– Ещё дать? – грубо встряхнул меня муж. – Я тебя спрашиваю: ещё налупить или успокоишься?
Я отчаянно замотала головой. Он разжал пальцы, и моя рука безвольно упала.
– Не забывай, что ты подписала соглашение, – холодно добавил он. – Выйдешь за эту дверь – до гроба расплачиваться будешь. Сначала со мной, потом с моим сыном. И о карьере в военизированных структурах можешь забыть.
– Как же я тебя ненавижу… – выдавила я сквозь стиснутые зубы.
– Будешь терпеть, как миленькая! Ты мне тоже осточертела со своими выходками. Вечно вляпаешься в беду, а я, презренный тобой, – вытаскиваю тебя, и терплю это всё.
– Если бы ты был хоть немного добрее и менее взыскателен ко мне, наш брак мог бы сложиться иначе…
– У нас прекрасный, крепкий брак, – отрезал полковник. – Так было, есть и будет. Сложности в отношениях бывают у всех. Это пройдёт! А теперь ты исполнишь мой приказ, как и положено жене: накормишь мужа горячим ужином. Марш на кухню!
Глава 40. Цена спокойствия
Пока я разогревала супругу ужин, вопросы, возникшие в магазине сотовой связи, не покидали моей головы. Привязанность и потакание Рыжику, которые я всё чаще замечала за собой, серьёзно настораживали меня после его последней вспышки гнева в спорт–баре и грубого секса со мной. Я не хотела второго полковника, только моложе. Как я уже призналась рыжему сторожу, моя душа искала тепла, доброты, любви и… ребёнка. И хоть мне нравились мужчины сильные, с высокой самооценкой, решительные и способные, где надо, поставить и женщину, и общество на место, я не желала агрессии, яростных выпадов, насилия и постоянных скандалов в своей жизни – я бежала от этого и надеялась, что не по кругу. Ещё, как я уже говорила тебе, лейтенант, я не терплю обидчивых мужчин. У Рыжика это свойство я списывала на молодость, вот только проявлял он его слишком часто, и оно больше смахивало на черту характера.
С другой стороны, мне было весело с этим парнем, и большую часть времени я ощущала счастье рядом с ним. Да и надежда зачать ребёнка никуда не делась! Навершивать дитё на Рыжика я не собиралась, а вот забеременеть от такого породистого кобеля – красивого, высокого, статного, отлично сложённого и мужественного – была вовсе не против. Так что эти два фактора сыграли главную роль в моём решении дать ему ещё один шанс показать, что умеет держать себя в руках. Тем не менее, малоприятный осадок после спорт–бара всё–таки остался.
Перемыв грязную посуду после ужина, я ушла в спальню, оставив супруга смотреть телевизор в гостиной. Распаковав телефон, я написала сторожу своё первое текстовое сообщение – без особого энтузиазма, скорее, чтобы проверить, как работает связь:
«Привет! Вот я и купила мобильный!»
В ответ пришло: «Ура! Теперь мы всегда с тобой вместе!».
Эти слова внезапно меня напугали, а не обрадовали. «Хочу ли я связывать жизнь с ещё одним потенциальным тираном? Сможет ли он исправиться?» – задалась я вопросами. Ответ пришёл сам собой: «Если продолжит вести себя враждебно, то отношениям – конец!» Я понимала, что сторож молод, и чрезмерная вспыльчивость могла быть вызвана гормонами, присущими юности, а потому надеялась, что после нашего разговора в съёмной квартире он образумится и ради меня поумерит свой пыл.
В этот момент дверь в спальню распахнулась, и я наспех сунула телефон под одеяло, не успев удалить смс и боясь, что муж, заинтересовавшись новой техникой, сразу же обнаружит их.
Полковник сел на кровать у моих ног и, положив мои щиколотки себе на колени, стал бережно массировать ступни.
– Прости, что ударил, – внезапно промолвил он, но я промолчала, уставшая от агрессии, окружавшей меня.
– Я люблю тебя, заинька, спокойной, но крепкой любовью, – посмотрел супруг мне в глаза. – И терять не хочу! А потому и среагировал болезненно.
– Полковник, я давно уже твоя привычка, а не любовь!
– Много ты понимаешь, дурочка! – захихикал он, продолжая приятно мять мои ступни крепкими сильными руками.
– Чего ты хочешь? Зачем пришёл?
– Сказать о любви и что раскаиваюсь за оплеуху.
– Твои извинения и признания приняты к сведению.
Муж молча переложил мои ножки обратно на постель и покинул комнату. Обняв подушку, я сильно заплакала. Ты даже не представляешь, что творилось у меня в душе, лейтенант. Мне было невероятно жаль наш распадавшийся брак – брак, в который я вступила по настоящей любви, которую, несмотря на тиранию супруга, пронесла через всю свою сознательную жизнь. Я посмотрела на нас со стороны: у него была любовница, у меня – любовник; он контролировал и мучал меня, я проводила аджилити за его спиной; он не хотел меня терять, а я мечтала уехать. И всё же, дорогой, моей влюблённости в Рыжика было не сравнить с тем притяжением, которое я некогда испытывала к мужу. Вдруг стало ясно: сторож был не столько любовью, сколько отдушиной, укрытием от боли, причиняемой супругом – единственным мужчиной, чувства к которому были настолько глубоки, что даже почти убитые всё ещё дышали где–то на дне разбитого сердца. Меня вдруг взяла непреодолимая тоска по мужу, какая–то странная ностальгия по прошлому, связанному с ним, где томились лишь положительные воспоминания.
Не выдержав наплыва эмоций, я вышла в гостиную и, сев на диван рядом с супругом, крепко обняла его за шею. Этот жест не выражал примирения, он был скорее прощальным, но тёплым и искренним, подарившим мне своеобразное душевнее спокойствие.
Полковник прижал меня к себе и стал гладить по волосам и спине.
– Моя дурная любимая девочка! – шептали его губы, и я поняла ещё одну вещь: для него я была таким же ребёнком, каким был в моих глазах Рыжик. Вот муж и заботился обо мне, как умел.
Вернувшись в спальню, я обнаружила с десяток смс от Рыжика: поговорила ли я с супругом насчёт ночного дежурства, во сколько он мог бы мне позвонить, когда мы снова встретимся и прочий мальчишеский набор вопросов, на которые у меня не было ни сил, ни, как выяснилось, желания отвечать. Я выключила телефон и постаралась уснуть.
Наутро я отправилась на вокзал, посчитав дорогу до тюрьмы на поезде гораздо короче и экономнее, чем на машине. К тому же, я хотела найти ту гадалку, что предсказала мне исполнение мечты иноземным гражданином. Я не была уверена, что речь шла о ребёнке, но очень надеялась на это и искала подтверждения из уст той же женщины.
Приехав на станцию пораньше, я сделала несколько кругов по привокзальному району, но предсказательницы не обнаружила. С сожалением взглянула на часы: времени на поиски больше не оставалось. «Как–нибудь в другой раз», – подбодрила я себя, надеясь, что пожилая цыганка всё ещё приходит на вокзал за заработком.
Сев в вагон, я направилась в восточную тюрьму. Это было путешествие в нелучшее прошлое, напоминанавшее о боли, потерях, предательстве и черствости людей. Именно туда я, юная, напуганная и невиновная, попала из–за Пехотинца – из–за его эгоистичных, безответных чувств ко мне, которые он решил «занюхать» кокаином, а потом подбросить его мне, жестоко отомстив за нелюбовь. И именно в той колонии строгого режима я потеряла сына и Считалку… Мне было жутко возвращаться в это место, но я была нужна бывшей сокамернице, а своих в беде не бросают.
Прибыв на место, я прошла контрольный пункт, где меня тщательно обыскали, проверили документы и приняли передачу для Старшей. Затем я подошла к дежурившему сержанту и, назвав данные брони комнаты для свиданий, попросила проводить меня.
– Обычно интимные комнаты заказывают супружеские пары или семьи. А тут – две женщины. Подозрительно, – пахабно ухмыльнулся он, медленно разглядывая меня.
– Это частный заказ. Я хочу побыть с подругой наедине. Ваши комментарии излишни.
– Да у кого в колонии подруги? Тут либо любовники, либо родня. Ты ей кто?
– Не твоего ума дела, – шёпотом рявкнула я, уперевшись ладонями о его стол и подавшись вперёд, почти вплотную к омерзительно самодовольной роже.
– Слышь, кума, может, и я с вами в комнате закроюсь? Хотите быть оттраханными – я помогу!
– Слышь, фраер, я сейчас мужу своему позвоню – он барин при МВД, и с радостью присоединится, да отмусолит тебя так, что очко ещё долго будет болеть. Это ясно?
– Бывалая, что ли? – исчезла ухмылка с его толстых губ.
– Да, своя, и к своей приехала. Так что давай, поднимай зад и веди меня в свиданку!
– Так бы сразу и сказала! По тебе ж не поймёшь, вся расфуфыренная… – поднялся он и повёл меня по знакомым серым коридорам к номеру для длительных встреч.
Она находилась в отдельном блоке. Я бывала там однажды по заказу мужа, и с тех пор ничего не изменилось: всё та же тяжёлая дверь с облупленной краской и заедающим замком. Правда, внутри было тепло и необычно тихо.
Интимный номер напоминал дешёвую гостиницу, которую пытались обустроить «по–человечески», да только безуспешно: узкая кровать с жёстким матрасом, вытертое покрывало, столик, два стула, старый шкаф с перекошенной дверцей. В углу – санузел за тонкой перегородкой, с тусклой лампочкой над толчком и постоянным зловонием. На окне стояла решётка, но занавески повесили, словно из вежливости к посетителям. Ещё имелся небольшой уголок, вроде кухни: посуда с пластмассовыми приборами, раковина, электрокомфорка, железный чайник и две металлические кружки с пакетиками чая внутри.
– Жди тут, – буркнул сержант. – Сейчас приведут твою Старшую.
Дверь закрылась, и я осталась одна в тишине. Выдохнув напряжение, вызванное этим местом, я присела на край скрипучей койки и скрестила пальцы рук, стараясь не поддаваться горьким воспоминаниям, ведь именно в этой комнате супруг предложил мне выбор: либо дитя, либо свобода.
Через несколько минут послышались шаги и короткие команды. Замок снова щёлкнул.
Старшую ввели без наручников, но под конвоем. Она шла прямо, медленно, с той выправкой, которую не смогли сломить ни срок, ни стены. На секунду наши взгляды встретились – и в этом взгляде было всё: радость от встречи, необходимость обсудить дела, восторг и уважение.
Дверь за конвоем закрылась, и мы остались одни.
– Ты чего, всё ещё в блондинку рисуешься? Ты ж вроде как брюнеточкой была до покраски, – заметила бывшая сокамерница и, подойдя ближе, обняла меня, по–мужицки похлопав по спине.
– Ты тоже ничуть не изменилась! – ответила я, действительно отметив про себя, что она выглядела великолепно для своего возраста и образа жизни: подстриженная, ухоженная, моложавая, с татуировками уже на все руки, подтянутая, мускулистая и хорошо одетая.
– По чайку? – подошла Старшая к электроплите.
– Я принесла сгущёнку и французскую булку, – достала я из сумки тюремные вкусности.
– Ого! Гуляем, хозяйка! – цокнула она языком и поставила воду кипятиться.
– Я тебе там всякие консервы и колбасы передала, а ещё – блок сигарет. Вернёшься в камеру – получишь. А если нет, тревогу бей: значит, зажали! – предупредила я её.
– Хм, – усмехнулась Старшая. – Тревогу по «пустякам» сейчас не побьёшь. Красный чёрт – начальник тюрьмы – все гайки прикручивает. А знаешь, почему?
Я замотала головой.
– Он заставляет нас шить левак для строителей. И это помимо легального производства – униформ для военнослужащих. Сама понимаешь, швейка – хребет этой женской колонии. Левак – в огромных партиях: не частник скупает, а сеть известных строительных магазинов. Мы шьём бесплатно, Искра. На всю страну! Каждая зэчка строчит в дополнительные смены, пока не заболеет или не сдохнет. Начальник этот левак за офигенные бабки на воле толкает, а нам – ничего, кроме тумаков. А кто отказывается, бунтует или шум поднимает, грозясь жалобу куда следует подать, – он мочит по–чёрному – тут и кулаки в морду, и в карцер на месячишко. Одной девчонке матку отбил – теперь ей матушкой уже не стать, хорошо есть пара деток на свободе.
– Скотина! – остервенело выдала я, сжав кулаки. – Мало того, что моего ребёнка угробил, так он ещё и из женщин инвалидов делает!
– Крыша у этой гниды поехала окончательно. Старый уже козёл, а всё не сдохнет и на пенсию выйти отказывается.
– И каков же твой план?
Старшая разлила кипяток по чашкам, вскрыла сгущёнку, и мы, усевшись за стол, намазали её ложками на отломленные куски булки.
Она придвинулась поближе ко мне и заговорила шёпотом:
– Я слышала, ты – капитанша. Майора хочешь?
Я удивлённо приподняла бровь.
– Тогда слушай, – продолжила она тем же заговорщеским тоном. – Я, как Старшая, вместе с главами семей подниму дикий кипишь в швейном цехе, искромсав всю партию левака для строителей. Нас тут же по карцерам, а потом – по красной дорожке к начальнику. Он там нас отдубасит до потери пульса – и его сказочке конец.
– Из твоего замысла я отчётливо вижу, что конец будет вам, а не старому чёрту. И как я могу помочь? Майором как стану? Поясни.
– Всё просто, хозяйка. Надеюсь, ты не против, что так величаю? У нас на жаргоне это – авторитетная баба.
– Не против, Старшая. Кидай расклад.
– Ты ж при МВД капитанша? Вот и скажешь начальству, что поступила анонимка: мол, в строгаче на востоке левые шмотки строчат, а главный барыжит ими по–чёрному по всей стране. Проследи, чтобы дело разматывать дали тебе, а не кому другому. Собак, там, свои как–нибудь приспособь! Так и майоршу получишь. Замес там крупный – зуб даю. Поставки частые, масштабы бешеные. Ещё и медальку на шейку твою холёную повесят.
– Мне нужны доказательства. На слово верят только на зоне, а на свободе живут без поняток – сама прекрасно знаешь.
– Я тебе звякнула, потому что ты – шишка, со связями. Подтасуй карты так, чтобы красные – твоё МВДшное начальство – разрешили передать мне жучок. Любую звукозаписывающую хрень. И чтобы охрана его у меня не отняла. Я это дело на себя нацеплю прямо перед бунтом. Когда начальник будет меня мутузить, я всю его речь и беспредел запишу. А потом тебе передам. Вот и доказательство – с его же собственных слов.
Она сделала паузу, откусывая булку со сгущёнкой, и продолжила:
– Ты – рапорт в прокуратуру и Следственный комитет подашь, а дальше понадобится журнялюга, готовый опубликовать скандальную плёнку, и адвокат, который проследит, чтобы ни репортаж, ни дело не замяли. Вкурила?
– Выходит, с меня: жучок, пресса и юрист?
– На том и стоим. И всё это – из–под картуза капитанши МВД. Тебе – погоны новенькие по итогу, а нам, девчонкам, – спокойствие в колонии.
– Время нужно, чтобы всё это организовать. Сколько протянете?
– Давай поживее. Некоторым уже крышу сносит.
– На связи! – поднялась я с койки и, постучав в железную дверь, была проведена охраной к выходу.
Перед тем как покинуть территорию колонии, я зашла на мрачное тюремное кладбище. Отыскав могилу Считалки, я присела на корточки у давно прогнившего деревянного креста. На стальной табличке, прикрученной к нему, было грубо отчеканено её имя – так, словно это был не крест, а сковородка с заводской штамповкой.
«Здравствуй, моя дорогая… – я коснулась пальцами рыхлой земли, размытой осенними ливнями. – Вот и настало время отомстить за твою смерть и за мой выкидыш.
