Это курьер продукты привозил, – ответила я, помешивая половником куриный бульон с овощами и вермешелью. – Я заказала еду, чтобы ты до получки голодным не сидел. И ещё приготовлю тебе курочку на пару дней – домашнюю, вкусную и сытную.
Рыжик кичливо усмехнулся:
– Это я тебя так хорошо вчера натрахал, что ты всё–таки решила побыть хозяйкой в этом доме?
Его комментарии – грубые и пахабные – иногда резали слух и задевали меня, но я упрямо списывала их на возраст, на модную у молодёжи манеру говорить, на браваду, за которой якобы не было злого умысла.
– Дело не в сексе, милый, – спокойно ответила я. – А в женской натуре: заботливой, угодливой и…
– …материнской, – перебил он меня.
– Я хотела сказать – любящей, – с грустью поправила я парня и почувствовала, как внутри что–то болезненно сжалось, ибо его слова, точно соль, попали в открытую рану.
– Ладно, – отмахнулся Рыжик. – Доваривай свою кутерьму, а я умоюсь и оденусь. А потом… украду тебя кое–куда.
– Куда? – улыбнулась я, сознательно игнорируя его пренебрежительный тон, отсутствие благодарности и то, как словесно он обесценил мою заботу, выраженную в еде, покупках, деньгах и времени, потраченной на всё это. А промолчала я потому, что не хотела начинать утро со ссор и обид.
– В место, где взрослые ведут себя как дети.
– Опять батутный парк?
– Нет. Туда, где страх и восторг сливаются воедино. Поверь, это будет незабываемо.
– Страх? – смутилась я, заранее струсив. – Мне уже страшно.
– Тебе и ночью было страшно, – подошёл он ближе, внимательно вглядываясь мне в глаза и чуть приподняв густые брови. – Но ты же доверилась мне, перешагнула через то, что сама же считала недопустимым. И что в итоге? Получила оргазм. Вот и дальше позволяй мне вести – и просто наслаждайся результатом. В жизни нет настоящих табу – есть только твои личные установки: неправильные, ограничивающие, женские. Но теперь рядом с тобой мужчина, который всё расставит по местам и сотрёт все ненужные грани у тебя в голове.
Я усмехнулась, но внутри что–то тревожно дрогнуло от его последней фразы. Такое чувство, лейтенант, будто прошлой ночью я приоткрыла дверь во мглу, из которой выползла опасность, и теперь она была готова затянуть меня в свою страшную и тёмную обитель.
Позавтракав, мы собрались и отправились в путь, в загадочное место, выбранное Рыжиком. Когда машина остановилась, я поняла – он привёз меня в парк развлечений. Передо мной раскинулось пространство с высоченными горками, металлическими конструкциями и каруселями. Я знала это место – летом там было не проехать из–за наплыва туристов и родителей с детьми. Удивительно, что и поздней осенью людей было немало. На фоне серого низкого неба аттракционы выглядели ярче, музыка звучала веселее, а запах карамели и горячих вафель ощущался особенно аппетитно.
– Ну что? – сказал Рыжик, глядя на меня с откровенным удовольствием. – Ты готова?
– Не совсем, – честно ответила я. – Я никогда не каталась на таких вот штуках. И выглядят они… пугающе.
Мой взгляд упёрся в высокий металлический столб – аттракцион свободного падения. Узкая башня взмывала вверх, а на её вершине люди, пристёгнутые в креслах, на мгновение замирали, будто зависали между небом и землёй, прежде чем их с оглушающей скоростью сбрасывало вниз. Кресла падали почти отвесно, тормозя лишь у самой земли, и этот рывок сопровождался жуткими криками.
– Им весело! – заметил Рыжик мой взгляд. – Весело и страшно одновременно – в этом и кайф! Но мы начнём с самого классного – с американских горок.
Он указал на конструкцию высотой с девятиэтажный дом: переплетение металлических рельс, мёртвые петли, резкие подъёмы и почти вертикальные спуски. Вагоны стремительно взлетали вверх, на секунду зависали, а потом срывались вниз, переворачиваясь, и оттуда доносились визги, в которых трудно было различить, где страх, а где восторг, о которых любовник мне твердил.
– Вся моя судьба – такой вот аттракцион, – качнула я головой в сторону горок. – Мне хватает адреналина по жизни. Так что – нет! Даже не мечтай!
– Поздно. Мы уже приехали. Ты обязана это попробовать.
– Я вообще–то взрослая женщина, если ты забыл. У меня давление может подскочить или инфаркт случиться.
– Ой, перестань. Батуты ты тоже боялась. Всё, пошли!
Рыжик вышел из машины, и мне ничего не оставалось, как пойти за ним следом.
Моя бывшая начальница сделала паузу в своём рассказе, помогая мне собрать посуду в сумку. Время близилось к полночи, и даже отопитель уже не справлялся с морозом и порывами ветра, напористо бившими по полотнищам палатки. Я не хотел, чтобы майор замёрзла, и предложила ей вернуться в квартиру.
– Вы правда не могли ему отказать? – спросила я прямо, пока мы были заняты сборами. – Ни в сексе, ни в быту, ни в развлечениях, ни в работе?
Майор помолчала, а потом кивнула:
– Да. Не могла. Я была влюблена в своего секретаря, а любовь, как известно, зла. Я чувствовала себя ущемлённой из–за разницы в возрасте и постоянно пыталась это компенсировать. Мне хотелось, чтобы ему со мной было легко, весело, комфортно и хорошо. У женщин, которые вступают в отношения с молодыми любовниками, часто встречается один и тот же механизм: нужда доказать свою ценность, не быть «старшей», «больной», «усталой», желание удовлетворить, угодить, подстроиться. Не у всех, лишь у тех – чей любовник не забывает напоминать о своём возрастном превосходстве путём саркастических колкостей и «шуточного» пренебрежения.
Она сделала паузу и продолжила уже тише:
– К тому же полковник годами взращивал во мне ощущение, что я должна быть ниже: второй, подчинённой, той, кто слушает мужчину и не перечит ему. Формально, как начальница, я была сильной, самостоятельной, могла возразить, поставить на место, отстоять себя. Но подсознательно, на личном фронте, – подчинялась. Это подчинение родом из страха. Неосознанного. Страха столкнуться с агрессией – физической или словесной. А с Рыжиком – ещё и вызвать обиду или потерять. Поэтому я уступала. Иногда, даже раньше, чем он вообще успевал надавить. И именно так незаметно для себя я отдала ему руль управления. Не потому, что была слабой или глупой, а потому, что слишком привыкла быть удобной.
Мы спустились вниз в мою квартиру и, сбросив обувь и верхнюю одежду, уселись на тёплой кухне за чашечкой согревающего чая. Бывшая начальница, снова продолжила рассказ:
Как я и сказала, деваться было некуда. Помимо того, что я дала согласие на вход в парк развлечений, оплата билетов также легла на меня, ведь у Рыжика не хватало денег даже на еду. Эта трата была для меня совершенно лишней: наличными я уже оплатила доставку еды, и билеты пришлось покупать по карте, а значит, эти расходы автоматически попадали под контроль моего мужа, и я уже продумывала, что ему скажу.
Стоя в очереди на американские горки, я ощущала, как внутри поднималась волна напряжения. Одна часть меня хотела развернуться и уйти, а другая – упрямо требовала удовлетворить собственное любопытство – ведь таким сумасбродством я ранее ещё не занималась. Схожее чувство охватывало меня когда–то на батутах, куда этот юный весельчак затащил меня в самом начале нашего романа, и я решила остаться, как и тогда.
Когда мы сели в вагон, я прижалась к Рыжику, стараясь растворить в его тепле свой страх.
– Если я умру, – сказала я сквозь нервный смех, – ты будешь виноват.
– Не накручивай себя и сбрось уже зажимы. Я буду рядом, как и тогда, на батутах. И ты не умрёшь, – сказал кавалер, обнимая меня ещё крепче. – Но запомнишь.
Подъём был медленным и мучительным. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его удары в ушах. Люди внизу постепенно превращались в крошечных муравьёв, а город – в игрушечную декорацию. На самом пике вагон на секунду замер, и я зажмурилась, тяжело задышав от накатившего панического страха, – и именно в этот момент мы сорвались вниз с бешеной скоростью, сразу же влетая в крутую петлю. Мир перевернулся – в прямом и переносном смысле слова. Это было одновременно пугающе и захватывающе. Крик вырвался сам собой: от потери контроля над скоростью и ощущением гравитации, и от чистого и дикого восторга. Ветер бил в лицо, тело не слушалось, а страх постепенно сменялся возбуждением. Я снова чувствовала себя живой, юной и беззаботной, как тогда, на батутах.
Когда всё закончилось, я сидела, оглушённая, с бешено колотящимся сердцем и широкой, совершенно неприличной улыбкой.
– Ну? – спросил Рыжик, сияя. – Как?
Я не сразу смогла ответить, просто шумно выдохнула, переводя дух.
– Давай ещё раз! – наконец сказала я с азартом, которого от себя никак не ожидала.
Мы вновь прокатились на горках, и, опьянённая ощущениями, я уже не хотела уходить из парка.
– Пойдём, посмотрим, что здесь ещё есть интересного, – попросила я, обращаясь к своему рыжему любовнику.
– Тогда давай испробуем всё, а потом купим сладкую вату, как в детстве, – предложил он.
Я улыбнулась, смутно представляя её вкус и слегка стесняясь самой идеи попробовать что–то настолько детское. Но настроение было удивительно лёгким, и мне отчаянно хотелось наверстать всё то, чего в моём детстве попросту не было.
Мы двигались от аттракциона к аттракциону, словно у нас был безлимит на детство, за который, впрочем, щедро платила я. В тот момент это казалось неважным: хотелось просто наслаждаться жизнью и ощущением Рыжика рядом. Он не отходил ни на шаг – подталкивал, поддразнивал, хватал меня за талию, крепко целовал, не давая ни на секунду вернуться в привычное состояние взрослого контроля и ответственности.
Чуть позже мы ступили в павильон кривых зеркал. Уже через минуту я смеялась так, что Рыжику пришлось послужить мне подушкой, в которую я утыкалась от смеха. Наши отражения вытягивались, сжимались, искажались до полной неузнаваемости: в одном зеркале я казалась нелепо длинной и худой, в другом – круглой и приземистой. Мы вышли оттуда всё ещё смеясь, и юноша тут же повёл меня дальше – в тёмный лабиринт с внезапными вспышками света, где я пару раз вскрикнула и инстинктивно вцепилась ему в руку, чем вызвала довольный, мальчишеский хохот.
Остановившись у яркой тележки, возле которой клубился розовый туман, мы купили сладкую вату, пахнувшую жжёным сахаром и беззаботным праздником. Я смотрела на воздушное облачко с восторгом и любопытством, которые пыталась скрыть, словно это детское счастье было мне не по статусу. В детстве я была лишена этой простой радости, и сейчас мне до радостного визга хотелось её попробовать.
Я осторожно отщипнула кусочек, но он растаял ещё до того, как я успела поднести его ко рту – прямо у меня в пальцах. Тогда я поднесла вату к губам и коснулась её языком, почувствовав приторную сладость и тонкий карамельный привкус. Приятно ошеломлённая, я попробовала ещё раз, уже смелее, и снова – никакой плотности и сопротивления, словно ешь не еду, а подслащённый воздух, наполненный тем детством, которого, по ощущениям, у тебя никогда не было.
Я искренне улыбнулась. Внутри что–то мягко раскрылось, снимая зажимы, словно выдавая разрешение: можно. Можно быть нелепой и пачкать губы сахаром, можно не думать о том, как это выглядит со стороны, можно просто быть счастливой. Взглянув на Рыжика, я почувствовала благодарность – за ночь, за этот день, за то, что он снова напомнил мне, каково это – чувствовать вкус жизни.
Под вечер мы заметили тир. Я бы легко прошла мимо: такие развлечения всегда казались мне шумными и пустяковыми. Но Рыжик вдруг остановился, внимательно разглядывая все призы, развешанные над стойкой.
– Оплатишь последнюю развлекуху? А я тебе игрушку выиграю, – спросил он, наивно заглядывая мне в глаза.
Я усмехнулась и просто достала карту, понимая, что ещё один билет не сделает меня банкротом и всё равно не избавит от допроса полковника.
Мужчина за прилавком протянул моему кавалеру пневматическое ружьё, и тот взял его уверенно, крепко, по–мужски. В нём исчезла привычная лёгкость: движения стали собранными, а взгляд – жёстким и сфокусированным. Он прицелился, выдохнул и сделал несколько выстрелов, сбивая мишени одну за другой.
– Пробьёте ещё одну мишень – и мягкий мишка Ваш, – прокомментировал продавец.
– Пусть женщина тоже постреляет. Она у меня в армии была одной из лучших, правда? – наклонился Рыжик ко мне. – Может, сама себе игрушку и выиграешь? – произнёс он с ревнивым сарказмом, словно я соревновалась с его мужскими навыками за право быть лучшим стрелком.
Я взяла ружьё, встала на линию и прицелилась. Меня накрыло знакомое спокойное сосредоточение, когда все мышцы, слух и зрение подчиняются цели, ветру, прищуру и дистанции. Я стреляла ровно и точно, не промахнувшись ни разу, но на одном из выстрелов намеренно поторопилась, позволив пуле уйти в сторону, и тихо рассмеялась:
– Мужчины стреляют лучше. Тут всё не так–то просто.
Рыжик заметно расслабился, удовлетворённо хмыкнул и добавил ещё один точный выстрел, после чего счёт оказался в его пользу ровно настолько, чтобы он почувствовал себя победителем. Продавец снял с верхнего крючка приз и протянул мне мягкую игрушку – нелепо милого мишку со слегка перекошенной мордой, удивительно мягкого и доброго, совершенно не вписывающегося в мою жёсткую, взрослую жизнь.
Мы направлялись к выходу, и рыжий любовник смотрел на меня, прижимающую игрушку к груди, с мужской самодовольной уверенностью во взгляде: он вёл, выигрывал и дарил. Я же молчала, довольная тем, что доставила ему удовольствие, прекрасно понимая, что без труда могла бы сбить все мишени подряд. Но взрослый опыт подсказывал мне, что иногда подпитать чужое самолюбие гораздо выгоднее, чем настаивать на собственном превосходстве.
Дома я уложила мишку в свою кровать, рядом с подушкой, сохранив его как напоминание о радостном дне, в благодарность за который уже на следующее утро Рыжик получил персональный компьютер в свою приёмную.
Понедельник встретил меня привычной суетой: звонками, отчётами, клиентами с вопросами и ожиданиями. Делая вид, что внимательно слушаю скучный еженедельный доклад, я мысленно возвращалась в парк развлечений, туда, где мне было весело с юным любовником. Иронично, но в тот день он больше не казался мне опасностью, выползшей из–за двери. Напротив – я воспринимала Рыжика как свою музу: его лёгкое отношение к жизни заряжало меня оптимизмом. Разумеется, в разумных пределах. В отличие от беззаботного юнца, я прекрасно понимала, что деньги приносит только труд, а не праздное существование, и что за каждой радостью неизбежно следует горечь – всю жизнь мы платим чем–то за что–то. И всё же он дарил мне новые впечатления, вдохновение и раскрепощённость, словно открывая глаза на простую истину: не все тяготы судьбы стоит воспринимать с мрачной серьёзностью. Рядом с ним я переставала взвешивать каждое слово и каждое действие, позволяла себе смеяться громче, желать сильнее и хотеть проще. Он делился со мной своей молодостью, своим острым вкусом к жизни, и мне хотелось идти за этим ощущением дальше, не анализируя возможные последствия.
Рыжик кичливо усмехнулся:
– Это я тебя так хорошо вчера натрахал, что ты всё–таки решила побыть хозяйкой в этом доме?
Его комментарии – грубые и пахабные – иногда резали слух и задевали меня, но я упрямо списывала их на возраст, на модную у молодёжи манеру говорить, на браваду, за которой якобы не было злого умысла.
– Дело не в сексе, милый, – спокойно ответила я. – А в женской натуре: заботливой, угодливой и…
– …материнской, – перебил он меня.
– Я хотела сказать – любящей, – с грустью поправила я парня и почувствовала, как внутри что–то болезненно сжалось, ибо его слова, точно соль, попали в открытую рану.
– Ладно, – отмахнулся Рыжик. – Доваривай свою кутерьму, а я умоюсь и оденусь. А потом… украду тебя кое–куда.
– Куда? – улыбнулась я, сознательно игнорируя его пренебрежительный тон, отсутствие благодарности и то, как словесно он обесценил мою заботу, выраженную в еде, покупках, деньгах и времени, потраченной на всё это. А промолчала я потому, что не хотела начинать утро со ссор и обид.
– В место, где взрослые ведут себя как дети.
– Опять батутный парк?
– Нет. Туда, где страх и восторг сливаются воедино. Поверь, это будет незабываемо.
– Страх? – смутилась я, заранее струсив. – Мне уже страшно.
– Тебе и ночью было страшно, – подошёл он ближе, внимательно вглядываясь мне в глаза и чуть приподняв густые брови. – Но ты же доверилась мне, перешагнула через то, что сама же считала недопустимым. И что в итоге? Получила оргазм. Вот и дальше позволяй мне вести – и просто наслаждайся результатом. В жизни нет настоящих табу – есть только твои личные установки: неправильные, ограничивающие, женские. Но теперь рядом с тобой мужчина, который всё расставит по местам и сотрёт все ненужные грани у тебя в голове.
Я усмехнулась, но внутри что–то тревожно дрогнуло от его последней фразы. Такое чувство, лейтенант, будто прошлой ночью я приоткрыла дверь во мглу, из которой выползла опасность, и теперь она была готова затянуть меня в свою страшную и тёмную обитель.
Позавтракав, мы собрались и отправились в путь, в загадочное место, выбранное Рыжиком. Когда машина остановилась, я поняла – он привёз меня в парк развлечений. Передо мной раскинулось пространство с высоченными горками, металлическими конструкциями и каруселями. Я знала это место – летом там было не проехать из–за наплыва туристов и родителей с детьми. Удивительно, что и поздней осенью людей было немало. На фоне серого низкого неба аттракционы выглядели ярче, музыка звучала веселее, а запах карамели и горячих вафель ощущался особенно аппетитно.
– Ну что? – сказал Рыжик, глядя на меня с откровенным удовольствием. – Ты готова?
– Не совсем, – честно ответила я. – Я никогда не каталась на таких вот штуках. И выглядят они… пугающе.
Мой взгляд упёрся в высокий металлический столб – аттракцион свободного падения. Узкая башня взмывала вверх, а на её вершине люди, пристёгнутые в креслах, на мгновение замирали, будто зависали между небом и землёй, прежде чем их с оглушающей скоростью сбрасывало вниз. Кресла падали почти отвесно, тормозя лишь у самой земли, и этот рывок сопровождался жуткими криками.
– Им весело! – заметил Рыжик мой взгляд. – Весело и страшно одновременно – в этом и кайф! Но мы начнём с самого классного – с американских горок.
Он указал на конструкцию высотой с девятиэтажный дом: переплетение металлических рельс, мёртвые петли, резкие подъёмы и почти вертикальные спуски. Вагоны стремительно взлетали вверх, на секунду зависали, а потом срывались вниз, переворачиваясь, и оттуда доносились визги, в которых трудно было различить, где страх, а где восторг, о которых любовник мне твердил.
– Вся моя судьба – такой вот аттракцион, – качнула я головой в сторону горок. – Мне хватает адреналина по жизни. Так что – нет! Даже не мечтай!
– Поздно. Мы уже приехали. Ты обязана это попробовать.
– Я вообще–то взрослая женщина, если ты забыл. У меня давление может подскочить или инфаркт случиться.
– Ой, перестань. Батуты ты тоже боялась. Всё, пошли!
Рыжик вышел из машины, и мне ничего не оставалось, как пойти за ним следом.
Моя бывшая начальница сделала паузу в своём рассказе, помогая мне собрать посуду в сумку. Время близилось к полночи, и даже отопитель уже не справлялся с морозом и порывами ветра, напористо бившими по полотнищам палатки. Я не хотел, чтобы майор замёрзла, и предложила ей вернуться в квартиру.
– Вы правда не могли ему отказать? – спросила я прямо, пока мы были заняты сборами. – Ни в сексе, ни в быту, ни в развлечениях, ни в работе?
Майор помолчала, а потом кивнула:
– Да. Не могла. Я была влюблена в своего секретаря, а любовь, как известно, зла. Я чувствовала себя ущемлённой из–за разницы в возрасте и постоянно пыталась это компенсировать. Мне хотелось, чтобы ему со мной было легко, весело, комфортно и хорошо. У женщин, которые вступают в отношения с молодыми любовниками, часто встречается один и тот же механизм: нужда доказать свою ценность, не быть «старшей», «больной», «усталой», желание удовлетворить, угодить, подстроиться. Не у всех, лишь у тех – чей любовник не забывает напоминать о своём возрастном превосходстве путём саркастических колкостей и «шуточного» пренебрежения.
Она сделала паузу и продолжила уже тише:
– К тому же полковник годами взращивал во мне ощущение, что я должна быть ниже: второй, подчинённой, той, кто слушает мужчину и не перечит ему. Формально, как начальница, я была сильной, самостоятельной, могла возразить, поставить на место, отстоять себя. Но подсознательно, на личном фронте, – подчинялась. Это подчинение родом из страха. Неосознанного. Страха столкнуться с агрессией – физической или словесной. А с Рыжиком – ещё и вызвать обиду или потерять. Поэтому я уступала. Иногда, даже раньше, чем он вообще успевал надавить. И именно так незаметно для себя я отдала ему руль управления. Не потому, что была слабой или глупой, а потому, что слишком привыкла быть удобной.
Мы спустились вниз в мою квартиру и, сбросив обувь и верхнюю одежду, уселись на тёплой кухне за чашечкой согревающего чая. Бывшая начальница, снова продолжила рассказ:
Как я и сказала, деваться было некуда. Помимо того, что я дала согласие на вход в парк развлечений, оплата билетов также легла на меня, ведь у Рыжика не хватало денег даже на еду. Эта трата была для меня совершенно лишней: наличными я уже оплатила доставку еды, и билеты пришлось покупать по карте, а значит, эти расходы автоматически попадали под контроль моего мужа, и я уже продумывала, что ему скажу.
Стоя в очереди на американские горки, я ощущала, как внутри поднималась волна напряжения. Одна часть меня хотела развернуться и уйти, а другая – упрямо требовала удовлетворить собственное любопытство – ведь таким сумасбродством я ранее ещё не занималась. Схожее чувство охватывало меня когда–то на батутах, куда этот юный весельчак затащил меня в самом начале нашего романа, и я решила остаться, как и тогда.
Когда мы сели в вагон, я прижалась к Рыжику, стараясь растворить в его тепле свой страх.
– Если я умру, – сказала я сквозь нервный смех, – ты будешь виноват.
– Не накручивай себя и сбрось уже зажимы. Я буду рядом, как и тогда, на батутах. И ты не умрёшь, – сказал кавалер, обнимая меня ещё крепче. – Но запомнишь.
Подъём был медленным и мучительным. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его удары в ушах. Люди внизу постепенно превращались в крошечных муравьёв, а город – в игрушечную декорацию. На самом пике вагон на секунду замер, и я зажмурилась, тяжело задышав от накатившего панического страха, – и именно в этот момент мы сорвались вниз с бешеной скоростью, сразу же влетая в крутую петлю. Мир перевернулся – в прямом и переносном смысле слова. Это было одновременно пугающе и захватывающе. Крик вырвался сам собой: от потери контроля над скоростью и ощущением гравитации, и от чистого и дикого восторга. Ветер бил в лицо, тело не слушалось, а страх постепенно сменялся возбуждением. Я снова чувствовала себя живой, юной и беззаботной, как тогда, на батутах.
Когда всё закончилось, я сидела, оглушённая, с бешено колотящимся сердцем и широкой, совершенно неприличной улыбкой.
– Ну? – спросил Рыжик, сияя. – Как?
Я не сразу смогла ответить, просто шумно выдохнула, переводя дух.
– Давай ещё раз! – наконец сказала я с азартом, которого от себя никак не ожидала.
Мы вновь прокатились на горках, и, опьянённая ощущениями, я уже не хотела уходить из парка.
– Пойдём, посмотрим, что здесь ещё есть интересного, – попросила я, обращаясь к своему рыжему любовнику.
– Тогда давай испробуем всё, а потом купим сладкую вату, как в детстве, – предложил он.
Я улыбнулась, смутно представляя её вкус и слегка стесняясь самой идеи попробовать что–то настолько детское. Но настроение было удивительно лёгким, и мне отчаянно хотелось наверстать всё то, чего в моём детстве попросту не было.
Мы двигались от аттракциона к аттракциону, словно у нас был безлимит на детство, за который, впрочем, щедро платила я. В тот момент это казалось неважным: хотелось просто наслаждаться жизнью и ощущением Рыжика рядом. Он не отходил ни на шаг – подталкивал, поддразнивал, хватал меня за талию, крепко целовал, не давая ни на секунду вернуться в привычное состояние взрослого контроля и ответственности.
Чуть позже мы ступили в павильон кривых зеркал. Уже через минуту я смеялась так, что Рыжику пришлось послужить мне подушкой, в которую я утыкалась от смеха. Наши отражения вытягивались, сжимались, искажались до полной неузнаваемости: в одном зеркале я казалась нелепо длинной и худой, в другом – круглой и приземистой. Мы вышли оттуда всё ещё смеясь, и юноша тут же повёл меня дальше – в тёмный лабиринт с внезапными вспышками света, где я пару раз вскрикнула и инстинктивно вцепилась ему в руку, чем вызвала довольный, мальчишеский хохот.
Остановившись у яркой тележки, возле которой клубился розовый туман, мы купили сладкую вату, пахнувшую жжёным сахаром и беззаботным праздником. Я смотрела на воздушное облачко с восторгом и любопытством, которые пыталась скрыть, словно это детское счастье было мне не по статусу. В детстве я была лишена этой простой радости, и сейчас мне до радостного визга хотелось её попробовать.
Я осторожно отщипнула кусочек, но он растаял ещё до того, как я успела поднести его ко рту – прямо у меня в пальцах. Тогда я поднесла вату к губам и коснулась её языком, почувствовав приторную сладость и тонкий карамельный привкус. Приятно ошеломлённая, я попробовала ещё раз, уже смелее, и снова – никакой плотности и сопротивления, словно ешь не еду, а подслащённый воздух, наполненный тем детством, которого, по ощущениям, у тебя никогда не было.
Я искренне улыбнулась. Внутри что–то мягко раскрылось, снимая зажимы, словно выдавая разрешение: можно. Можно быть нелепой и пачкать губы сахаром, можно не думать о том, как это выглядит со стороны, можно просто быть счастливой. Взглянув на Рыжика, я почувствовала благодарность – за ночь, за этот день, за то, что он снова напомнил мне, каково это – чувствовать вкус жизни.
Под вечер мы заметили тир. Я бы легко прошла мимо: такие развлечения всегда казались мне шумными и пустяковыми. Но Рыжик вдруг остановился, внимательно разглядывая все призы, развешанные над стойкой.
– Оплатишь последнюю развлекуху? А я тебе игрушку выиграю, – спросил он, наивно заглядывая мне в глаза.
Я усмехнулась и просто достала карту, понимая, что ещё один билет не сделает меня банкротом и всё равно не избавит от допроса полковника.
Мужчина за прилавком протянул моему кавалеру пневматическое ружьё, и тот взял его уверенно, крепко, по–мужски. В нём исчезла привычная лёгкость: движения стали собранными, а взгляд – жёстким и сфокусированным. Он прицелился, выдохнул и сделал несколько выстрелов, сбивая мишени одну за другой.
– Пробьёте ещё одну мишень – и мягкий мишка Ваш, – прокомментировал продавец.
– Пусть женщина тоже постреляет. Она у меня в армии была одной из лучших, правда? – наклонился Рыжик ко мне. – Может, сама себе игрушку и выиграешь? – произнёс он с ревнивым сарказмом, словно я соревновалась с его мужскими навыками за право быть лучшим стрелком.
Я взяла ружьё, встала на линию и прицелилась. Меня накрыло знакомое спокойное сосредоточение, когда все мышцы, слух и зрение подчиняются цели, ветру, прищуру и дистанции. Я стреляла ровно и точно, не промахнувшись ни разу, но на одном из выстрелов намеренно поторопилась, позволив пуле уйти в сторону, и тихо рассмеялась:
– Мужчины стреляют лучше. Тут всё не так–то просто.
Рыжик заметно расслабился, удовлетворённо хмыкнул и добавил ещё один точный выстрел, после чего счёт оказался в его пользу ровно настолько, чтобы он почувствовал себя победителем. Продавец снял с верхнего крючка приз и протянул мне мягкую игрушку – нелепо милого мишку со слегка перекошенной мордой, удивительно мягкого и доброго, совершенно не вписывающегося в мою жёсткую, взрослую жизнь.
Мы направлялись к выходу, и рыжий любовник смотрел на меня, прижимающую игрушку к груди, с мужской самодовольной уверенностью во взгляде: он вёл, выигрывал и дарил. Я же молчала, довольная тем, что доставила ему удовольствие, прекрасно понимая, что без труда могла бы сбить все мишени подряд. Но взрослый опыт подсказывал мне, что иногда подпитать чужое самолюбие гораздо выгоднее, чем настаивать на собственном превосходстве.
Дома я уложила мишку в свою кровать, рядом с подушкой, сохранив его как напоминание о радостном дне, в благодарность за который уже на следующее утро Рыжик получил персональный компьютер в свою приёмную.
Понедельник встретил меня привычной суетой: звонками, отчётами, клиентами с вопросами и ожиданиями. Делая вид, что внимательно слушаю скучный еженедельный доклад, я мысленно возвращалась в парк развлечений, туда, где мне было весело с юным любовником. Иронично, но в тот день он больше не казался мне опасностью, выползшей из–за двери. Напротив – я воспринимала Рыжика как свою музу: его лёгкое отношение к жизни заряжало меня оптимизмом. Разумеется, в разумных пределах. В отличие от беззаботного юнца, я прекрасно понимала, что деньги приносит только труд, а не праздное существование, и что за каждой радостью неизбежно следует горечь – всю жизнь мы платим чем–то за что–то. И всё же он дарил мне новые впечатления, вдохновение и раскрепощённость, словно открывая глаза на простую истину: не все тяготы судьбы стоит воспринимать с мрачной серьёзностью. Рядом с ним я переставала взвешивать каждое слово и каждое действие, позволяла себе смеяться громче, желать сильнее и хотеть проще. Он делился со мной своей молодостью, своим острым вкусом к жизни, и мне хотелось идти за этим ощущением дальше, не анализируя возможные последствия.
