прекрасно понимающего, какое впечатление производит. Перед ними лежал его телефон, где в переводчике они по очереди набирали фразы – каждый на своём языке, поскольку рыжий секретарь не говорил по–итальянски, а компаньонша не владела местным языком. Но она смотрела на Рыжика, совершенно не скрывая своего интереса. Сидя вполоборота, слегка подавшись к нему грудью, она лениво улыбалась и наклоняла голову, игриво покачивая напиток в стакане. Не зная его натуры, она принимала эту нелепую беседу через телефон за искреннее обаяние. А он, напротив, выглядел именно так, как и должен выглядеть мужчина, прекрасно знающий, чего хочет от женщины старше.
– Buongiorno, signora, – произнесла я, намеренно прерывая этот задевающий меня обмен взглядами. – Простите, я Вас не ждала. Пройдёмте лучше в мой кабинет.
– Scuzi! Простите! – ответила она, легко поднимаясь с дивана. – Я только в дамскую комнату забегу.
Поставив бокал на журнальный столик, она медленно выпрямилась, чуть выгнув спину театральным движением, которым женщины часто пользуются, когда знают, что на них смотрят мужчины. И Рыжик, разумеется, смотрел.
Я заметила это и почувствовала, как где–то глубоко внутри неприятно кольнуло чувство, которое я старалась не называть вслух даже самой себе. Но оно напоминало ревность и злость, а ещё стыд за то, что была дурой, поверившей ему. На тот момент я ещё не решила, как буду избавляться от предателя и как это сделать безопаснее, ведь он был опасен, а Генпрокурор, которому он доносил, ещё опаснее. Но мне было больно смотреть на того, в кого была влюблена. Тем более, в компании другой.
– Ты, оказывается, так хорошо владеешь итальянским? – с какой–то иронией произнёс Рыжик, как только она скрылась за поворотом коридора. – А у синьоры, между прочим, тоже кинологический центр. Она говорит, что вы часто видитесь по работе.
– И что в этом удивительного? – нахмуренно спросила я, заметив на его губах ту самую насмешливую ухмылку, которая в последнее время всё чаще выводила меня из равновесия.
– Да ничего, – пожал он плечами. – Ты всё ещё дуешься на меня из–за того, что я тогда напился? И вообще… куда ты пропала на несколько дней? Я, между прочим, скучал.
– Забавно слышать, как мужчины скучают по женщине, находясь при этом в обществе другой женщины, – раздражённо ответила я. – Видимо, вы ищете в каждой следующей даме хоть какое–то подобие матери, которая пожалеет вас и скажет не скучать.
Только что наблюдавшая схожую сцену в кабинете полковника, я была потрясена и взбешена таким поведением.
– Ревнуешь? – спросил Рыжик и резко притянул меня к себе за руку, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось моего лица.
– От тебя выпивкой несёт! – прокомментировала я, ударив его ладонью в грудь и оттолкнув назад. – Иди лучше вниз, проветрись, пособирай свои сплетни. И не смей пить на работе. Исполняй приказ!
Глава 50. Чёрная вишня
– Синьора, какой неожиданный визит. Вы – в нашем городе, в кинологическом центре, да ещё посреди рабочего дня… – заметила я с лёгким сарказмом, когда мы уселись за стол в моём кабинете.
– Помните того местного хэндлера с голландской овчаркой? – она закатила глаза, игриво улыбнулась и прижала пальцы с ярко–красным маникюром к белому лифу платья, изображая восхищение северянином.
Я ухмыльнулась в ответ. Конечно, я прекрасно понимала, о ком шла речь: о накачанном, закалённом наставнике, за победу которого она так настойчиво хлопотала на соревнованиях.
– Мы встречаемся. И, признаться, я даже подумываю снять здесь неподалёку отель длительного проживания.
Я на мгновение растерялась. В голове сразу закрутились десятки вопросов: «Вы, правда, думаете, что это надолго? Не боитесь, что он окажется обычным содержанцем? Насколько всё это серьёзно?» И вдруг я отчётливо осознала, о чём когда–то думала моя приёмная мама, задавая мне те же самые вопросы. О том, что сказки о юном принце и не столь юной принцессе чаще всего заканчиваются совсем не сказочно. Тогда я этого не хотела слышать. А теперь уже было поздно.
Мне даже захотелось предупредить итальянку о том, как это бывает, но я вовремя одёрнула себя. Влюблённое сердце и задурманенный этим чувством разум никогда не слышат предостережений – они лишь восстают против того, кто их произносит.
– Рада за вас, – в конце концов сказала я, и это было всё, что удалось из себя выдавить.
– О, не переживайте! – заметила она мои растерянные глаза и рассмеялась. – Я понимаю, о чём Вы думаете: «несвежая чёрная вишня вздумала попасть на свежеиспечённый белый торт».
– Да нет же! Вы роскошная женщина и заслуживаете почётного места на самой изысканной выпечке. Только бы эта выпечка из Вас все соки не вытянула.
– О, cara mia, в моём возрасте уже не верят в волшебную любовь. А вот в сотрудничество на взаимовыгодных условиях – вполне. Именно это теперь и называют страстью: он мне – горячий секс, я ему – продвижение в любимом деле. А как иначе? Если не можешь дать человеку равное, то компенсируешь чем–то другим. Так устроены все отношения.
Хитрые, но красивые глаза итальянки блеснули той женской мудростью, которой мне явно не хватило в истории с Рыжиком. Почувствовав себя на её фоне ужасно глупой – поверившей в высокое чувство, основанное на взаимности и искренности, – я покраснела и невольно прокашлялась.
– Но я смотрю, и Вы завели себе молодого кобеля, – с понимающей усмешкой добавила компаньонша, намекая на рыжего секретаря.
Резко перегнувшись через стол, я шёпотом спросила по–итальянски, словно иначе этот подлец мог бы нас понять, если бы подслушивал.
– Вы что–нибудь говорили ему о собачьих играх?
– No. Нет, – решительно покачала организаторша головой. – У меня нет привычки обсуждать серьёзные дела с первым встречным. Особенно, когда незнакомый мужчина явно вынюхивает что–то.
– Вы правы! Именно поэтому он даже догадываться об аджилити не должен, – сказала я, вновь откинувшись в кресле и чуть успокоившись.
– Мальчик шпионит? Или просто хочет нажиться на наших играх?
– И то, и другое.
– Жаль, – она разочарованно поджала губы. – Он мог бы подойти на роль хоста для гостей аджилити. Но если однажды он Вам станет не нужен, а мой северянин получит свои бриллианты и решит вернуться к обычным камням… тогда я, пожалуй, заберу его к себе в постель.
– Можете забирать хоть сейчас, но не советую, – усмехнулась я. – Потом проблем не оберётесь. Вот я ещё со своими, после него, не разобралась.
Итальянка звонко рассмеялась.
– L’amour! За любовь всегда приходится платить, как я только что и сказала. Она никогда не бывает бесплатной, как думают многие. Даже за взаимную, благородную любовь мы платим временем своей жизни – тем временем, которое могли бы потратить на себя. А знаете почему? Потому что любовь – как крест для дьявола. Иногда она бывает такой сильной, что даже он не может её одолеть. И даже смертью. Вот и злится, беря с нас дань в той или иной валюте.
Её философия показалась мне слишком витиеватой. Моя голова и так была занята совсем другими мыслями, и вникать в подобные рассуждения у меня не было ни сил, ни желания.
