Вот только сознание, затуманенное чувствами отчаянно искало оправдания этому мерзавцу – пусть самые ничтожные, почти нелепые, но всё же способные разрушить ту страшную мысль, что предательство было настоящим. Мне хотелось найти хотя бы крошечные доказательства того, что он не поступил так по собственной воле, что его заставили, что он оказался втянут в чужую игру и сам стал её жертвой. Я даже пыталась убедить себя, будто никакого шантажа на самом деле не существовало, а всё услышанное было лишь пьяным бредом, сорвавшимся с губ юноши, чей рассудок оказался одурманен алкоголем, страхом или глупостью.
Иногда мне даже начинало казаться, будто и его хамство, и наглость, и откровенная ложь могли иметь какие–то объяснения. Будто за ними скрывалась не подлость, а отчаянная попытка выкрутиться из обстоятельств, в которых он оказался. Но всякий раз, когда сознание начинало склоняться к этой опасной жалости, холодный инстинкт самосохранения возвращал меня к реальности и заставлял смотреть на происходящее трезво: юный любовник представлял угрозу – для аджилити и для моего будущего. Он мог уничтожить меня без малейших колебаний, если бы только… я не уничтожила его первой.
«Уничтожила…»
Если бы ты только знал, лейтенант, как это невыносимо больно – уничтожать того, в кого влюблён, ведь это не про месть и не про ярость. Это про нарочито холодное искоренение опасности, когда сердце, вопреки всему, продолжает тянуться к человеку. Самое страшное в этой борьбе – убить привязанность в себе. Ампутировать часть души без наркоза, прежде чем окончательно покончить с тем, кто пустил в ней корни.
Я плакала ночами. Много ночей подряд. Ни травяные настои, ни седативные, ни успокоительные речи приёмной мамы не помогали заглушить ту боль. Я почти не ела и почти не спала – просто лежала с кровоточащим сердцем, не находя сил ни на что другое.
Мне было тяжело перенести его предательство ещё и потому, что я чувствовала себя жутко глупой. Взрослая женщина, которая не раз "обжигалась" на людях и обещавшая себя больше не верить никому, попалась, как малолетка, на сладкие речи и красивые поступки юнца! Да и как я вообще могла поверить, что могу быть чуточку счастливее?! Не в моей жизни! Она только забирала и отдаляла тех, кто был мне верен и добр ко мне. Эта была плата за что-то хорошее, брошенное мне судьбой в жалкую подачку.
Примерно через неделю стало немного легче. Острота раны притупилась, дыхание выровнялось, но я понимала: стоит мне лишь увидеть Рыжика – и швы разойдутся. Выбора, однако, не было, и возвращаться в столицу и на работу было необходимо. Однако у меня оставалась цель: уехать в Океанию, завести собственную ферму, попытаться родить, дать себе ещё один шанс стать, если не счастливой, то спокойной. А сильные люди не бросают планов из–за разбитого сердца и предательства слабаков.
В столицу я вернулась за неделю до начала декабря и первым делом отправилась в регистратуру МВД – забрать жучок для Старшей и документы о своём назначении главным оперативником по делу о левом пошиве. Мысль о том, что Рыжик донёс Генпрокурору о планируемом расследовании, не давала покоя, и с этим надо было что–то делать. Мне предстояло придумать, как выяснить, что он успел донести и как обернуть всё в собственную пользу. Но решение пришло само собой.
– Вас полковник МВД попросил подняться к нему в кабинет, – сообщила мне инспектор, дежурившая на регистратуре, произнеся это ровным служебным тоном, каким обычно передают самые обычные распоряжения начальства, не подозревая, какие именно мысли они могут вызвать у того, кому адресованы.
– Как муж узнал, что я здесь? – невольно насторожилась я, и в этом вопросе прозвучало больше тревоги, чем требовала сама ситуация, потому что беспокойство возникло не столько из–за самой просьбы подняться к нему, сколько из–за той внезапной, почти болезненной подозрительности, которая в последнее время начала преследовать меня повсюду. Называй это муками совести за измену, если пожелаешь, лейтенант! Именно поэтому адюльтеры и любые тайны от супруга никогда не проходят спокойно: как бы уверенно человек ни держался внешне, внутри всё равно живёт постоянное напряжение и тревожное ожидание того момента, когда правда внезапно станет известна.
– Полагаю, офицера уведомили, что сегодня Вы должны прийти за документами, – спокойно пояснила инспекторша. – К тому же именно он назначен Вашим начальником по делу о левом пошиве.
– Что? – нахмурилась я, не сумев скрыть удивления. – Начальником?
– Прочтите оперативно–служебный план, – безучастно ответила она, слегка пожав плечами. – Там всё подробно изложено.
– Но операцию должна была возглавлять я! – возразила я. – Ну почему супругу всегда надо влезть в мои дела?! Он ведь всё будет делать по–своему, вмешиваться в каждую деталь и в итоге только палки в колёса ставить!
– Простите, но с этой претензией Вам следует обращаться не ко мне, – логично ответила девушка.
Злая и взвинченная, я поднималась к полковнику на второй этаж, и звон моих каблуков, резко и гулко отдававшийся по мраморным ступеням, выдавал моё состояние гораздо яснее любых слов. Каждый шаг звучал так, будто я не просто шла по лестнице, а отбивала ритм накопившегося раздражения, которое за последнее время только усиливалось и теперь уже почти не поддавалось контролю. Дверь в его кабинет я распахнула гневно, безо всякого стука и формальности.
– Пошла вон отсюда! – резко приказала я девице, устроившейся у него на коленях.
Она же, заметно растерявшись, тут же вскочила, поправила одежду и, избегая моего взгляда, поспешно покинула кабинет, сама понимая, как неуместно было там её нахождение.
– Совсем с ума сошёл? – возмущенно бросила я мужу. – Ты в кабинеты МВД проституток водишь?
– Она не проститутка, – спокойно ответил он, даже не пытаясь выглядеть смущённым, – а моя секретарша.
– По ней, знаешь ли, этого не скажешь, – язвительно заметила я, потому что внешний вид и поведение девицы говорили об обратном.
– Ты всё равно красивее! И люблю я только тебя! Вот пока ты отдыхала у инспектора–кинолога, я жутко соскучился, – произнёс супруг с беззаботной интонацией, будто происходящее было всего лишь незначительным недоразумением.
Он поднялся из–за стола и направился ко мне, чтобы поцеловать, как это делал обычно, когда хотел быстро погасить назревающий конфликт, но я сразу же отстранилась, не позволив ему даже приблизиться. Недовольный он присел на край стола рядом со мной.
– Я вижу, как ты скучал! Но я пришла сюда не к шлюхам твоим ревновать! – злобно сказала я, не скрывая раздражения от такого откровенного унижения меня, как жены, и, вынув из папки операционно–служебный план, бросила его на стол. – Объясни мне лучше, что это такое?
– Санкция на дело о левом пошиве, насколько я вижу! Ты же сама хотела им заниматься, – невозмутимо ответил муж.
– Тогда почему не я руковожу операцией? С какого чёрта главный оперативник – ты?
– Ах вот в чём дело, – усмехнулся он, внимательно глядя на меня. – Значит, ты губы надула из–за этого? Тебя моё начальство не устраивает?
– Дай мне хоть раз что–то сделать самой! – воскликнула я, не скрывая досады, потому что эта вечная опека с контролем и приказами была уже невыносимой.
Моё состояние, лейтенант, всё больше напоминало гранату, из которой один за другим медленно вытягивают кольцо. Меня буквально разрывало изнутри от этой нарастающей, давящей волны напряжения, и в какой–то момент я поняла, что моё терпение уже давно иссякло, а запас сил, на который я привыкла рассчитывать, оказался окончательно вычерпанным. Дело было не только в муже и его любовницах, но и в том общем клубке тяжёлых и нервирующих событий, который затягивался вокруг меня всю мою жизнь. И чем отчётливее я это понимала, тем сильнее хотелось бросить всё и уехать. Но для начала я должна была устроить свою жизнь в Океании, и я не могла дождаться, когда это произойдёт.
– При моей жизни ты ничего не будешь делать сама! У тебя это плохо выходит, и ты сама прекрасно об этом знаешь. Ты кашу завариваешь, а разгребаю – я! Мне за шестьдесят, и хочется спокойно на пенсию выйти!
– Дай мне хотя бы шанс попробовать! – резко возразила я, чувствуя, как вспыхивает обида.
– Нет, – невозмутимо ответил муж. – Ты даже не потрудилась внимательно прочесть бумаги, которые швырнула мне на стол. А причина всё та же, что и всегда – чрезмерные эмоции. Где, скажи мне, там написано, что я выступаю оперативником? Да, формально я возглавлю это дело, но исключительно в качестве аналитика. Причём аналитика теневого, о существовании которого не будет знать даже Генпрокурор, потому что в рамках этого расследования я выступаю как анонимный специалист из МВД. Главным оперативником по делу остаёшься именно ты, и более того, я даже дал добро на привлечение к работе нашего инструктора–кинолога.
– Какой ещё теневой аналитик?
– Аналитик данных. До того как ты вместе с нашей ищейкой отправишься искать склад по одному лишь кусочку ткани, словно иголку в стоге сена, я постараюсь проверить всё, что смогу раскопать по своим контактам в МВД. Подниму накладные на закупку ткани, посмотрю маршруты грузовиков, проверю фирмы, которые занимаются продажей строительной одежды, и попытаюсь отследить платежи посредников, через которых может проходить товар. Всё это даст нам сразу два серьёзных преимущества. Во–первых, дополнительные доказательства для суда, которые невозможно будет опровергнуть одними только словами. Во–вторых, ты помнишь, я уже говорил тебе, что начальник тюрьмы прекрасно знает о твоём общении с этой… Старшей, твоей информаторшей. А значит, и в курсе того, что вы задумали. Так вот, если эту пошивную лавочку ещё не прикрыли из соображений безопасности, то именно я первым получу доказательства того, что она продолжает работать, и тогда ты просто зафиксируешь факт кинологического расследования по образцу. А если пошив или поставку прекратили, то тебе не придётся рисковать.
– Рисковать чем? – с недоверием переспросила я, скрестив руки. – Получить встречный иск за клевету, если магазины вдруг успеют снять продукцию с продажи и заявят, что я оговорила их? И ещё тем, что ты просто не найдёшь склад в этом городе. Если одежду вывозят самолётами, то ваша прогулка с ищейкой может закончиться прямо в зале аэропорта, среди багажных лент и грузовых контейнеров. А что дальше? С чего ты вообще взяла, что склад именно там, если сеть магазинов по всей стране?
– Да потому что начальник тюрьмы – дряхлый старик, – с пренебрежением ответила я, не желая отступать от своей версии. – Куда ему сложную логистику организовывать?
– Не будь наивной и эмоции поубавь! – жёстко возразил супруг, слегка покачав головой. – Если всё действительно так, как рассказывает твоя бывшая сокамерница, то мы имеем дело не с пожилым мужчиной, который тайком грузит в свой грузовик пару партий одежды, сшитой зэчками, а с полноценной преступной сетью, где задействованы посредники, перевозчики и торговые точки. И в такой системе возраст начальника колонии вообще не имеет никакого значения. Как и твоя злость на него, не позволяющая рассмотреть и другие варианты! Пойми ты это, наконец!
– Хорошо, допустим, – с раздражением ответила я. – Но копия этого оперативно–служебного плана всё равно попадёт на стол Генпрокурора! Он узнает, что ты при деле.
– Не попадёт и не узнает. Министр, всё ещё считающий себя в долгу передо мной за Ледышку, отправил ему другие бумаги – приказ без полного списка участников.
– Вот уж никогда не думала, что моя сослуживица такая ценная!
– Это муж у тебя ценный! – с улыбкой сказал полковник. – Я, между прочим, рискую вместе с тобой. Как всегда. Хотя против этого расследования. Но я ведь тебя знаю: ты всё равно не успокоишься и не отступишь, потому что по–другому просто не умеешь. А мне снова расхлёбывать… А ты даже чмокнуть себя в щёчку не даёшь! Только дуешься!
После этих слов он снова наклонился ко мне с поцелуем, и на этот раз я, уже не реагируя столь резко, не отвернулась сразу, как делала это прежде, но недовольно задышала.
Выпрямившись, муж продолжил, понимая, что романтика, которой он вдруг захотел, ему не светит:
– Как только информация о незаконной скупке и продаже одежды через сеть строительных магазинов подтвердится, мы передадим материалы во ФСИН, а дальше они будут разбираться с заключёнными и сотрудниками тюрьмы сами. А уже потом мы всей нашей дружной компанией отправимся в Генпрокуратуру с готовым делом, а оттуда в суд.
– Я привлекла к этому делу федерального адвоката и независимую прессу, – заметила я, не без гордости. – Если Генпрокурор вдруг решит замять расследование, они смогут прикрыть нас и дать огласку делу.
– Откуда у тебя федерал среди знакомых? – поднял он бровь.
– Через юриста, который у нас когда–то в центре работал. Ты его несправедливо уволил.
– Он скрыл от меня, от своего непосредственного начальства, тот факт, что ты проворачивала дела с кредитом, – раздражённо сказал супруг, резко махнув рукой, словно хотел одним жестом отмахнуться и от разговора, и от неприятных воспоминаний, связанных с этой историей. – Лучше посмотри, что я заказал для тебя из самой Японии.
– Для меня? – удивилась я, потому что подобные слова в такой момент прозвучали совершенно неожиданно.
Муж полез во внутренний карман своего кителя и некоторое время возился там, словно нащупывая маленький предмет, который легко мог затеряться среди документов и других служебных мелочей.
– Передай своей Старшей вот это миниатюрное записывающее устройство, – с этими словами он протянул мне крошечный прибор, едва заметный на ладони. Вещь полезная. После следствия ещё мне пригодится.
– Вот это да! – сказала я, рассматривая мини–диктофон.
– Старшая должна будет «пронести» этот прибор в то место, где начальник, скорее всего, будет говорить о левом пошиве, – продолжил он, уже деловым тоном. – Лучше всего, конечно, если это окажется его кабинет. А вот тот жучок, который ты забрала на регистратуре и ей передашь, она должна носить на себе. Я почти уверен, что начальник прекрасно знает о существовании этого жучка, и, если это действительно так, его либо снимут с неё, либо перестанут говорить при ней что–либо важное.
– Но каким образом она сможет спрятать диктофон в его кабинете? – с сомнением спросила я, всё ещё пытаясь представить, как подобное вообще можно осуществить.
– Ну, если я правильно помню, она ведь сама собиралась устроить бунт, – усмехнулся полковник. – Пусть зашьёт прибор, например, в манжету рукава или найдёт какое–нибудь другое укромное место на теле, а когда начальник вызовет их к себе на выговор, воспользуется этой возможностью. Батареи хватит на десять часов. За это время всё, что нужно, успеет записаться. Ты же и сама знаешь, солнышко, заключённые женщины обычно удивительно изобретательны, когда дело касается подобных вещей. Она обязательно что–нибудь придумает.
