— Что это, блядь, такое?! — выкрикнул он, сжимая кулаки. — Ребёнок… ребёнок! Что я наделал?!
Глеб разрыдался — горько, отчаянно, с хрипом, выталкивая из груди весь ужас, всю боль и растерянность. Слёзы смешивались с кровью на лице, оставляя бурые дорожки.
— Куда я, нахер, попал?! — взвыл он, воздев лицо к небу.
Полная луна холодно освещала его черты — искажённые страданием, мокрые от слёз, крови и пота. Мгла тумана медленно заполняла пространство, обволакивая фигуру, словно пытаясь поглотить, спрятать в своей вязкой пелене.
ГЛАВА 3. ТУПИК ВЕШНИЦ
Глеб отдышался, резко поднялся на ноги и смахнул слёзы тыльной стороной ладони.
— Ладно, навряд ли всё это взаправду. Больше на горячку похоже, — прошептал он, втягивая сопли носом.
Замок, что маячил на мосту, теперь отступил вдаль — тёмный силуэт на фоне багрового неба, едва различимый сквозь клочья тумана.
— Далековато меня занесло… — Глеб сжал окровавленный тесак крепче. — Но чувствую, там я найду ответы.
Он двинулся вперёд, настороженно озираясь. Руки дрожали — не от холода, а от отголосков ужаса, всё ещё сжимавшего сердце.
Заброшенные дома тянулись вдоль пути, как сторожевые призраки. Их стены покрывала плесень, крыши провалились внутрь, а окна зияли чёрными провалами — будто пустые глазницы, следящие за каждым шагом. Туман то сгущался, заволакивая улицу непроницаемой пеленой, то рассеивался, обнажая покосившиеся заборы и груды обломков.
— Низина, — выдохнул Глеб. — Воздух тут тяжёлый…
Его взгляд зацепился за вывеску — потемневшую, с выщербленными краями. На ней были высечены странные символы, похожие на переплетение корней или паучьи лапы. Стоило Глебу сосредоточиться, как знаки зашевелились, перестроились — и сложились в понятные слова:
«ПОКИНУТЫЙ МОЛЕЛЬНЫЙ ДВОР»
Двор открылся перед ним внезапно — тесный, сдавленный стенами домов, будто ловушка. В центре высился каменный жертвенник, покрытый трещинами и бурыми пятнами. Вокруг него полукругом застыли низкие скамьи, испещрённые вырезанными молитвенными формулами. Некоторые были замазаны чёрной краской, другие — исцарапаны так, будто кто-то пытался стереть слова ногтями.
Воздух был пропитан запахом ладана и гнилью. Между камнями пробивались бледные, почти прозрачные цветы — их лепестки дрожали без всякого ветра.
На стене одной из хибар висело зеркало в резной раме. Мутное, затянутое паутиной, оно отражало не Глеба, а смутные фигуры в длинных одеждах — они склонялись над жертвенником, шептали, сплетая руки…
— Что за магия?! — Глеб отшатнулся, сжимая тесак.
«Магия…» — он посмотрел на ладони, где ещё дрожали алые отблески.
Мошкара облепила лицо, слетаясь на запах крови. Он яростно отмахнулся, чувствуя, как мелкие тельца лопаются под пальцами.
Впереди, в гуще тумана, проступила тёмная масса — нечто похожее на часовню.
Постройка притулилась в тени домов — низкая, с куполом, похожим на треснувший орех. Стены из серого камня покрывали узоры: извивающиеся змеи, переплетающиеся в бессмысленном танце. Дверь была приоткрыта, из щели сочился пульсирующий свет — будто внутри кто-то зажигал и гасил свечи в такт неслышному ритму.
Над входом висела деревянная маска — лицо с закрытыми глазами и растянутым в безмолвном крике ртом. В глазницах шевелились тени, словно там копошились насекомые. На куполе сидели вороны, покачивая клювами.
Изнутри донёсся шёпот — десятки голосов, бормочущих в унисон. Слова были неразборчивы, но от их ритма заломило зубы, а в висках застучало.
Глеб замер. Ладони вспотели, тесак чуть не выскользнул из пальцев.
«Туда нельзя…» — шепнул внутренний голос.
Он сделал шаг назад. Ещё один. Туман сомкнулся за спиной, отрезая путь.
Стая чёрных птиц взметнулась в небо, хлопая крыльями так, будто кто-то рвал полотно. Из мглы начали появляться они — старухи. Точно такие же, какую он убил в подвале. Сгорбленные фигуры в рваных рясах скользили в тумане; их глаза светились холодным, нечеловеческим светом.
Одна из них бросилась на него с визгом, от которого зазвенело в ушах. Её когтистые пальцы тянулись к глазам — длинные, жёлтые, изогнутые, как крючья. Глеб отшатнулся, замахнулся тесаком — лезвие рассекло воздух с резким свистом, но старуха увернулась с неестественной ловкостью, хихикая, словно крыса в стене.
— Схватите его! — зашипела она, и из тумана выступили ещё трое.
Глеб отступал к часовне, спиной чувствуя её ледяную каменную кладку. Вооружённые вилами и топорами ведьмы наступали полукругом. Их рты растягивались в беззубых усмешках, а глаза блестели голодным, нечеловеческим огнём — будто угли в печи колдуньи.
Одна из них вскинула руки, растопырив скрюченные пальцы. Воздух вокруг Глеба сгустился, стал вязким, как смола, сковывая движения. Он стиснул зубы — жар в груди вспыхнул, по телу разлилась пьянящая дрожь, будто кровь превратилась в расплавленный металл.
«Не время бояться. Не сейчас», — мысленно повторил он, сжимая кулаки.
Он сосредоточился, выставил руки вперёд. Пламя вырвалось из ладоней — не струя, а взрыв чистого, белого огня. Две старухи, что были ближе всех, вскрикнули — коротко, пронзительно, как резаные свиньи. Их одежда вспыхнула с треском, кожа почернела и лопнула, обнажая бурые мышцы. Они рухнули на землю, корчась, воняя палёным мясом и шерстью.
«Ещё две!» — мелькнуло в голове, но торжество оборвалось резкой болью.
Пламя иссякло. Жар в груди угас, оставив лишь тлеющие угольки, мерцающие, как последние искры костра. Он сжал тесак — рукоять скользнула в окровавленной ладони. Теперь только сталь.
Старухи пришли в себя быстрее, чем он ожидал. Одна метнулась сбоку с диким хохотом — топор вонзился в плечо с глухим, влажным стуком. Боль рванула по нервам огненной плетью. Глеб зарычал, развернулся, ударил тесаком в ответ — лезвие вошло в горло с хрустом хряща. Старуха рухнула, булькая чёрным, как дёготь, горлом.
Но не успел он перевести дух, как — резкий удар! Вилы вонзились в грудь, пробив рёбра. Глеб захлебнулся криком, упал на колени, потом навзничь. Корчась от боли, он чувствовал, как тепло растекается под спиной — кровь, густая и липкая. Дыхание замедлилось, стало поверхностным, рваным. В ушах застучало, как молот по наковальне. Глаза начали закрываться, мир потемнел по краям, словно кто-то задувал свечи одну за другой…
И в этой тьме — смех. Тихий, шипящий, торжествующий.
* * *
Глеб перестал ходить после операции на поджелудочную. Коляска стала его постоянным спутником — скрипучая, с туго вращающимися колёсами, которые вечно заедали в дверных проёмах. Он жил на пенсию по инвалидности и часто занимал деньги у матери на выпивку. Алкоголь и видеоигры были его убежищем — единственное, что хоть ненадолго приглушало тупую, ноющую боль под рёбрами и ещё более мучительную пустоту внутри.
— Ты опять пил? — спросила мать, застыв в дверном проёме. Её лицо, изборождённое морщинами, выражало смесь усталости и гнева.
Глеб промолчал, уставившись в экран монитора. Персонаж в игре замер на месте — как и он сам когда-то замер в своей жизни.
— Если продолжишь, опять начнутся запои, а это опасно в твоём-то состоянии! — ругалась она, сжимая и разжимая кулаки. — Ты же знаешь!..
Глеб глубоко вздохнул, крепко сжимая джойстик. Пластик скрипнул под натиском его пальцев.
— Вся ваша порода такая! — продолжала мать, голос её срывался. — Один до инсульта допился! Второй… — она запнулась, глаза наполнились слезами. — На следующей неделе едем в санаторий. Путёвку выписали. Тебя там подлечат, развеешься на природе. Свежий воздух, процедуры…
— Никуда я не поеду, мам. У меня депрессия, — глухо отозвался Глеб, не отрывая взгляда от экрана.
— Лень у тебя, а не депрессия! — крикнула мать. — Лиза звонила. Завтра Аню привезёт.
— Да пошли они к чёрту… — ответил Глеб, но голос дрогнул на последнем слоге.
— Скотина! — мать хлопнула дверью и удалилась на кухню. Из-за стены доносился её сдавленный плач, перемежаемый звоном посуды — она нервно расставляла чашки, будто наказывая их за грехи сына.
Глеб никогда не отличался прилежностью и добротой. Он скорее был циничным мерзавцем и алкоголиком — по крайней мере, так он себя позиционировал. Но мысли об Ане заставили его загрустить. Он любил свою дочь — слишком сильно, чтобы позволить ей видеть его таким: дрожащие руки, запах перегара, пустые глаза. Он боялся, что она запомнит его именно таким — сломленным, озлобленным, жалким.
Поэтому он избегал встреч. Прятался за грубостью, за едкими фразами, за бутылкой. Пытался убежать от неё подальше, чтобы не ранить. Чтобы она не впитала в себя его горечь, как губка впитывает воду.
Он закрыл глаза и представил её улыбку — широкую, беззубую, как в три года, когда она ещё верила, что папа может починить всё на свете. И от этого воспоминания боль стала совсем невыносимой…
* * *
Глеб открыл глаза, жадно глотая воздух, будто вынырнул из ледяной воды. Грудь ходила ходуном, в висках стучало.
Взгляд был направлен на полную Луну — она висела низко над горизонтом, огромная и жёлтая, словно глаз неведомого чудовища. Он поднялся на колени, пошатываясь, и огляделся. Позади — изба, охваченная пламенем: огонь взмывал к небу, искры кружились в безумном танце. Вдали, сквозь дымную пелену, проступали острые шпили замка — тёмные, изломанные, как когти великана.
Он расхохотался — резко, отрывисто, с хрипом. Лицо его исказилось, стало демоническим в расплывшейся гримасе: губы растянулись в оскале, глаза расширились до предела.
— Теперь всё ясно! Я сдох! Сдох по-настоящему и… и попал в какое-то хардкорное говно! Это точно чистилище, не иначе! Реальная видеоигра! — выкрикнул он, и эхо его смеха отразилось в пространстве.
Глеб продолжал заливаться безумным хохотом, пока смех не перешёл в кашель — в горле пересохло, лёгкие жгло дымом. Он вытер ладонью пот со лба, размазал сажу по щеке.
— Помер и начал заново? — он огляделся, медленно поворачивая голову, впитывая каждую деталь этого странного мира. — Почти заново. Значит, есть точки сохранения… и механика мира. Как в той RPG, что я проходил… Чёрт, как же она называлась…
— Хмм… Надо подумать, — он сморщился, оперся кулаком о колено, изображая позу мыслителя. — Понятно! Голос в голове — это интерфейс! Но как его вызвать? Как в игре — через меню… Но где оно?
Он закрыл глаза, сосредоточился, пытаясь вспомнить, как это работало в играх. Представил себе голографическую панель, мерцающие иконки, список умений…
— Голос! — мысленно выкрикнул он. — Интерфейс! Меню навыков! Вызовись, мать твою!
Тишина.
— Ладно… Попробуем иначе. — Глеб сжал кулаки, сконцентрировался ещё сильнее.
— ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ: ЗАМОК ИЛЛЮЗИЙ!
— О, работает! — Глеб резко открыл глаза, ухмыльнулся. — Но где панель управления навыками? Они вообще есть? Или это какая-то урезанная бета-версия ада?
Он снова закрыл глаза, пытаясь вызвать меню, но в голове было тихо. Только далёкий звон колокола доносился из замка, да треск пламени за спиной.
— Ладно, — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Раз нет панели — будем разбираться на ощупь. Замок Иллюзий, значит? Ну, погнали в этот ваш замок…
Он шагнул вперёд, и туман у его ног зашевелился, словно живой, потянулся за ним, обвивая лодыжки. Глеб замер, но тут же тряхнул головой.
— Да пофиг. Даже если это ад — я уже умер. Хуже не будет.
И он зашагал вперёд, оставляя за спиной горящую избу и полную луну, которая, казалось, наблюдала за ним с холодным любопытством.
«ПОКИНУТЫЙ МОЛЕЛЬНЫЙ ДВОР» — Глеб окинул взглядом вывеску.
— Старухи, значит? Они снова появятся у часовни? А, кстати, как работает… магия?
Глеб нашёл укромное место в тени полуразрушенного дома — подальше от чужих глаз и чужих когтей.
Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. В груди что-то пульсировало — будто там, под рёбрами, бился чужой, огненный пульс.
«Используйте разум», — прозвучало в голове, как набат.
Глеб сжал кулаки. Представил, как тепло стекает по рукам, собирается в ладонях — сгущается, искрится. Пальцы закололо.
— Ну давай же… — прошипел он сквозь зубы.
Из ладоней вырвался сноп искр — и тут же погас. Глеб выругался, но в груди уже поднималась странная, пьянящая волна азарта.
Вторая попытка. Он сосредоточился — не на силе, а на точности. Вспомнил луч огня, тонкий, как игла. Представил, как направляет его на обломок камня в двух шагах.
Ладони запылали. На этот раз пламя вырвалось — неровное, рваное, но настоящее. Оно лизнуло камень, оставив на нём чёрный след.
— Есть! — Глеб хохотнул, но тут же осекся. В теле разливалась слабость, будто он пробежал десяток километров без остановки.
Третья попытка. Теперь — контроль. Медленный вдох. Плавный выдох. Не взрыв — струя. Не ярость — расчёт.
Огонь послушно заструился из пальцев — ровный, управляемый. Он не опалял траву, а лишь колыхал её, как горячий ветер. Глеб мог усиливать его — и ослаблять. Мог направить в сторону, мог погасить одним движением мысли.
Он опустил руки, тяжело дыша. Ладони ещё подрагивали, в висках стучало, но внутри разливалось странное, почти забытое чувство — власть.
«Значит, так оно работает, — подумал он, глядя на свои ладони. — Эмоции зажигают огонь. Разум — направляет его».
Вдалеке снова зазвенел колокол замка. Глеб усмехнулся, сжал кулак — между пальцев мелькнули последние искры.
— Теперь всё будет иначе, — сказал Глеб и направился к часовне.
Туман сгустился, заклубился, словно живое существо. Из белёсой пелены с хихиканьем и стуком зубов выскользнули четыре старухи. Их глаза светились холодным, нечеловеческим огнём, скрюченные пальцы впивались в рукояти оружия.
Глеб вытянул руки, сосредоточился — и ничего не произошло. Лишь пот струйками потёк по лбу, застилая глаза. Он тяжело дышал, чувствуя, как внутри зияет пустота — ни тепла, ни пульсации, ни намёка на огонь.
«Мана закончилась?» — осенило его в долю секунды до того, как топор с глухим хрустом вонзился ему промеж глаз. Боль вспыхнула и тут же погасла — вместе с сознанием.
— Да что, блин, такое! — выкрикнул уже привыкший умирать Глеб, вновь обнаружив себя перед горящей избой. Пламя взмывало к небу, искры кружились в безумном танце.
Он тряхнул головой, отгоняя остатки дурноты.
— Пойду в другую сторону, — пробормотал он и решительно зашагал к тёмной кромке леса, что чернела на краю топи.
Но не успел он сделать и десяти шагов, как мрак окутал всё пространство — плотный, липкий, давящий. Воздух стал тяжёлым, дышать стало трудно. Глеб отбежал назад — и мрак отступил, туман снова заколыхался привычными волнами.
— Значит, есть ограничения в перемещении? — он нахмурился, оглядываясь. — Только через молельный двор?
Развернувшись, он зашагал обратно. Вывеска.
Часовня вновь выросла из тумана — низкая, с куполом, похожим на орех. Вороны на крыше захлопали крыльями, издавая мерзкий грай.
— Сейчас всё получится, — сказал Глеб, сжимая тесак в руке. Сталь легла в ладонь как влитая— холодная, надёжная.
Стая птиц взмыла в небо. Из тумана снова появились они — три старухи, сгорбленные, с горящими глазами.
— Так… разум, разум… — думал Глеб, закрывая глаза на миг. Он вспомнил ощущение потока энергии, вспомнил, как направляет её, как превращает страх в силу.
