– Двойной оклад? – лицо супруга исказилось. – Ты сказала: «двойной оклад»?
– Да, полковник. Именно так я и сказала.
– А по какой причине?
– По причине того, что делает двойную работу!
– Стоять над душой кинологов и записывать в блокнот их действия – это его работа?
– Нет, но он не сделал ничего плохого, чтобы они так возмущались!
Муж резко схватил телефонную трубку и, не отводя от меня взгляда, набрал номер отдела кадров. Голос его стал металлическим, отточенным, таким, каким он отдавал приказы на службе:
«Немедленно переписать контракт с секретарём начальства: установить минимальную зарплату и вычеркнуть задачи, не входящие в обязанности ассистента».
Его колотило от злости, но я уже понимала, что именно послужило причиной такого стресса – разбитые надежды на отцовство. А всё, что касалось меня и Рыжика, легго поверх этого, став, своего рода, громоотводом.
– Ты поняла? – занёс он трубку надо мной, как будто собирался нанести удар.
– Будь по–твоему, – тихо ответила я, стараясь не нарываться на побои и больше всего не желая, чтобы он потерял контроль окончательно.
С силой бросив трубку на аппарат, он схватил меня за плечо и, не разжимая пальцев, вытащил в приёмную.
– Ты! Встал! – рявкнул он Рыжику.
Тот вскочил мгновенно по команде, а в глазах мелькнул панический страх.
– Что за записи ты ведёшь на тренировочном поле?
– Я… я просто конспектирую что делают кинологи, – торопливо заговорил рыжий юноша. – Мне любопытно, я учусь, наблюдая за их практикой, – Он достал блокнот из ящика стола и протянул его мужу. – Вот, посмотрите сами.
Полковник пролистал тонкую книжку и с презрением швырнул её на стол.
– Ты получаешь двойной оклад за обучение, которое тебе никто не поручал? – выкрикнул он.
– Товарищ полковник, мне действительно интересно… Я, может, потом на кинолога пойду учиться, – растерянно оправдывался Рыжик.
– Решил в моём центре корни пустить? – не унимался муж. – Ну нет уж! До конца месяца ты остаёшься секретарём моей жены с обычной зарплатой ассистента, а потом провалишь отсюда на все четыре стороны.
– Вы… вы это… нарушите трудовое право, – выдавил Рыжик, бледнея и заикаясь. – За два месяца предупреждают об увольнении, и зарплату за этот срок не меняют.
– Что ты сказал? Ты мне законы зачитывать будешь? Мне – куратору этого центра? Щенок ты безпородный из сторожевой будки.
Супруг рванулся к Рыжику, и тот инстинктивно отпрянул к стене. Я бросилась вперёд, схватила мужа за локоть, умоляя его остановиться, не начинать драку и взять себя в руки, пока ярость не стоила ему здоровья. Ответом за вмешательство стала пощёчина – резкая, оглушающая, от которой меня откинуло в сторону.
– Да ты охренел в конец – бабу бить! – внезапно осмелев, выкрикнул рыжий секретарь и бросился на полковника.
В его прищуренных глазах мелькнула та самая искра агрессии, которую я уже видела раньше, в спорт–баре.
Меня накрыло чувство вины. Я испугалась и за любовника, и за супруга, и вдруг отчётливо осознала, что сама спровоцировала драку. Я не должна была переводить рыжего сторожа в личные ассистенты, и не должна была давать ему поблажки – во всяком случае, настолько откровенные. Могла бы устроить его шофёром, курьером, кем-нибудь ещё… А теперь мои действия бесили мужа, и, возможно, я этого и добивалась в отместку за его измены, но наблюдая схватку мужчин, я понимала, что здоровье супруга было для меня важнее личных прихотей. Почему? Потому что он всё ещё был мне родным, а родня бывает и подгнившей, но за неё всё равно беспокоишься. А Рыжик – он восхитил меня своей смелостью – встать на мою защиту против полковника, перед которым он явно трусил, было поступком отважным. В надежде, что у мужа не случится очередной инсульт, а юноша останется цел, я всё–таки вмешалась в их разборку ещё раз, но только словесно:
– Прошу вас, не надо! Прекратите! Умоляю вас!
Драка, впрочем, длилась недолго. Несмотря на рассказы Рыжика о его навыках рукопашного боя, он оказался бессилен против полковника – профессионального оперативника в прошлом. Когда мой любовник попытался ударить мужа в лицо, тот перехватил занесённый кулак и, провернув его в сложном, отработанном движении, заломил руку Рыжику за спину. А поверх ударил свободной ладонью между лопаток. Парень вскрикнул от боли, но супруг и не думал его отпускать.
– Пошёл, гадёныш! Раз ты у нас и ассистент, и помощник в центре, то вылижешь столовую и повару собачьему поможешь, а после – вычистишь все вольеры и у кинологов прощения попросишь. Я тут допоздна, и прослежу, чтобы ты пораньше не сбежал и выполнил мои требования – отработаешь свою двойную зарплату.
Муж толкнул юношу в сторону лестницы, а мне приказал возвращаться к работе.
Вернувшись в кабинет, я закрыла за собой дверь чуть тише, чем обычно, словно опасалась, что даже звук защёлки может спровоцировать новый скандал. Руки дрожали, и, усевшись в кресло, я зажала их между колен, но тело было не обмануть – я перенервничала, и оно тряслось от стресса. Щека горела от удара, и в ушах стоял приглушённый звон, а на сердце было мерзко и злобно.
– Можно к Вам, госпожа? – невовремя постучал ко мне инструктор–кинолог.
– Что Вам нужно? – не совладав с эмоциями, крикнула я ему.
– Мы с техником предстоящий аджилити хотели обсудить, пока Ваш муж и секретарь внизу. Простите, наш визит не к месту. Зайдём в другое время.
– Нет! Нет! Это вы извините меня. Прошу, проходите, садитесь! – взяла я себя в руки и постаралась вернуть мозги на место, а сердце – охладить. – Что по участникам, полосе и прочей подготовительной работе?
– Сначала по хэндлерам, – начал собаковод. – На этот странный формат аджилити с открытым торсом согласилось около двадцати наставников. Мы отобрали восемь – наиболее фигуристых, и с собаками от сорока до шестидесяти сантиметров в холке. Так как препятствия должны быть наиболее сложными, то и ищейки средних пород, универсальные и ловкие, подойдут больше всего.
– По количеству участников нам инструкций не поступало, так что – отлично, – коротко заметила я. – Дальше.
– Итальянская организаторша ответила на предыдущее письмо, – вступил в беседу техник. – Обслуживающий персонал, девушек для фуршета, она привезёт с собой.
– Вот и хорошо! Пусть над своими и издевается, раз приспичило Колизей устроить в самом конце осени.
– Теперь полоса препятствий, – снова взял слово собаковод. – Мы предлагаем несколько связок. Во–первых, встречные тоннели с перекрёстным выходом. Собаки заходят одновременно, выходят навстречу друг другу – выглядит напряжённо. Во–вторых, качающиеся мосты с изменяемым углом. И на закуску двойные барьеры с разной высотой. Первый низкий, сразу за ним высокий, почти без промежутка в расстоянии. Ошибки на такой полосе неизбежны и будут сразу видны.
– И главное: синхронный старт, только с разных сторон тренировочного поля – «Колизея», так сказать, – добавил техник. – Две собаки выходят одновременно, и движутся навстречу друг другу по зеркальным трассам, пока не достигнут середины площадки. Такое, несомненно, заведёт нашу публику.
– Продумано прекрасно, но такие замысловатые и комплексные препятствия не только зрелищны, но и опасны для собак. А ответственность за их здоровье и безопасность лежит на нас, организаторах. Я не хочу подвергать животных неоправданному риску, – высказалась я.
Кинолог вздохнул, словно решаясь повторить вслух то, что и так было понятно:
– Нужно помнить, что банк ставок будет огромным. Болельщики, которых пригласила итальянка, – люди высокого статуса. Мы с техником прошлись по списку: всего их будет тридцать пять, но каких! Парочка заграничных депутатов, множество бизнесменов и популярные артисты, пристрастные к играм. С нас требуют чуть ли не кровавого шоу!
– Плевать я хотела на все эти зажравшиеся морды! Мучить собак я не стану ни за какие суммы! Дайте мне схему! – потребовала я кинолога.
Он протянул план трассы для аджилити, и я внимательно в него вгляделась.
– Вместо встречных тоннелей, при выходе из которых псы могут столкнуться друг с другом, установите балку над небольшим бассейном. Узкую, без страховочной сетки. Вода неглубокая – безопасно, но визуально работает сильно, – прозвучало моё распоряжение. – Качели оставьте, а вот барьеры… без промежутков есть риск травмы при прыжке. Замените на градацию: от низкого к высокому – так собака просто притормозит, если почувствует, что взять преграду ей не под силу.
– Как скажете, госпожа, – кивнул собаковод.
– А если итальянские партнёры сочтут, что шоу слабовато? – сморщился техник. – Зрители–то в этот раз платят не за секундомер, а за зрелище. Полуобнажённые женщины и мужчины, напряжение, собаки на пределе и ощущение гладиаторских боёв.
– Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, не имеет королеву, не живёт во дворце и миллионами не бросается, – выдала я понравившуюся мне поговорку, окончание которой сама недавно придумала. – Так что рискнём, господа! И если нас с вами ждёт провал, то хотя бы совесть сохраним – не навредив животным в утеху толстосумов.
Я посмотрела на мужчин внимательным, уверенным взглядом, и через пару секунд они синхронно кивнули, принимая мою позицию без лишних вопросов.
– Значит, так, – подвела я итог. – Игры проходят уже в воскресенье. Финальные схемы и тайминги должны быть готовы к среде. Вы направляете их местной компаньонше на согласование. Техник свободен, а инструктора–кинолога попрошу задержаться.
Когда дверь за технарём закрылась, я обратилась к собаководу:
– Скажите мне, любезный, – начала я с холодным негодованием, – почему наши тренеры–эксперты, и я сознательно делаю акцент на слове «эксперты», вдруг перестают справляться со своей работой, когда за ними кто–то наблюдает? Они стесняются? Боятся критики? Или, может быть, оскорбляются самим фактом внимания?
– Вы о рыжем юноше? – осторожно уточнил он.
– Да. О моём секретаре, который записывал в блокнот ход дрессировок моих ищеек, в моём кинологическом центре. Он никого не трогал, не вмешивался в тренировку, не раздавал указаний. Так почему же Ваши подчинённые сочли необходимым пожаловаться на него полковнику? Что именно их взбесило в его поведении? И по какой причине эта жалоба не поступила ко мне, начальнице центра, прежде чем была передана вышестоящему лицу?
Мужчина замялся, подбирая слова и, смущённо отвёл взгляд в сторону.
– Вы не совсем правы, госпожа. Рыжик не просто вёл записи. Он позволял себе критику, вроде: «Собака устала, вы измываетесь над ней», или «Кто так тренирует? Зачем вы кричите на пса, он и без грубости всё понимает». Согласитесь, что тренеры собак прекрасно знают сами, как обращаться с питомцами.
– Я всё ещё не вижу криминала в действиях секретаря! И по–прежнему не понимаю, почему своё «фи» собаководы не высказали мне?
– Такие замечания во время дрессировок, не только раздражают кинологов, но и отвлекают собак. Вот и стало это поводом для недовольства у наших экспертов. Когда стало известно, что Ваш муж будет проводить собеседования, я попросил подчинённых не говорить ему об этих излишних комментариях Рыжика. Не хотел, чтобы Вы поругались с супругом. Полностью отговорить их от жалоб не удалось, потому что они решили, что обращаться с претензиями к Вам – бесполезно…
– Это почему же? – приподняла я бровь.
– Потому что… – он запнулся, но всё же продолжил, – всем и так понятно, что он Ваш… фаворит, и что Вы не станете ничего с этим делать.
– С чего такие домыслы среди персонала? – голос мой стал холоднее. – Уж не Вы ли разносите сплетни?
– Госпожа, – спокойно ответил он, – ещё в самом начале моей работы в центре, когда бывший старший кинолог распространял слухи о Вас и чиновнике, я говорил Вам, что я человек служивый и не люблю держать грязь ни во рту, ни в ушах. Меня не интересуют слухи и наговоры.
– Простите, – сказала я и обхватила голову руками, внезапно осознавая, что срываюсь на него столь же несправедливо, как полковник недавно срывался на мне.
Мужчина выдержал паузу и мягко продолжил:
– Просто это заметно, госпожа. По его поведению. По ощущению вседозволенности, право на которую он напрямую связывает с Вами. По комментариям о том, что он Ваш главный помощник, едва ли не заместитель. Поймите, наедине с Вами он, вероятно, совсем другой. Но там, на поле, для нас Рыжик – зазнавшийся юнец, который своим присутствием и критикой портит людям кровь.
– Юнец. Вот именно, инструктор–кинолог! Любопытный и несмышлённый юнец. Но я запрещу ему появляться на тренировочном поле и раздражать наших, не менее зазнавшихся, экспертов. Тем более что благодаря их жалобам куратор центра уже урезал моего секретаря в рабочих задачах.
Собаковод опечаленно поджал губы, но явно обрадовался этому факту. Я некоторое время молча смотрела на него, чувствуя, как раздражение, накопившееся за этот день без передышки, медленно оседает, и затем вновь заговорила:
– Я задержала Вас по другому вопросу. За неделю до начала декабря я получу письменное разрешение на руководство оперативной группой, в которую войдёте Вы и техник от министерства.
– Снова служба? – оживился он, и в голосе его прозвучал искренний интерес.
– Именно, – подтвердила я. – В первый понедельник зимы нам предстоит командировка в другую часть страны. Там Вы с лучшим нюхачом нашего учреждения должны будете обнаружить склад, на который поступает определённый товар.
– Образец будет? – деловито уточнил собаковод.
– Будет, но к сожалению, поздновато. Декабрь уже не за горами. Подготовьте заранее несколько ищеек для одорологической работы особой важности. Детали дела я скрою раскрою.
– С удовольствием исполню Ваш приказ, – отчеканил инструктор и оставил меня наедине с самой собой.
Глава 47. Купить можно всё
Задолго после официального окончания рабочего дня, когда здание центра уже погрузилось в тишину, а усталость со стрессом, накопленные за день, давили на виски, в приёмную вернулся Рыжик. Я поняла это по хлёсткой матерщине, которую парень обрушил на полковника с особым яростным надрывом, который появляется у тех, кого унизили, но кто не вправе ответить обидчику.
Тихонько приоткрыв дверь кабинета, я посмотрела на него.
Рыжик стоял посреди помещения и злобно отряхивался от налипшей к костюму земли. На ткани остались разводы от грязи, тёмные пятна и пыль – костюм был вконец перепачкан. От самого парнишки несло соляркой и потом. Этот запах ударил мне в нос, и я невольно закашляла, а он обернулся.
– Ты что, ещё домой не ушла? – спросил любовник раздражённым тоном.
– День был тяжёлым, и я не все рабочие дела успела сделать в срок. Поэтому и задержалась…
– Твой придурковатый муженёк уже уехал. Я видел его, проходящего к стоянке мимо вольеров, которые он заставил меня мыть!
Последние слова он выкрикнул остервенело, и в этом крике было столько злобы, что мне стало как–то не по себе. Было ясно, что Рыжик злился не только на мужа, но и на меня, на весь этот центр, на саму ситуацию, в которой чувствовал себя бесправным.
