— И я, Тарек Риидский, ученик мастера Галлена из Налиды! Мы просим ту, что над нами! Милостью своей возьми назад дар аспекта Жизни, что дала нам обоим! Не откажи нам!
Несколько мгновений их сердца колотились в полной тишине, а эфирный туман отступил, поредел, стал почти прозрачным.
Зелёный свет вспыхнул ярко как никогда, и оба вскрикнули, когда тонкая сеть изумрудного огня стала покидать их тела, почти сплетённые в объятиях. Огонь превратился в бесформенные клочья, которые постепенно истаяли, став почти неуловимым туманом. Да и тот быстро рассеялся в бесконечном безликом поле.
Свитые канатами нити Эфира, что связывали их воедино, корёжились, растягивались, но не рвались. А когда изумрудный туман развеялся, чародей увидел в глазах измученной Лориэлы то, что до сих пор было скрыто пеленой боли и ненависти. Увы, за этой пеленой всё осталось почти таким же.
Но карта была с ним, и в этот раз она могла показать куда больше...
----------
Волчьи озёра, полвека тому назад
— Не вертись! — рявкнула Мошка и выдала пленнице ласковую, но ощутимую оплеуху. — Всё задом вертеть норовишь! Больно вертлява стала!
В тесном корабельном гамаке было не повернуться, но Мошку это не смущало — она привычно украшала свой трофей, вплетая в длинные каштановые локоны мелкий речной жемчуг и яркие кусочки янтаря.
— Вся добыча на тебя ушла! — хозяйка отпустила потяжелевшие волосы пленницы и занялась иными прелестями. Крепкие грубые пальцы хозяйки умели не только держать топор — кружанка дышала часто и хрипло, в голосе резалась чувственная нотка. На нежной точёной шее девушки алел свежей кровью укус, будто оставленный щучьими зубами, а золотистые глаза были до краёв переполнены болью, ужасом и нездоровым страстным блеском.
Мошка со злобным довольством усмехнулась и поправила свои пышные светлые косы, короткими змеями обнимавшие шею. Она не была стара или уродлива — никто не знал точно, сколько зим ей исполнилось, но никак не больше трёх десятков. Кряжистое телосложение, простоватое округлое лицо и мощные, не по-женски развитые плечи её вовсе не портили, скорее настораживали пристальный взгляд.
Но страшнее всего было смотреть ей в глаза.
Её прозвище не было забавной шуткой. Это было воплощение бледного, жестокого и мимолётного взгляда, дарившего быструю, но не всегда лёгкую погибель.
— Жалость-то какая!.. — закончив бесстыдно тискать пленницу, Мошка большим пальцем оттянула ей губу, чтобы поглядеть на зубки. — Не свезло мне, порченая досталась! Через сколько рук прошла! Смирно лежи!
Она добавила ещё пару увесистых оплеух, и пленница жалобно, с тонким надрывом, вскрикнула.
На идущем полным ходом маленьком струге не скроешься, и маленькие тайны за пологом в трюме не спрячешь — всё на виду и на слуху. Выйдя на озёрный простор, ватажники с облегчением выставили вёсла для сушки и подняли на мачте верный парус, вместе с малым на носу, поймав попутный ветер.
Так что делом были заняты далеко не все.
— Опять Мошка с ушастой шалит! — долетели смешки с носовых мостков да бортовых заборниц, где отдыхали ватажники. — Мы тож хотим!
Мошка страшно оскалилась и молча влепила пленнице ещё пару болезненных пощёчин, потом схватила её за волосы и выкинула из гамака прямо на смолёные доски.
— Лезь наверх, псина ушастая! — хрипло велела она. — И задом верти шибче!
Пленнице деваться было некуда — так и полезла, в чём мать родила. А Мошка, как всегда, была одета, вооружена и готова ко всему.
— Ну, кто тут ушастую хотел распробовать? — взобравшись на нос вслед за своим трофеем, Мошка обвела бледным взглядом притихших ватажников. — Выходи! Пробуй! Кто тут самый голодный?
Пленница, тихо поскуливая от боли и унижения, с выражением небывалого ужаса прижалась к доскам у самых ног хозяйки.
— Ну, положим, я! — смело крикнул молодой краснолицый ватажник, задом слез с заборницы и перебрался на носовой настил.
Его короткие тёмные волосы торчали грязными клочьями над чёрными злыми глазками. Он заметно шатался, но вовсе не из-за умеренной озёрной качки.
— Проспись-ка, Колун! — покачав головой, крикнул огромный бородатый кормчий, скупо ворочая веслом-правиилом. — Погоришь!
— Мошка баба фартовая! — поддержал один из гребцов, ничуть не старше Колуна. — Ватагу на совесть держит! И нас не обделяет! Брось-ка!..
На лице и во взгляде у Мошки в тот миг не было ни кровинки. И судя по играющим, почти прыгающим желвакам — вовсе не от добрых мыслей.
— Вот ещё! — молодому и озеро было по колено. — Разве ж баба знает, как такие дела делаются?.. Ну-ка, подь суды, бесина...
Он грубо схватил пленницу за руку и стал валить её навзничь, скалясь от предвкушения.
— Нет! — взвизгнула она. — Нигда! Нет!
И когда весёлый молодой ватажник смело занёс руку для удара, Мошка пришла в движение. Двигалась она быстро и беззвучно, как... мошка.
Хрясь! Лезвие тяжёлого рабочего топора, до того мирно торчавшего в лубяном гнезде у носового настила, обрушилось на плечо парня у основания шеи, почти перерубив её. Вокруг полетели красные ошмётки и брызнула кровь, кружанка дико завизжала, но Мошка и не думала останавливаться, задорно приложилась топором ещё с пяток раз, буквально разделив мертвеца наискосок, пополам.
Не оставив при этом на настиле струга ни зарубки, ни даже царапины.
Истошный визг пленницы оборвался, ватажники потрясённо притихли, а Мошка отшвырнула топор и легко выкинула за борт обе кровавых половинки, словно это была всего лишь подгнившая свиная туша. Крови на её лице и руках осталось немало, а на пленнице ещё больше, но урок ещё не закончился.
— Давно уж хожу с вами! — крикнула она, размазывая ещё тёплую кровь по белому телу кружанки. — Кто помнит мой обет?! Не быть мужниной женой, а быть сестрой вашей!
— Все мы помним! — прогудел кормщик. — Как мести твоей свершиться помогли и в ватагу приняли! А вот Колун позабыл.
Две дюжины мужских глоток одобрительно заревели.
— Всё тут ваше! — ещё громче крикнула Мошка, и её руки, закончив мазать в красное грудь и живот кружанки, перешли на бёдра. — Опричь моего! На два дела вперёд свою долю вам отдам! А это — моё!
Ватага радостно взревела от такого обещания,
— Палишь всич!.. — хрипло шепнула пленница, явно чувствуя, куда потянулись окровавленные пальцы хозяйки. — Палишь всеш...
Она уже не плакала, будто её слёзы разом осушил незримый огонь.
— Ну, псинка, покажи братьям моим, на что горазда! — хрипло оскалилась Мошка, растянув окровавленные губы. Та вскрикнула и выгнулась, но в её глазах был уже не страх, а нечто иное.
— Палишь всеш!.. — еле слышно шептала она. — Палишь бес краю...
Жадные губы хозяйки оставляли на её лице и груди кровавые отпечатки, но кружанка потянулась навстречу сама, обхватила руками и ногами, намертво прижала к себе.
— Палишь! — зло шептали её губы, тогда как всё вокруг застыло, будто в горьком прошлогоднем меду, а шёпот стал хриплым воплем: — Палишь всеш! Палишь дотла!!!
В её сорванном голосе проснулся низкий ворчащий гул, как от могучей тяги в высокой печной трубе, который не затих, а стал злее, громче, оглушительнее. Светлая кожа кружанки, покрытая кровавыми разводами будто бы шевельнулась, пошла рябью, сминая острыми складками загустевший Воздух.
Искажённое тёмной страстью лицо Мошки и её пышные светлые косы стали сгустком огня — сначала бледным и прозрачным, а потом всё вокруг и вправду занялось алым, с яркими искрами и жирной копотью. Смешки ватажников, легкомысленно наблюдавших за действом, превратились в рёв дикого пламени. Всё вокруг стало красным, как угли в горне, как лесной пожар, как расплавленный камень в жерле вулкана.
Страшный высокий визг издала вовсе не пленница. То был смертный крик Мошки, оборвавшийся через несколько мгновений, которые понадобились новорождённому пламени, чтобы сожрать её до костей. Хорошо просмоленные доски струга вспыхнули костром до небес, словно их разом сунули в пресловутое кружанское пекло, и тогда уже пришёл черёд ватажников отведать очищающего огня. Никто из них не ушёл, а прыгнувшие в воду живыми факелами крепкие мужчины не доплыли до берега.
Но пленница, став свободной, была ещё жива — обожжённая, истерзанная, она умирала посреди пепелища с довольной улыбкой, жадно слизывая с губ горький пепел бывшей хозяйки. Но вскоре корабельные доски прогорели насквозь и струг окончательно развалился. Кружанка оказалась в воде и быстро пошла ко дну.
Но странное ощущение медовой неспешности не притупилось, налетело с новой силой, только теперь окрасилось в новые оттенки — от небесной голубизны до плотной густой синевы, какая бывает в глубинах вод. И кружанка, широко распахнув глаза, протянула руки навстречу этой внезапной синеве, будто желая уравновесить боль и ужас карающего огня.
Чудо или нет — синева охотно откликнулась, не предупредив о цене.
За 567 лет до ярмарки в Широдаре
Тонкое сияние мелкого серебра с редкими и густыми искрами золота напоминало верстак ювелира, усыпанный драгоценными опилками.
Бескрайнее и безликое поле, перестав притворяться равниной, незаметно стало пологим спуском, где и пролегла тропа из мутных отсветов и бледных эфирных линий. По этой тропе неспешно шёл крепкий черноволосый мужчина в добротном городском платье, увлекая за руку остроухую девушку, у которой с платьем было сильно похуже.
— Где танешь? — то и дело причитала она, но не отставала ни на шаг, намертво вцепившись в его ладонь.
— Другого пути не было, — ответил чародей, пристально глядя куда-то вперёд и вниз. — Можно было и в сторону от тропы податься, но там пусто, заблудимся ещё... Вот и идём, раз ты не хочешь меня слушать.
— Хочу! — капризно возразила она, но чародей был задумчив и мрачен.
— Синеокая услышала нас, — недовольно вздохнул он. — И указала путь, который мы должны пройти сами. А пока ты упрямишься и не хочешь отдать Воду — люди гибнут от бури, которую мы с тобой подняли. Там, с другой стороны.
— Как може? — она издала слабый шёпот, больше похожий на плач.
— Теперь я понимаю, как ты стала купалкой! — уверенно сказал чародей. — И Майши, и Деса. Это беда, роковая ошибка, когда сама магия страдает и сходит с ума вместе с тем, кому достаётся.
— Не-е-е!.. — от души возразила Лориэла, на мгновение нескромно прижимаясь к нему. — Купалки мы!..
— Ты лучшая из них!.. — заверил он, но его тёмные глаза глядели куда-то в сторону. — И самая могучая в магии. Лориэла, Озёрная дева! Всего лишь Вода, взятая поверх Воздуха... И ты меня всё равно не слушаешь.
— Краше место! — подтверждая его слова, девушка уже забыла о разговоре и даже передумала обниматься.
Её острый взгляд первым приметил кое-что новое. По бокам тропы стали встречаться пучки странных редких кустиков, сотканных из знакомых бело-золотых нитей. Там же появилась и приземистая мягкая трава с маленькими яркими цветами, целые поляны мерцающих призраков.
Купалка с восторженным писком сорвала алый цветок, неразумно проросший в опасной близости к тропе. Понюхала его, по-детски нахмурилась, смачно лизнула и зачем-то положила в рот.
— Медовка! — жуя, заключила она.
— Интересно, куда мы придём? — в голосе чародея послышалось нетерпение. — Может, здесь тоже есть своё озеро?
— Покружим! — пообещала она, привычно прижимаясь к его боку.
— Лориэла, мы здесь не для этого! — напомнил Тарек, с удовольствием поглаживая её плечи и спину.
— Не кружить?! — в её капризном голосе опять послышались рыдания. — Нет! Нет!
— А зачем тебе кружить? — спросил Тарек, беспощадно выпуская стрелу прямо в сердце своей купалки. — Ты же родом из Кадеш. Я читал про те места — дальний лесной край. К югу болота, к северу большая река, а дальше на восход каменные кряжи и скалы...
— Не блато! — вдруг злобно прошипела купалка. — Холмы, холмы!..
Но не отстранилась, упрямо ткнулась лбом ему в грудь.
— Холмы свои ты тоже не сможешь кружить, — терпеливо напомнил Тарек. — У тебя нет аспекта Земли, да и Вода у тебя лишняя. Я готов и от неё отказаться ради тебя.
— Но кружить, кружить! — свистящим голоском купалки заныла Лориэла и попыталась стащить чародея с тропы, потянув за руку.
Но тот легко подхватил взвизгнувшую девушку на руки и понёс дальше, не сворачивая с сияющей эфирной дорожки.
— Гляди, тут даже деревья есть, — сказал он, чтобы отвлечь Лориэлу. — И наверху какие-то мошки...
Это слово заставило купалку вздрогнуть и прикрыть глаза, прижимаясь всем телом к груди чародея.
— Зря не смотришь, — упрекнул тот. — Это красиво.
Таких деревьев, пожалуй, никто из смертных не видывал — тонкие и невысокие, с почти плоскими развесистыми кронами, что нависали над тропой, как сплошная серебристая крыша. Среди ветвей мелькали и переливались яркие огоньки — красные, зелёные, синие и золотые. И был там ещё один непривычно яркий цвет, словно обрывок молнии...
— Цвета аспектов, — уверенно сказал Тарек. — А эти мотыльки их едят!
Купалка чуть осмелела и приоткрыла один глаз, поэтому первой заметила новый сгусток эфирного сияния совсем рядом с тропой. И тут же вскрикнула и зажмурилась, сжавшись на руках чародея. Тот усмехнулся и бережно опустил её рядом с безопасной дорожкой, сияющая трава подхватила свернувшееся калачиком тело, свиваясь мягким ковром. Смело сойдя с тропы, Тарек подошёл к ближайшему дереву, где безликое сияние обрело узнаваемую форму.
— Теперь и ты здесь, Мошка, — задумчиво сказал чародей. — Как же ты стала страхом моей Лориэлы и всех Волчьих озёр? Кто тебя обидел?
Рослая девушка с пышными светлыми косами в потёртом деревенском льняном платье и косынке с ленцой сидела, положив босую ногу на ногу и опираясь спиной на древесный ствол. Хмурясь, она жадно подставляла лицо фальшивому солнечному свету и смачно лузгала калёные конопляные семечки.
А рядом с ней, скромно опираясь обухом на корни дерева, мирно лежал топор с длинной ухватистой ручкой.
— Тебя, пожалуй, обидишь, — заметил чародей и ласково поманил рукой Лориэлу, которая робко выглядывала из-за редкого золотистого куста. — Бояться нечего, такой она была лет за десять до... твоей инициации. Видишь, у неё лунница зачарованная на шее?..
Костяная фигурка Первой луны с серебряным колечком и простенькими самоцветами уютно устроилась на крепкой белой шее как положено, рогами вниз.
— Молодуха, не девка, — постановил чародей. — Видать, долго понести не могла. В иных деревнях за такое могут бабу и в омут спустить...
Не переставая хрустеть семечками, Мошка взглянула на него с хмурым любопытством, даже косы свои поправила, чтоб казались пышней. Но в её глазах не было бледной, остро точёной пелены смерти. Даже Лориэла запоздало выбралась из-за куста, подошла ближе и опасливо встала за спиной у Тарека.
— Что же с тобой стало, девонька? — шепнул тот, глядя на полный жизни призрак. — Может, ты тоже дар Синеокой получила, но принять не смогла? Одна лишь сила да ярость в тебе остались?
Юная Мошка серебряными искрами выплюнула последнюю шелуху и ловко поднялась на ноги. Роста она и впрямь была приличного, без малого как сам чародей, а топор в её руке смотрелся почти игрушкой. Она обернулась себе за спину, глядя куда-то вдаль, и еле заметно нахмурилась, будто там её ждали неприятности.
Несколько мгновений их сердца колотились в полной тишине, а эфирный туман отступил, поредел, стал почти прозрачным.
Зелёный свет вспыхнул ярко как никогда, и оба вскрикнули, когда тонкая сеть изумрудного огня стала покидать их тела, почти сплетённые в объятиях. Огонь превратился в бесформенные клочья, которые постепенно истаяли, став почти неуловимым туманом. Да и тот быстро рассеялся в бесконечном безликом поле.
Свитые канатами нити Эфира, что связывали их воедино, корёжились, растягивались, но не рвались. А когда изумрудный туман развеялся, чародей увидел в глазах измученной Лориэлы то, что до сих пор было скрыто пеленой боли и ненависти. Увы, за этой пеленой всё осталось почти таким же.
Но карта была с ним, и в этот раз она могла показать куда больше...
----------
Волчьи озёра, полвека тому назад
— Не вертись! — рявкнула Мошка и выдала пленнице ласковую, но ощутимую оплеуху. — Всё задом вертеть норовишь! Больно вертлява стала!
В тесном корабельном гамаке было не повернуться, но Мошку это не смущало — она привычно украшала свой трофей, вплетая в длинные каштановые локоны мелкий речной жемчуг и яркие кусочки янтаря.
— Вся добыча на тебя ушла! — хозяйка отпустила потяжелевшие волосы пленницы и занялась иными прелестями. Крепкие грубые пальцы хозяйки умели не только держать топор — кружанка дышала часто и хрипло, в голосе резалась чувственная нотка. На нежной точёной шее девушки алел свежей кровью укус, будто оставленный щучьими зубами, а золотистые глаза были до краёв переполнены болью, ужасом и нездоровым страстным блеском.
Мошка со злобным довольством усмехнулась и поправила свои пышные светлые косы, короткими змеями обнимавшие шею. Она не была стара или уродлива — никто не знал точно, сколько зим ей исполнилось, но никак не больше трёх десятков. Кряжистое телосложение, простоватое округлое лицо и мощные, не по-женски развитые плечи её вовсе не портили, скорее настораживали пристальный взгляд.
Но страшнее всего было смотреть ей в глаза.
Её прозвище не было забавной шуткой. Это было воплощение бледного, жестокого и мимолётного взгляда, дарившего быструю, но не всегда лёгкую погибель.
— Жалость-то какая!.. — закончив бесстыдно тискать пленницу, Мошка большим пальцем оттянула ей губу, чтобы поглядеть на зубки. — Не свезло мне, порченая досталась! Через сколько рук прошла! Смирно лежи!
Она добавила ещё пару увесистых оплеух, и пленница жалобно, с тонким надрывом, вскрикнула.
На идущем полным ходом маленьком струге не скроешься, и маленькие тайны за пологом в трюме не спрячешь — всё на виду и на слуху. Выйдя на озёрный простор, ватажники с облегчением выставили вёсла для сушки и подняли на мачте верный парус, вместе с малым на носу, поймав попутный ветер.
Так что делом были заняты далеко не все.
— Опять Мошка с ушастой шалит! — долетели смешки с носовых мостков да бортовых заборниц, где отдыхали ватажники. — Мы тож хотим!
Мошка страшно оскалилась и молча влепила пленнице ещё пару болезненных пощёчин, потом схватила её за волосы и выкинула из гамака прямо на смолёные доски.
— Лезь наверх, псина ушастая! — хрипло велела она. — И задом верти шибче!
Пленнице деваться было некуда — так и полезла, в чём мать родила. А Мошка, как всегда, была одета, вооружена и готова ко всему.
— Ну, кто тут ушастую хотел распробовать? — взобравшись на нос вслед за своим трофеем, Мошка обвела бледным взглядом притихших ватажников. — Выходи! Пробуй! Кто тут самый голодный?
Пленница, тихо поскуливая от боли и унижения, с выражением небывалого ужаса прижалась к доскам у самых ног хозяйки.
— Ну, положим, я! — смело крикнул молодой краснолицый ватажник, задом слез с заборницы и перебрался на носовой настил.
Его короткие тёмные волосы торчали грязными клочьями над чёрными злыми глазками. Он заметно шатался, но вовсе не из-за умеренной озёрной качки.
— Проспись-ка, Колун! — покачав головой, крикнул огромный бородатый кормчий, скупо ворочая веслом-правиилом. — Погоришь!
— Мошка баба фартовая! — поддержал один из гребцов, ничуть не старше Колуна. — Ватагу на совесть держит! И нас не обделяет! Брось-ка!..
На лице и во взгляде у Мошки в тот миг не было ни кровинки. И судя по играющим, почти прыгающим желвакам — вовсе не от добрых мыслей.
— Вот ещё! — молодому и озеро было по колено. — Разве ж баба знает, как такие дела делаются?.. Ну-ка, подь суды, бесина...
Он грубо схватил пленницу за руку и стал валить её навзничь, скалясь от предвкушения.
— Нет! — взвизгнула она. — Нигда! Нет!
И когда весёлый молодой ватажник смело занёс руку для удара, Мошка пришла в движение. Двигалась она быстро и беззвучно, как... мошка.
Хрясь! Лезвие тяжёлого рабочего топора, до того мирно торчавшего в лубяном гнезде у носового настила, обрушилось на плечо парня у основания шеи, почти перерубив её. Вокруг полетели красные ошмётки и брызнула кровь, кружанка дико завизжала, но Мошка и не думала останавливаться, задорно приложилась топором ещё с пяток раз, буквально разделив мертвеца наискосок, пополам.
Не оставив при этом на настиле струга ни зарубки, ни даже царапины.
Истошный визг пленницы оборвался, ватажники потрясённо притихли, а Мошка отшвырнула топор и легко выкинула за борт обе кровавых половинки, словно это была всего лишь подгнившая свиная туша. Крови на её лице и руках осталось немало, а на пленнице ещё больше, но урок ещё не закончился.
— Давно уж хожу с вами! — крикнула она, размазывая ещё тёплую кровь по белому телу кружанки. — Кто помнит мой обет?! Не быть мужниной женой, а быть сестрой вашей!
— Все мы помним! — прогудел кормщик. — Как мести твоей свершиться помогли и в ватагу приняли! А вот Колун позабыл.
Две дюжины мужских глоток одобрительно заревели.
— Всё тут ваше! — ещё громче крикнула Мошка, и её руки, закончив мазать в красное грудь и живот кружанки, перешли на бёдра. — Опричь моего! На два дела вперёд свою долю вам отдам! А это — моё!
Ватага радостно взревела от такого обещания,
— Палишь всич!.. — хрипло шепнула пленница, явно чувствуя, куда потянулись окровавленные пальцы хозяйки. — Палишь всеш...
Она уже не плакала, будто её слёзы разом осушил незримый огонь.
— Ну, псинка, покажи братьям моим, на что горазда! — хрипло оскалилась Мошка, растянув окровавленные губы. Та вскрикнула и выгнулась, но в её глазах был уже не страх, а нечто иное.
— Палишь всеш!.. — еле слышно шептала она. — Палишь бес краю...
Жадные губы хозяйки оставляли на её лице и груди кровавые отпечатки, но кружанка потянулась навстречу сама, обхватила руками и ногами, намертво прижала к себе.
— Палишь! — зло шептали её губы, тогда как всё вокруг застыло, будто в горьком прошлогоднем меду, а шёпот стал хриплым воплем: — Палишь всеш! Палишь дотла!!!
В её сорванном голосе проснулся низкий ворчащий гул, как от могучей тяги в высокой печной трубе, который не затих, а стал злее, громче, оглушительнее. Светлая кожа кружанки, покрытая кровавыми разводами будто бы шевельнулась, пошла рябью, сминая острыми складками загустевший Воздух.
Искажённое тёмной страстью лицо Мошки и её пышные светлые косы стали сгустком огня — сначала бледным и прозрачным, а потом всё вокруг и вправду занялось алым, с яркими искрами и жирной копотью. Смешки ватажников, легкомысленно наблюдавших за действом, превратились в рёв дикого пламени. Всё вокруг стало красным, как угли в горне, как лесной пожар, как расплавленный камень в жерле вулкана.
Страшный высокий визг издала вовсе не пленница. То был смертный крик Мошки, оборвавшийся через несколько мгновений, которые понадобились новорождённому пламени, чтобы сожрать её до костей. Хорошо просмоленные доски струга вспыхнули костром до небес, словно их разом сунули в пресловутое кружанское пекло, и тогда уже пришёл черёд ватажников отведать очищающего огня. Никто из них не ушёл, а прыгнувшие в воду живыми факелами крепкие мужчины не доплыли до берега.
Но пленница, став свободной, была ещё жива — обожжённая, истерзанная, она умирала посреди пепелища с довольной улыбкой, жадно слизывая с губ горький пепел бывшей хозяйки. Но вскоре корабельные доски прогорели насквозь и струг окончательно развалился. Кружанка оказалась в воде и быстро пошла ко дну.
Но странное ощущение медовой неспешности не притупилось, налетело с новой силой, только теперь окрасилось в новые оттенки — от небесной голубизны до плотной густой синевы, какая бывает в глубинах вод. И кружанка, широко распахнув глаза, протянула руки навстречу этой внезапной синеве, будто желая уравновесить боль и ужас карающего огня.
Чудо или нет — синева охотно откликнулась, не предупредив о цене.
Глава 9. Песнь о Хардаре Книжнике
За 567 лет до ярмарки в Широдаре
Тонкое сияние мелкого серебра с редкими и густыми искрами золота напоминало верстак ювелира, усыпанный драгоценными опилками.
Бескрайнее и безликое поле, перестав притворяться равниной, незаметно стало пологим спуском, где и пролегла тропа из мутных отсветов и бледных эфирных линий. По этой тропе неспешно шёл крепкий черноволосый мужчина в добротном городском платье, увлекая за руку остроухую девушку, у которой с платьем было сильно похуже.
— Где танешь? — то и дело причитала она, но не отставала ни на шаг, намертво вцепившись в его ладонь.
— Другого пути не было, — ответил чародей, пристально глядя куда-то вперёд и вниз. — Можно было и в сторону от тропы податься, но там пусто, заблудимся ещё... Вот и идём, раз ты не хочешь меня слушать.
— Хочу! — капризно возразила она, но чародей был задумчив и мрачен.
— Синеокая услышала нас, — недовольно вздохнул он. — И указала путь, который мы должны пройти сами. А пока ты упрямишься и не хочешь отдать Воду — люди гибнут от бури, которую мы с тобой подняли. Там, с другой стороны.
— Как може? — она издала слабый шёпот, больше похожий на плач.
— Теперь я понимаю, как ты стала купалкой! — уверенно сказал чародей. — И Майши, и Деса. Это беда, роковая ошибка, когда сама магия страдает и сходит с ума вместе с тем, кому достаётся.
— Не-е-е!.. — от души возразила Лориэла, на мгновение нескромно прижимаясь к нему. — Купалки мы!..
— Ты лучшая из них!.. — заверил он, но его тёмные глаза глядели куда-то в сторону. — И самая могучая в магии. Лориэла, Озёрная дева! Всего лишь Вода, взятая поверх Воздуха... И ты меня всё равно не слушаешь.
— Краше место! — подтверждая его слова, девушка уже забыла о разговоре и даже передумала обниматься.
Её острый взгляд первым приметил кое-что новое. По бокам тропы стали встречаться пучки странных редких кустиков, сотканных из знакомых бело-золотых нитей. Там же появилась и приземистая мягкая трава с маленькими яркими цветами, целые поляны мерцающих призраков.
Купалка с восторженным писком сорвала алый цветок, неразумно проросший в опасной близости к тропе. Понюхала его, по-детски нахмурилась, смачно лизнула и зачем-то положила в рот.
— Медовка! — жуя, заключила она.
— Интересно, куда мы придём? — в голосе чародея послышалось нетерпение. — Может, здесь тоже есть своё озеро?
— Покружим! — пообещала она, привычно прижимаясь к его боку.
— Лориэла, мы здесь не для этого! — напомнил Тарек, с удовольствием поглаживая её плечи и спину.
— Не кружить?! — в её капризном голосе опять послышались рыдания. — Нет! Нет!
— А зачем тебе кружить? — спросил Тарек, беспощадно выпуская стрелу прямо в сердце своей купалки. — Ты же родом из Кадеш. Я читал про те места — дальний лесной край. К югу болота, к северу большая река, а дальше на восход каменные кряжи и скалы...
— Не блато! — вдруг злобно прошипела купалка. — Холмы, холмы!..
Но не отстранилась, упрямо ткнулась лбом ему в грудь.
— Холмы свои ты тоже не сможешь кружить, — терпеливо напомнил Тарек. — У тебя нет аспекта Земли, да и Вода у тебя лишняя. Я готов и от неё отказаться ради тебя.
— Но кружить, кружить! — свистящим голоском купалки заныла Лориэла и попыталась стащить чародея с тропы, потянув за руку.
Но тот легко подхватил взвизгнувшую девушку на руки и понёс дальше, не сворачивая с сияющей эфирной дорожки.
— Гляди, тут даже деревья есть, — сказал он, чтобы отвлечь Лориэлу. — И наверху какие-то мошки...
Это слово заставило купалку вздрогнуть и прикрыть глаза, прижимаясь всем телом к груди чародея.
— Зря не смотришь, — упрекнул тот. — Это красиво.
Таких деревьев, пожалуй, никто из смертных не видывал — тонкие и невысокие, с почти плоскими развесистыми кронами, что нависали над тропой, как сплошная серебристая крыша. Среди ветвей мелькали и переливались яркие огоньки — красные, зелёные, синие и золотые. И был там ещё один непривычно яркий цвет, словно обрывок молнии...
— Цвета аспектов, — уверенно сказал Тарек. — А эти мотыльки их едят!
Купалка чуть осмелела и приоткрыла один глаз, поэтому первой заметила новый сгусток эфирного сияния совсем рядом с тропой. И тут же вскрикнула и зажмурилась, сжавшись на руках чародея. Тот усмехнулся и бережно опустил её рядом с безопасной дорожкой, сияющая трава подхватила свернувшееся калачиком тело, свиваясь мягким ковром. Смело сойдя с тропы, Тарек подошёл к ближайшему дереву, где безликое сияние обрело узнаваемую форму.
— Теперь и ты здесь, Мошка, — задумчиво сказал чародей. — Как же ты стала страхом моей Лориэлы и всех Волчьих озёр? Кто тебя обидел?
Рослая девушка с пышными светлыми косами в потёртом деревенском льняном платье и косынке с ленцой сидела, положив босую ногу на ногу и опираясь спиной на древесный ствол. Хмурясь, она жадно подставляла лицо фальшивому солнечному свету и смачно лузгала калёные конопляные семечки.
А рядом с ней, скромно опираясь обухом на корни дерева, мирно лежал топор с длинной ухватистой ручкой.
— Тебя, пожалуй, обидишь, — заметил чародей и ласково поманил рукой Лориэлу, которая робко выглядывала из-за редкого золотистого куста. — Бояться нечего, такой она была лет за десять до... твоей инициации. Видишь, у неё лунница зачарованная на шее?..
Костяная фигурка Первой луны с серебряным колечком и простенькими самоцветами уютно устроилась на крепкой белой шее как положено, рогами вниз.
— Молодуха, не девка, — постановил чародей. — Видать, долго понести не могла. В иных деревнях за такое могут бабу и в омут спустить...
Не переставая хрустеть семечками, Мошка взглянула на него с хмурым любопытством, даже косы свои поправила, чтоб казались пышней. Но в её глазах не было бледной, остро точёной пелены смерти. Даже Лориэла запоздало выбралась из-за куста, подошла ближе и опасливо встала за спиной у Тарека.
— Что же с тобой стало, девонька? — шепнул тот, глядя на полный жизни призрак. — Может, ты тоже дар Синеокой получила, но принять не смогла? Одна лишь сила да ярость в тебе остались?
Юная Мошка серебряными искрами выплюнула последнюю шелуху и ловко поднялась на ноги. Роста она и впрямь была приличного, без малого как сам чародей, а топор в её руке смотрелся почти игрушкой. Она обернулась себе за спину, глядя куда-то вдаль, и еле заметно нахмурилась, будто там её ждали неприятности.
