Я понимала, что у него до меня были девушки. Может, не отношения – но интимная близость точно. И от одной мысли, что какая–то молодая девчонка ложилась под него, наслаждалась его теплом и проникновением в неё, меня скручивало чувство собственничества. Я хотела, чтобы сторож был моим. И не только сейчас… Даже его прошлое дразнило меня, как перо у самого кончика носа. Мне вдруг стало не по себе от пророчества гадалки на вокзале об «иностранце, обещанном другой». А вдруг это был мой рыжий принц, уже примерявший туфельку какой–нибудь Золушке?
«За волосы бы оттаскала эту потаскушку», – зло подумала я, сама испугавшись силы своей реакции на простую фантазию.
– У тебя ведь никого нет… кроме меня? – наконец решилась я задать мучивший меня вопрос.
– Я даже не знал, что у меня есть ты, – захихикал он.
– Прекрати ребячиться. Мне нужно знать, – серьёзно сказала я и даже нахмурилась.
– Никого! Вот тебе крест! – перекрестился Рыжик, не переставая улыбаться.
– Ну и славно, – прошептала я и снова прижалась к его груди, с облегчением выдыхая.
– Слушай, а можно я отвезу тебя кое–куда, – заговорщически сказал он, – туда, где ты точно забудешь обо всех своих проблемах и тревогах начальницы?
– Куда? – заинтригованная и улыбавшаяся, я подняла на него глаза, всё ещё находясь в крепких объятиях. – И потом… конец рабочего дня. Нужно успеть всё доделать.
– Ну, куда – это сюрприз! – лукаво ответил юный сторож. – А работы у тебя сегодня немного. Думаю, и ты, и я можем позволить себе сбежать из центра кинологии на час раньше.
– Ты оставишь пост? Своё ответственное дело? Разве так поступают профессиональные сторожи? – поддела я его, рассмеявшись.
– Камеры включим, – пожал он плечами. – Ночью же они у нас охранниками подрабатывают.
– Хорошо, я согласна, – сказала я, не ожидая такого решения от самой себя.
Опьянённая близостью возлюбленного и этим внезапным предложением, на которое способна разве что юная, ещё не обременённая бесконечными «надо» душа, я была готова поехать с ним хоть на край света.
В путь мы отправились в его внедорожнике – старом, скрипучем и неудобном, но я не обращала внимания на дискомфорт, я была вдохновлена предстоящим приключением. Машина свернула с привычного маршрута, и вскоре город стал другим – более ярким, шумным, пёстрым. За окном мелькали вывески, витрины, неоновые огни, будто я внезапно оказалась в пространстве беззаботной жизни. Я никогда не заезжала в эту часть города – местный Лос–Вегас. Мне просто было там нечего делать.
Рыжик припарковался у большого здания с панорамными окнами. Оно светилось изнутри разноцветными огнями, в которых мелькали силуэты людей, а из распахнутых дверей доносились задорный смех, весёлая музыка и какой–то упругий звук, словно что–то сильно пружинило.
– Где это мы?.. Что это? – спросила я и, нахмурившись, вышла из машины, оглядываясь по сторонам.
Снаружи здание напоминало торговый центр или детский развлекательный комплекс. У входа толпились взрослые, подростки, компании молодых людей и даже родители с визжащими детьми. Кто–то держал в руках яркие носки, а кто–то – бутылки с водой.
– Батутный парк, – с гордостью объявил Рыжик.
Я медленно повернулась к нему.
– Прости… что?
– Батутный парк, – повторил он, будто это объясняло мне всё.
– А что там делают?
– Прыгают. Бегают. Летают. Валяются. Орут от счастья.
– Ты издеваешься? – настороженно усмехнулась я. – Я взрослая женщина. Руководитель центра кинологии при МВД. Я что, по–твоему, должна скакать, как школьница?
– А почему бы и нет? – повёл он плечами с обезоруживающей простотой. – Вспомни молодость. Как ты веселилась.
Внутри меня что–то щёлкнуло и, опустив голову, я призналась ему:
– Никогда, я никогда не веселилась.
Сторож посмотрел на меня очень внимательно – уже без улыбки, будто пытался рассмотреть что–то поглубже моих слов – угрюмую душу, не знавшую веселья.
– Совсем никогда?
– Нет, – сказала я после паузы. – У меня не было такой роскоши. Я рано повзрослела.
– А муж? Он не таскал тебя по всяким вечеринкам и увеселительным мероприятиям?
– Нет, только что по работе, но это были званные встречи в роскошных ресторанах или в особняках высокопоставленных лиц, чопорные и занудные, – усмехнулась я, не представляя полковника в роли выдумщика развлечений. – Правда однажды он отвёл меня в кабак, где мы послушали джаз, поужинали и станцевали медленный танец.
– Боже! Ты что, действительно никогда не тусовала от души?
– Да нет же! Говорю тебе, что рано повзрослела, и замуж вышла рано, а мой супруг – не любитель всяких потех.
Рыжик на секунду задумался, а потом сделал шаг ближе ко мне.
– Значит, самое время начать, – резво сказал он. – Не как начальнице. Не как взрослой женщине. А просто… для души – радоваться, веселиться и тусовать. Пошли!
Я взглянула на здание ещё раз. На разноцветный свет, на смех, на незнакомую мне свободу веселиться – и почувствовала, как внутри борются страх выглядеть смешной и желание хоть раз позволить себе быть счастливой.
Ещё секунду я колебалась, разглядывая этот шумный, пульсирующий огоньками вход, когда мой рыжий балагур решительно схватил меня за руку и, не давая времени на долгие сомнения, буквально потащил внутрь.
– Пошли, говорю! Доверься мне!
Внутри воздух был тёплым, насыщенным жизнерадостной музыкой и оживлёнными голосами поситителей. Пространство уходило вглубь огромным залом, выстланным бесконечным морем батутов – чёрных, синих, ярко–оранжевых. Люди взлетали и падали, снова взлетали, переворачивались в воздухе, визжали, хохотали, сталкивались, снова падали и снова поднимались ввысь, как будто гравитация здесь была не законом, а условностью.
Я растерянно оглядывалась по сторонам, когда Рыжик усадил меня на скамью у края зала.
– Будет круто! – сказал парнишка с воодушевлённой улыбкой, уже присев передо мной.
Прежде чем я успела что–то возразить, он аккуратно снял с меня мои привычные туфли на каблуках – женственные, «взрослые», неуместные здесь – и поставил их в сторону. Затем он, точно фокусник, достал откуда–то яркие до нелепости носки с прорезиненной подошвой и, не торопясь, заботливо натянул их мне на ноги.
– Здесь… прыгают, – с глупой очевидностью произнесла я, чувствуя, как меня охватывает неловкость.
– Ну да… Как я и сказал: прыгают, падают, смеются, – подтвердил Рыжик, уже натягивая такие же носки – зелёные в оранжевый кружочек – на себя. – А некоторые здесь даже живут во имя гормона счастья.
Я шагнула на первый батут – осторожно, словно проверяя лёд. Поверхность мягко прогнулась под ногами, и меня слегка подбросило вверх. Сердце неприятно ёкнуло.
– Я сейчас упаду, – напряжённо сказала я.
– Да не бойся ты! В этой и кайф – взлетать и падать! Ты ж начальница – должна бы привыкнуть! Только тут всё оптимистичнее, чем в кинологическом центре. Здесь падать – весело! Если боишься, не отпускай моей руки! В случае падения – я тебя поймаю!
Я сделала ещё один шаг. Потом ещё. Движения были скованными, непривычными, тело словно не понимало, что от него хотят. Я чувствовала себя чужой – не вписывающейся, слишком старой для этого места, полного подростков, юношей и детей. Я была чересчур серьёзной для этой шумной, прыгающей вечеринки. Я всё смотрела вокруг, испытывая напряжение и чувствуя себя неловкой в этих красочных носках на батуте.
Кто–то рядом с громким визгом рухнул на спину, а кто–то, наоборот, взмыл вверх, раскинув руки, как птица – их озорные крики больно ударили по ушам. Музыка била в грудь, а огоньки кололи глаза – я ощутила напряжение и захотела уйти, но Рыжик задержал меня, потянув за руку обратно.
– Расслабь колени, – сказал он. – И не думай ни о чём! Просто наслаждайся!
«Не думай – самая сложная команда в моей жизни. Полковник бы так никогда не сказал, – размышляла я. – Напротив, отчитал бы меня сейчас за это глупое положение, в которое я попала, как раз–таки бездумно!». Я ворчала на себя, но решила ещё раз попробовать «наслаждаться».
Медленно. Осторожно. Сначала я сделала едва заметные подпрыгивания. Потом – чуть выше. В какой–то момент батут подо мной сыграл сильнее, и я неожиданно оторвалась от поверхности на целую секунду.
И вдруг… рассмеялась.
Громко. Искренне. Не сдерживаясь.
Этот смех будто сорвался с цепи – вырвался из глубины, где годами лежал зажатый, запрещённый, наказуемый. Меня подбросило ещё раз, и ещё – и страх с неудобством отступили, сменившись странным, пьянящим восторгом.
– Вот оно! – закричал Рыжик. – Кайфуем!
Он подпрыгнул рядом, поймал мой ритм, и мы стали двигаться вместе. Я уже не думала о возрасте, статусе, смешном виде со стороны. Тело узнавало то, чего никогда не знало, – свободу и искреннее счастье, чувство полёта, невесомость, радость быть самой собой, не думая о том, что скажут окружающие.
Мы с моим рыжим весельчаком прыгали, держась за руки, синхронно взмывая вверх и падая вниз, смеясь, как дети. Музыка, свет, веселье – всё перестало напрягать, а лишь слилось в одно пульсирующее ощущение жизни. Я почувствовала, как внутри разливается жар – эндорфины, адреналин, что–то бурное и неведанное. В следующем прыжке я обхватила его за шею, а он удержал меня за талию.
– Нравится? – засмеялся юный сторож. – Тебе нравится веселиться?
– Очень, – заливаясь смехом, прыгала я всё выше в унисон ему.
В какой–то момент мы подпрыгнули особенно высоко – слишком синхронно и слишком самоуверенно. Батут под нами сыграл, как натянутая струна, и при приземлении я потеряла равновесие. Мы не удержались – столкнулись, неловко, смешно, нелепо, и вместе рухнули на мягкую поверхность.
Я оказалась сверху, Рыжик – подо мной, а наши лбы глухо стукнулись друг о друга.
– Ай! – одновременно вырвалось у нас, и тут мы расхохотались.
Громко, до слёз, до боли в животе, не в силах остановиться. Смех накатывал волнами, и я уткнулась лбом ему в плечо, всё ещё подпрыгивая от остаточной упругости батута. Он держал меня за спину, чтобы мы не разъехались в разные стороны, и сам смеялся так, что у него дрожала грудь.
– Это было эпично, – выдохнул сторож сквозь смех.
– Я предупреждала, что упаду, – сквозь хохот ответила я.
– А я предупреждал, что поймаю.
Мы поднялись не сразу – ещё пару секунд лежали, влюблённо глядя друг на друга. Потом он снова потянул меня за руку, и мы вскочили – уже без осторожности и без какого–либо страха.
И дальше прыгали ещё выше, ещё безрассуднее, смеясь и сталкиваясь плечами, иногда случайно, а иногда нарочно. И мне казалось, что с каждым таким столкновением, с каждым смехом, с каждым неуклюжим падением с меня слетает один год – и мне снова не под сорок, а чуть за двадцать. Я с наслаждением навёрствовала всё то, что упустила в том возрасте, когда смех – искренный, а веселье – настоящее, не обременённое взрослыми хлопотами и проблемами.
Мы наскакались вдоволь. До дрожи в ногах, до сбившегося дыхания, до ощущения усталости – приятной – такой, какую никогда не сумеют дать отчёты, бессонные ночи и ответственность перед министерством и подчиннными. Когда мы, наконец, сошли с батутов, я почувствовала себя и отрадно пустой, и бесконечно счастливой одновременно, словно из меня вытряхнули всё лишнее и оставили только самое светлое – чувство радости и любви к юному сторожу.
Я вновь переобулась в свои туфли на каблуках и вдруг поймала себя на том, что иду иначе – не по–деловому и не скованно, а легко, прислушиваясь к движению своего ухоженного, всё ещё упругого тела. Каблуки тем вечером ощущались изящным продолжением меня самой, а не обязательным аксессуаром жены полковника и начальницы кинологического центра – женщины, обязанной выглядеть безупречно. Я чувствовала себя женственной и по–настоящему счастливой.
– Ну что, – сказал Рыжик, глядя на меня, – отвезу домой или до центра?
– У меня есть предложение получше, – улыбнулась я. – Выпить.
– Хочешь продолжить веселье? – ухмыльнулся он.
– Почему бы и нет! Сегодня гуляем! Вези меня в бар!
Небольшой кабак оказался совсем неподалёку – тёплый, полутёмный, с мягким рассеянным светом и негромкой музыкой, словно созданной для разговоров вполголоса. Мы сели за стойку. Я, не раздумывая, уже собиралась заказать два виски.
– За мой счёт, – сказала я, взглянув на Рыжика.
Он удивлённо заморгался и, чуть смутившись, честно сказал:
– Не стоит… Я заплачу. Только, боюсь, виски тут мне не по карману. Может, по пиву?
– Подайте нам виски. Я плачу! – решительно обратилась я к бармену.
– Стой! – неожиданно вмешался Рыжик и жестом остановил его.
– В чём дело? – усмехнулась я. – Я же сказала, что плачу.
– Знаешь, – интригующе начал он, – раз у нас сегодня вечер веселья, я научу тебя «субмарине». Лучше подайте по два бокала пива и по стопке водки, - обратился он к бармену.
– Мне уже страшно, – рассмеялась я. – Что ещё за «субмарина»?
– Коктейль такой – резкий, смелый, опьяняющий и веселящий по–взрослому – всё, как ты любишь!
– Ты меня добить решил? А я, между прочим, серьёзная женщина, – шутила я, не скрывая хорошего настроения.
– Не сегодня – нет, – мягко возразил он. – Сегодня ты женщина, которая смеётся, прыгает на батутах и пьёт «субмарину» в баре вместе со сторожем.
Я посмотрела на Рыжика – и вдруг поняла, что хочу попробовать. Не «субмарину». Его. Хочу узнать его ласки и поцелуи – не только в губы. Хочу почувствовать его смелые, тёплые руки на своих бёдрах и груди, его мужскую крепость внутри себя. Хочу сделать ещё один шаг в эту новую, неожиданно лёгкую версию себя. Полковник, угрожавший мне соглашением и жестокой расправой, тем вечером растворился – исчез в искреннем смехе и в чувстве любви к рыжему сторожу. Мне стало всё равно, что сделает со мной этот изменник. Я была счастлива и впервые в своей жизни – так по–настоящему весела, что перестала думать о цене, которую, возможно, придётся за это заплатить. Желая быть для любимого красивой и соблазнительной, я расстегнула ещё одну пуговицу на блузе, обнажая чуть большее, чем было дозволено.
Бармен поставил перед нами высокие бокалы пива и стопки водки в низких рюмках. Рыжик придвинул их ближе, будто собирался проводить научный эксперимент. Затем он медленно, с нарочитой торжественностью, вылил водку в пиво. Пена вздыбилась, закружилась и поднялась встревоженным вихрем.
– Выглядит как–то опасно, – хихикая, сказала я.
– Самые весёлые вещи всегда выглядят опасно, – улыбаясь, ответил сторож и протянул мне бокал.
– За что? – спросила я, уже превкушая радостное забвенье от алкоголя.
– За то, что ты сегодня впервые веселилась, – ответил он. – Тусовала и кайфовала!
– Что за дурацкие слова?! – вновь рассмеялась я, и чокнулась с ним бокалами.
– До дна! Иначе субмарина не опустится до нужной глубины!
– Ты шутишь?!
– Даже не думаю.
Сделав первый глоток, я тут же закашлялась и расхохоталась. Вкус был резкий и какой–то неправильный, но именно в этом и скрывалось приключение, за которым я ехала в эту часть города за Рыжиком.
«За волосы бы оттаскала эту потаскушку», – зло подумала я, сама испугавшись силы своей реакции на простую фантазию.
– У тебя ведь никого нет… кроме меня? – наконец решилась я задать мучивший меня вопрос.
– Я даже не знал, что у меня есть ты, – захихикал он.
– Прекрати ребячиться. Мне нужно знать, – серьёзно сказала я и даже нахмурилась.
– Никого! Вот тебе крест! – перекрестился Рыжик, не переставая улыбаться.
– Ну и славно, – прошептала я и снова прижалась к его груди, с облегчением выдыхая.
– Слушай, а можно я отвезу тебя кое–куда, – заговорщически сказал он, – туда, где ты точно забудешь обо всех своих проблемах и тревогах начальницы?
– Куда? – заинтригованная и улыбавшаяся, я подняла на него глаза, всё ещё находясь в крепких объятиях. – И потом… конец рабочего дня. Нужно успеть всё доделать.
– Ну, куда – это сюрприз! – лукаво ответил юный сторож. – А работы у тебя сегодня немного. Думаю, и ты, и я можем позволить себе сбежать из центра кинологии на час раньше.
– Ты оставишь пост? Своё ответственное дело? Разве так поступают профессиональные сторожи? – поддела я его, рассмеявшись.
– Камеры включим, – пожал он плечами. – Ночью же они у нас охранниками подрабатывают.
– Хорошо, я согласна, – сказала я, не ожидая такого решения от самой себя.
Опьянённая близостью возлюбленного и этим внезапным предложением, на которое способна разве что юная, ещё не обременённая бесконечными «надо» душа, я была готова поехать с ним хоть на край света.
В путь мы отправились в его внедорожнике – старом, скрипучем и неудобном, но я не обращала внимания на дискомфорт, я была вдохновлена предстоящим приключением. Машина свернула с привычного маршрута, и вскоре город стал другим – более ярким, шумным, пёстрым. За окном мелькали вывески, витрины, неоновые огни, будто я внезапно оказалась в пространстве беззаботной жизни. Я никогда не заезжала в эту часть города – местный Лос–Вегас. Мне просто было там нечего делать.
Рыжик припарковался у большого здания с панорамными окнами. Оно светилось изнутри разноцветными огнями, в которых мелькали силуэты людей, а из распахнутых дверей доносились задорный смех, весёлая музыка и какой–то упругий звук, словно что–то сильно пружинило.
– Где это мы?.. Что это? – спросила я и, нахмурившись, вышла из машины, оглядываясь по сторонам.
Снаружи здание напоминало торговый центр или детский развлекательный комплекс. У входа толпились взрослые, подростки, компании молодых людей и даже родители с визжащими детьми. Кто–то держал в руках яркие носки, а кто–то – бутылки с водой.
– Батутный парк, – с гордостью объявил Рыжик.
Я медленно повернулась к нему.
– Прости… что?
– Батутный парк, – повторил он, будто это объясняло мне всё.
– А что там делают?
– Прыгают. Бегают. Летают. Валяются. Орут от счастья.
– Ты издеваешься? – настороженно усмехнулась я. – Я взрослая женщина. Руководитель центра кинологии при МВД. Я что, по–твоему, должна скакать, как школьница?
– А почему бы и нет? – повёл он плечами с обезоруживающей простотой. – Вспомни молодость. Как ты веселилась.
Внутри меня что–то щёлкнуло и, опустив голову, я призналась ему:
– Никогда, я никогда не веселилась.
Сторож посмотрел на меня очень внимательно – уже без улыбки, будто пытался рассмотреть что–то поглубже моих слов – угрюмую душу, не знавшую веселья.
– Совсем никогда?
– Нет, – сказала я после паузы. – У меня не было такой роскоши. Я рано повзрослела.
– А муж? Он не таскал тебя по всяким вечеринкам и увеселительным мероприятиям?
– Нет, только что по работе, но это были званные встречи в роскошных ресторанах или в особняках высокопоставленных лиц, чопорные и занудные, – усмехнулась я, не представляя полковника в роли выдумщика развлечений. – Правда однажды он отвёл меня в кабак, где мы послушали джаз, поужинали и станцевали медленный танец.
– Боже! Ты что, действительно никогда не тусовала от души?
– Да нет же! Говорю тебе, что рано повзрослела, и замуж вышла рано, а мой супруг – не любитель всяких потех.
Рыжик на секунду задумался, а потом сделал шаг ближе ко мне.
– Значит, самое время начать, – резво сказал он. – Не как начальнице. Не как взрослой женщине. А просто… для души – радоваться, веселиться и тусовать. Пошли!
Я взглянула на здание ещё раз. На разноцветный свет, на смех, на незнакомую мне свободу веселиться – и почувствовала, как внутри борются страх выглядеть смешной и желание хоть раз позволить себе быть счастливой.
Ещё секунду я колебалась, разглядывая этот шумный, пульсирующий огоньками вход, когда мой рыжий балагур решительно схватил меня за руку и, не давая времени на долгие сомнения, буквально потащил внутрь.
– Пошли, говорю! Доверься мне!
Внутри воздух был тёплым, насыщенным жизнерадостной музыкой и оживлёнными голосами поситителей. Пространство уходило вглубь огромным залом, выстланным бесконечным морем батутов – чёрных, синих, ярко–оранжевых. Люди взлетали и падали, снова взлетали, переворачивались в воздухе, визжали, хохотали, сталкивались, снова падали и снова поднимались ввысь, как будто гравитация здесь была не законом, а условностью.
Я растерянно оглядывалась по сторонам, когда Рыжик усадил меня на скамью у края зала.
– Будет круто! – сказал парнишка с воодушевлённой улыбкой, уже присев передо мной.
Прежде чем я успела что–то возразить, он аккуратно снял с меня мои привычные туфли на каблуках – женственные, «взрослые», неуместные здесь – и поставил их в сторону. Затем он, точно фокусник, достал откуда–то яркие до нелепости носки с прорезиненной подошвой и, не торопясь, заботливо натянул их мне на ноги.
– Здесь… прыгают, – с глупой очевидностью произнесла я, чувствуя, как меня охватывает неловкость.
– Ну да… Как я и сказал: прыгают, падают, смеются, – подтвердил Рыжик, уже натягивая такие же носки – зелёные в оранжевый кружочек – на себя. – А некоторые здесь даже живут во имя гормона счастья.
Я шагнула на первый батут – осторожно, словно проверяя лёд. Поверхность мягко прогнулась под ногами, и меня слегка подбросило вверх. Сердце неприятно ёкнуло.
– Я сейчас упаду, – напряжённо сказала я.
– Да не бойся ты! В этой и кайф – взлетать и падать! Ты ж начальница – должна бы привыкнуть! Только тут всё оптимистичнее, чем в кинологическом центре. Здесь падать – весело! Если боишься, не отпускай моей руки! В случае падения – я тебя поймаю!
Я сделала ещё один шаг. Потом ещё. Движения были скованными, непривычными, тело словно не понимало, что от него хотят. Я чувствовала себя чужой – не вписывающейся, слишком старой для этого места, полного подростков, юношей и детей. Я была чересчур серьёзной для этой шумной, прыгающей вечеринки. Я всё смотрела вокруг, испытывая напряжение и чувствуя себя неловкой в этих красочных носках на батуте.
Кто–то рядом с громким визгом рухнул на спину, а кто–то, наоборот, взмыл вверх, раскинув руки, как птица – их озорные крики больно ударили по ушам. Музыка била в грудь, а огоньки кололи глаза – я ощутила напряжение и захотела уйти, но Рыжик задержал меня, потянув за руку обратно.
– Расслабь колени, – сказал он. – И не думай ни о чём! Просто наслаждайся!
«Не думай – самая сложная команда в моей жизни. Полковник бы так никогда не сказал, – размышляла я. – Напротив, отчитал бы меня сейчас за это глупое положение, в которое я попала, как раз–таки бездумно!». Я ворчала на себя, но решила ещё раз попробовать «наслаждаться».
Медленно. Осторожно. Сначала я сделала едва заметные подпрыгивания. Потом – чуть выше. В какой–то момент батут подо мной сыграл сильнее, и я неожиданно оторвалась от поверхности на целую секунду.
И вдруг… рассмеялась.
Громко. Искренне. Не сдерживаясь.
Этот смех будто сорвался с цепи – вырвался из глубины, где годами лежал зажатый, запрещённый, наказуемый. Меня подбросило ещё раз, и ещё – и страх с неудобством отступили, сменившись странным, пьянящим восторгом.
– Вот оно! – закричал Рыжик. – Кайфуем!
Он подпрыгнул рядом, поймал мой ритм, и мы стали двигаться вместе. Я уже не думала о возрасте, статусе, смешном виде со стороны. Тело узнавало то, чего никогда не знало, – свободу и искреннее счастье, чувство полёта, невесомость, радость быть самой собой, не думая о том, что скажут окружающие.
Мы с моим рыжим весельчаком прыгали, держась за руки, синхронно взмывая вверх и падая вниз, смеясь, как дети. Музыка, свет, веселье – всё перестало напрягать, а лишь слилось в одно пульсирующее ощущение жизни. Я почувствовала, как внутри разливается жар – эндорфины, адреналин, что–то бурное и неведанное. В следующем прыжке я обхватила его за шею, а он удержал меня за талию.
– Нравится? – засмеялся юный сторож. – Тебе нравится веселиться?
– Очень, – заливаясь смехом, прыгала я всё выше в унисон ему.
В какой–то момент мы подпрыгнули особенно высоко – слишком синхронно и слишком самоуверенно. Батут под нами сыграл, как натянутая струна, и при приземлении я потеряла равновесие. Мы не удержались – столкнулись, неловко, смешно, нелепо, и вместе рухнули на мягкую поверхность.
Я оказалась сверху, Рыжик – подо мной, а наши лбы глухо стукнулись друг о друга.
– Ай! – одновременно вырвалось у нас, и тут мы расхохотались.
Громко, до слёз, до боли в животе, не в силах остановиться. Смех накатывал волнами, и я уткнулась лбом ему в плечо, всё ещё подпрыгивая от остаточной упругости батута. Он держал меня за спину, чтобы мы не разъехались в разные стороны, и сам смеялся так, что у него дрожала грудь.
– Это было эпично, – выдохнул сторож сквозь смех.
– Я предупреждала, что упаду, – сквозь хохот ответила я.
– А я предупреждал, что поймаю.
Мы поднялись не сразу – ещё пару секунд лежали, влюблённо глядя друг на друга. Потом он снова потянул меня за руку, и мы вскочили – уже без осторожности и без какого–либо страха.
И дальше прыгали ещё выше, ещё безрассуднее, смеясь и сталкиваясь плечами, иногда случайно, а иногда нарочно. И мне казалось, что с каждым таким столкновением, с каждым смехом, с каждым неуклюжим падением с меня слетает один год – и мне снова не под сорок, а чуть за двадцать. Я с наслаждением навёрствовала всё то, что упустила в том возрасте, когда смех – искренный, а веселье – настоящее, не обременённое взрослыми хлопотами и проблемами.
Мы наскакались вдоволь. До дрожи в ногах, до сбившегося дыхания, до ощущения усталости – приятной – такой, какую никогда не сумеют дать отчёты, бессонные ночи и ответственность перед министерством и подчиннными. Когда мы, наконец, сошли с батутов, я почувствовала себя и отрадно пустой, и бесконечно счастливой одновременно, словно из меня вытряхнули всё лишнее и оставили только самое светлое – чувство радости и любви к юному сторожу.
Я вновь переобулась в свои туфли на каблуках и вдруг поймала себя на том, что иду иначе – не по–деловому и не скованно, а легко, прислушиваясь к движению своего ухоженного, всё ещё упругого тела. Каблуки тем вечером ощущались изящным продолжением меня самой, а не обязательным аксессуаром жены полковника и начальницы кинологического центра – женщины, обязанной выглядеть безупречно. Я чувствовала себя женственной и по–настоящему счастливой.
– Ну что, – сказал Рыжик, глядя на меня, – отвезу домой или до центра?
– У меня есть предложение получше, – улыбнулась я. – Выпить.
– Хочешь продолжить веселье? – ухмыльнулся он.
– Почему бы и нет! Сегодня гуляем! Вези меня в бар!
Небольшой кабак оказался совсем неподалёку – тёплый, полутёмный, с мягким рассеянным светом и негромкой музыкой, словно созданной для разговоров вполголоса. Мы сели за стойку. Я, не раздумывая, уже собиралась заказать два виски.
– За мой счёт, – сказала я, взглянув на Рыжика.
Он удивлённо заморгался и, чуть смутившись, честно сказал:
– Не стоит… Я заплачу. Только, боюсь, виски тут мне не по карману. Может, по пиву?
– Подайте нам виски. Я плачу! – решительно обратилась я к бармену.
– Стой! – неожиданно вмешался Рыжик и жестом остановил его.
– В чём дело? – усмехнулась я. – Я же сказала, что плачу.
– Знаешь, – интригующе начал он, – раз у нас сегодня вечер веселья, я научу тебя «субмарине». Лучше подайте по два бокала пива и по стопке водки, - обратился он к бармену.
– Мне уже страшно, – рассмеялась я. – Что ещё за «субмарина»?
– Коктейль такой – резкий, смелый, опьяняющий и веселящий по–взрослому – всё, как ты любишь!
– Ты меня добить решил? А я, между прочим, серьёзная женщина, – шутила я, не скрывая хорошего настроения.
– Не сегодня – нет, – мягко возразил он. – Сегодня ты женщина, которая смеётся, прыгает на батутах и пьёт «субмарину» в баре вместе со сторожем.
Я посмотрела на Рыжика – и вдруг поняла, что хочу попробовать. Не «субмарину». Его. Хочу узнать его ласки и поцелуи – не только в губы. Хочу почувствовать его смелые, тёплые руки на своих бёдрах и груди, его мужскую крепость внутри себя. Хочу сделать ещё один шаг в эту новую, неожиданно лёгкую версию себя. Полковник, угрожавший мне соглашением и жестокой расправой, тем вечером растворился – исчез в искреннем смехе и в чувстве любви к рыжему сторожу. Мне стало всё равно, что сделает со мной этот изменник. Я была счастлива и впервые в своей жизни – так по–настоящему весела, что перестала думать о цене, которую, возможно, придётся за это заплатить. Желая быть для любимого красивой и соблазнительной, я расстегнула ещё одну пуговицу на блузе, обнажая чуть большее, чем было дозволено.
Бармен поставил перед нами высокие бокалы пива и стопки водки в низких рюмках. Рыжик придвинул их ближе, будто собирался проводить научный эксперимент. Затем он медленно, с нарочитой торжественностью, вылил водку в пиво. Пена вздыбилась, закружилась и поднялась встревоженным вихрем.
– Выглядит как–то опасно, – хихикая, сказала я.
– Самые весёлые вещи всегда выглядят опасно, – улыбаясь, ответил сторож и протянул мне бокал.
– За что? – спросила я, уже превкушая радостное забвенье от алкоголя.
– За то, что ты сегодня впервые веселилась, – ответил он. – Тусовала и кайфовала!
– Что за дурацкие слова?! – вновь рассмеялась я, и чокнулась с ним бокалами.
– До дна! Иначе субмарина не опустится до нужной глубины!
– Ты шутишь?!
– Даже не думаю.
Сделав первый глоток, я тут же закашлялась и расхохоталась. Вкус был резкий и какой–то неправильный, но именно в этом и скрывалось приключение, за которым я ехала в эту часть города за Рыжиком.
