- Оптимист ты, Андрей Леонтьевич, - вяло отмахнулся он. - Это только кажется, что одинокому легко устроить жизнь. Ничего не легко! Ведь хочется получить все сразу – понимание, сочувствие, а не только… сношения. Но так не бывает: близость надо выращивать годами. А мне уже пятьдесят три – времени почти не осталось.
- Для мужчины пятьдесят три – это не возраст, - убеждал я то ли Ермакова, то ли себя самого. - Есть масса примеров поздней любви. Взять хотя бы Тютчева. «Пускай скудеет в жилах кровь, но в сердце не скудеет нежность…». Мой отец очень любил эти стихи; он влюбился в маму, когда ему было уже за пятьдесят. А ты говоришь «поздно».
- Чтобы влюбиться надо сначала разлюбить... – Ермаков помолчал и перевел разговор. - А у тебя, Андрей Леонтьевич, что случилось?
Я всегда считал, что на работе лучше не распространятся о личных проблемах, но соблазн высказаться, выплеснуть горечь разочарования был слишком велик. Я затянулся сигаретой, выпустил дым и решился:
- Я, Николай Алексеевич, сам виноват. Изменил жене, она узнала и выгнала меня. Вот живу сейчас у любовницы.
Ермаков зыркнул на меня пытливым взглядом и тут же опустил глаза – спрятал осуждение под веками. Похоже, я его разочаровал: наверняка этот праведник сам никогда не изменял.
- Молодая? – полуутвердительно спросил Ермаков.
- На пятнадцать лет моложе.
- А-а-а… И как теперь тебе живется?
- На букву «х», но не подумай, что хорошо. Тотчас ушел бы, если б жена позволила вернуться.
- А что не так? – продолжил свой допрос Ермаков.
- Да все, все не так! Нет, она – замечательная, заботливая, нежная, но все как-то чересчур. И забота у нее липкая, будто паутина. Все время интересуется, о чем я думаю, какие у меня планы, а на самом деле хочет знать только одно: брошу ли я жену и женюсь ли на ней.
- Но, судя по тому, что в восемь вечера ты еще на работе, не женишься.
- Не женюсь, - подтвердил я, - даже если жена обратно не пустит. Хотя жалко ее, Милу, – она так старается мне угодить, но все как-то мимо. Не прирастает… Вот ты, Николай Алексеевич, говоришь, дома поговорить не с кем. А я мечтаю о тишине: Мила ни на секунду не оставляет меня, будто я – гость, которого надо постоянно развлекать, чтобы не заскучал. Я уже не знаю, куда спрятаться, голова пухнет.
- Но, я так понимаю, что есть и плюсы?
- Это ты про секс, что ли? Я, наверное, старею - вдруг понял, что секса бывает слишком много, особенно, если он превращается в обязаловку. Раньше думал, что пятнадцать лет разницы - ерунда: у отца с матерью было еще больше – и ничего, прекрасно ладили. А сейчас понял, как это много. Одно дело – встречаться раз в неделю, и совсем другое – жить вместе. Вот так...
Ермаков затушил окурок о край пепельницы.
- Добро, Андрей Леонтьевич, время позднее, не ночевать же здесь. Пойду домой. Терпения тебе!
- Да, терпение не помешает, - со вздохом признался я, - оно у меня уже на исходе.
Ермаков вышел из курилки, а я остался. Надо идти, но куда? К Миле ноги не несут, вернуться к матери стратегически неправильно после того, как она меня предала, а домой ты не пускаешь. Дожил – пойти некуда. Придется ехать к любовнице.
Едва я вошел в квартиру как тут же попал в цепкие объятия Милы.
- Погоди, - отстранился я, - дай я хотя бы умоюсь, переоденусь!
- Умывайся, любимый. Я пока ужин разогрею. На гарнир к мясу есть гречка и макароны: ты-та что будешь?
Да, поливай, не поливай - не растет бамбук во Пскове! Сто раз говорил Миле: буду есть, что приготовишь, главное, не грибы – у меня на них аллергия, а все остальное годится, было бы съедобно. Нет, она все равно каждый день донимает меня вопросами: мясо пожарить или потушить? В сметанном соусе или в томатном? Сделать ли зеленый салат?
Я буркнул «макароны» и поплелся в спальню освобождаться от пиджака и галстука. Утром оставил на стуле спортивные штаны с майкой, а теперь их там не было. Черт, вещи в Милиной квартире живут собственной жизнью - перемещаются, куда и когда захотят. А я вынужден постоянно спрашивать, где поселились мои трусы или носки, куда сбежал мой ноутбук. Я здесь – приживал, который не способен понять абсурдную логику хозяйского порядка, но должен мириться с дискомфортом из благодарности за приют.
- Мила, - я с трудом сдержал раздражение, - где мои домашние вещи?
Мила в кокетливом халатике по чуть ниже попы, в фартучке, больше подходящем для ролевых игр, чем для работы по дому, выглянула из кухни:
- Я их повесила в ванной, любимый, чтоб тебе-та было удобно сразу же умыться и переодеться.
- А в ванну мне голым идти? – язвительно поинтересовался я. - Или в офисном костюме?
- Ой, я не подумала. Не сердись, сейчас принесу.
Когда я вышел из ванной, ужин уже ждал на столе в гостиной: снова вино в узких бокалах и зажженные свечи, значит, предполагается и романтическое продолжение. Сегодня я совсем не настроен. Черт, ну как объяснить Миле, что я не долбаный пионер, который всегда готов. Похоже, это невозможно!
Мила чирикала о каком-то новом перспективном клиенте, на которого мне было глубоко насрать; она истощала мое и без того хилое терпение вопросами: тебе подогреть погорячее? Белый хлеб или черный? Салат с майонезом или со сметаной? Я был уже на пределе, но ругаться не хотелось – в конце концов Мила для меня старается. Надо абстрагироваться и думать о чем-то постороннем, сохраняя на лице заинтересованное выражение – навык есть, я все время так делаю на бестолковых совещаниях у зампреда.
Сосредоточился на том, какая здесь неудобная посуда: тарелки слишком мелкие, плоские, а у вилок всего по три зуба, и те тупые – без усилий ничего не проткнешь. Вот дома у нас идеальные вилки – четырехзубые, острые, с желтоватыми костяными ручками. Я представил, как ты сидишь за столом, подцепляешь вилкой метелочку полезной брокколи и отправляешь ее в рот. Черт, как бы я хотел сейчас оказаться на нашей кухне, вместе с тобой и детьми и слушать, как ты рассказываешь, что опять выдала моя инфанта. Сегодня утром я набрал Данилу, но он был занят. Обещал перезвонить, но, как всегда, забыл, оболтус.
- О чем ты задумался, любимый? – вопрос оборвал приятные мысли и насильно вернул меня в Милину гостиную. – Тебе нравится, как я мясо-та потушила?
- Да, Танечка, - машинально ответил я, - спасибо, очень вкусно.
- Я не Танечка! – обиделась Мила.
Черт, снова вырвалось! В который раз проговариваюсь и называю Милу твоим именем - хреново подсознание бессовестно выбалтывает мои тайны.
- Извини, привычка, трудно переучиваться, - я поднялся из-за стола и поцеловал Милу в обесцвеченную макушку с отросшими темными корнями волос. Она проворно развернулась, схватила меня за уши и притянула к своим губам - ей хотелось более пылкого покаяния. Но я не мог, не хотел… Черт, почему месяц назад меня так заводила Милина пылкость, а теперь раздражает до самых печенок?
- Не сейчас! – отстранился я и уже привычно соврал. – Мне надо кое-что посмотреть для завтрашнего доклада. Я посижу на кухне, поработаю. Не мешай мне, окей? Ты посмотри пока телевизор, что ли…
Мила захныкала, что прождала меня целый вечер, а я не обращаю на нее внимания, что, вернувшись с работы, я снова хватаюсь за работу и далее по списку. Но я пропустил ее нытье мимо ушей – мне необходимо было побыть одному - как-то меня сегодня особенно прихватило, после откровений с Ермаковым.
Я расположился на кухне, закрыл дверь, но в этой сраной малогабаритке отвратительная звукоизоляция: я слышал каждую реплику сиропно-мыльной дряни про очередную Золушку. Как можно смотреть такую хрень?
Что я делаю здесь, в квартире, наполненной чужими вещами, запахами и воспоминаниями, густо затоптанной следами посторонней жизни? Сколько ты будешь наказывать меня за одну тупую ошибку, в которой я давно уже раскаялся? Я скучаю по тебе. А ты, ты скучаешь без меня?
Я вошел в Интернет, нашел твою страницу «В контакте» и открыл ее с неловким чувством, будто совершаю что-то недозволенное, будто бы подглядываю за тобой. Раньше я никогда сюда не заходил. Зачем? Ты и так рассказывала мне то, что считала нужным – про себя, про детей и родственников, про галерею. Правда, я не особенно прислушивался и пропускал добрую половину – события твоей жизни казались такими малозначительными, не то, что мои. Странно, почему я так думал? Может, потому, что привык оценивать достижения в денежном эквиваленте?
Звягина (Волкова) Татьяна Юрьевна. Дата рождения, город Москва. На аватарке – незнакомая фотография, где ты выглядела молодо и стильно. Если б мы были незнакомы, я бы, пожалуй, обратил на тебя внимание. Друзья – шестьдесят три человека, я сразу же узнал Инку и Натаху. А кто остальные? Вон даже мужчины есть.
Сорок шесть фотографий. Что ты сочла достойным разместить на своей странице как рапорт о прожитых годах? Самая поздняя фотка – летняя: ты с Катёнком в Турции на фоне цветущего куста бугенвиллии. Я тогда с вами не поехал - проводил время с Милой. И еще одна турецкая, где вы вдвоем у бассейна: ты в пляжном халате, Катя в трусиках и в плавательных нарукавниках; нос облез, на лбу отпечатался след маски, мокрые волосенки слиплись пружинками, в улыбке не хватает двух передних зубов. Какая она смешная и невозможно милая, моя инфанта!
А вот ты с Инкой на прошлогоднем антикварном салоне: две дамы-искусствоведки вышли на охоту; твое лицо светится детским предвкушением удовольствия. Ты даже за границей ходишь на арт-маркеты и блошинки, выискиваешь там что-нибудь удивительное - у тебя на это особый нюх. Вот ты вместе с Данькой на выпускном, и сын смотрится очень солидно в пиджаке и при галстуке. Я тогда приехал к самому концу, сейчас уже не помню, что меня задержало, но, что-то определенно важное. А почему нет наших совместных снимков? Или ты, солнышко, удалила их? Быстро!
Я продолжил листать фотографии, погружаясь все глубже в прошлое. Вот ты с двумя нашими отпрысками в детском парке: Даньке лет четырнадцать, совсем мелкая щекастая Катя в прогулочной коляске. Меня опять нет. Вот ты, беременная, в сарафанчике на лугу, а я даже не знаю, где находится этот луг. На Волковской даче? А где же я? Неужели ты действительно вычеркнула из своей жизни. Как ты могла!
И только долистав до свадебной фотографии двадцатилетней давности, я понял, что ничего ты не удаляла - мы просто давно перестали сниматься вдвоем. Потрясающее в своей неприятности открытие. Почему? Ведь сколько раз мы проводили время вместе, хотя бы на отдыхе – в Париже, в Праге, в Греции. Вот ты стоишь на фоне неизбежной башни – снимал я, но в кадре ты одна. У меня есть почти такая же фотка, и там я тоже один. Почему мы не сохранили моменты нашего общего, совместного счастья?
А ведь мы были счастливы, особенно в нашей первой квартире в Бутове. До нас там обитала ветхая старушенция; ее наследник не захотел париться и тратить лишние деньги на отделку квартиры - он отдал все барахло кучей и сказал: «Разгребайте сами. Что понравится берите, ненужное выбрасывайте, хотите делать ремонт - делайте». Ты тогда словно попала в пещеру Алладина: выудила из бабкиного старья фарфоровые фигурки Вербилковского завода, граммофонные пластинки Изабеллы Юрьевой и Вадима Козина. Отреставрированные кресла и горка до сих пор стоят у нас в гостиной, а буфет обитает на кухне. Из ножной швейной машинки получился стильный журнальный столик. Ты сама придумала дизайн нашего жилья и гордо назвала его «фьюжн». А на самом деле мы просто собрали, что и где могли, не особо заморачиваясь, как эти вещи подходят друг к другу.
Ты придумала, что комнаты надо разделить решетчатыми перегородками с экранами. Разные зоны мы оклеивали разного цвета обоями. Клеили сами, пока Данька спал на кухне; устали, извозились до чертиков. Помнишь, как ты плюхнулась задом на уже намазанное полотно, а я стал поднимать тебя, поскользнулся и шлепнулся рядом? Как, помогая друг другу встать, мы замотались в мокрую липкую бумагу и опрокинули ведро с клеем? И хохотали, как безумные, ползая на четвереньках по осклизлому полу, а потом обессилили от смеха, начали целоваться и целовались, пока не заплакал Данька… И ты помчалась в зачуханную бабкину ванную с газовой колонкой – мыться, а после усадила сына на высокий трон детского стульчика и стала запихивать ему в рот неприличного цвета пюре из баночки. Данька вертел головенкой, фыркал, плевался, а я смотрел, как ты кормишь моего сына и думал: вот это и есть счастье! Неужели все это для меня потеряно?
Я не услышал, как сзади тихо подошла Мила: она обвила мою шею обеими руками, навалилась на плечи тяжелой грудью, прильнула к спине. Стало жарко и душно, упавшая прядь волос защекотала щеку. Мила поцеловала меня в висок и взглянула на экран ноутбука. Я покраснел, словно мальчик, которого застали за стыдным занятием, и хотел, было, захлопнуть крышку, но Мила задержала мою руку:
- Подожди, дай посмотреть. Это твоя жена?
- Да. Это ее страница, я просто хотел узнать новости про детей, - словно оправдываясь (зачем?), сказал я.
- Покажи мне своих детей-та, - неожиданно попросила Мила.
Мы никогда не говорили о детях, с того самого первого раза, когда я заявил, что несвободен; дети были запретной темой, предметом умолчания. Нет, иногда я все же упоминал их, когда требовалось отговорка, почему не могу приехать.
А сейчас Мила внимательно рассмотрела и Катю, и Данилу. Сказала, что Данька очень похож на меня и, наверняка, на него уже девочки заглядываются. «Заглядываются»! Девочки с ним уже трахаются вовсю. А Катёнка назвала очень хорошенькой.
- А хочешь я тебе своего сына-та покажу? – внезапно спросила Мила. Вообще-то я не хотел, но согласился, чтобы не оскорбить материнские чувства.
Мила ввела в строку поиска фамилию «Кумоватова» и город «Прокопьевск», и вскоре на экране появилась фотография тощенького бесцветного пацаненка. Он стоял навытяжку, ручки по швам, и смотрел в камеру застывшим недетским взглядом.
- Вот, смотри, - с любовью сказала Мила, - это мой Стефик. Ему скоро шесть.
Я не знал, что сказать: мальчик не был ни хорошеньким, ни похожим на Милу – словом, ни одна из вежливых банальностей не подходила к случаю. Я промычал что-то одобрительно-невразумительное и сказал «взрослый мальчик».
- Да, ему на следующий год-та уже в школу идти, - обрадовалась возможности поговорить о сыне Мила. - Хочу побыстрее перевезти его в Москву, чтобы учился здесь. Но для этого надо самой-та хорошо устроиться.
В словах Милы я услышал прозрачный намек, но она ошиблась со мной – я не тот, кто поможет ей хорошо устроиться. Наш роман стремительно приближался к финишу, но Мила, казалось, еще на что-то надеялась. Она «продавала» мне своего сына, как страховой полис клиенту, и голос ее звучал просительно и заискивающе.
- Знаешь, Стефик очень послушный, совсем не шкодит. Бабушка на него никогда не жалуется. Он тихий, сядет в уголочке-та и играет сам с собой. Ты бы его даже не заметил.
Не стоило Миле унижаться – я не куплю: разве может чужой, пусть даже самый послушный на свете мальчик, заменить моих собственных детей? Прелесть нашей с Милой связи была в свободе, в отсутствии каких бы то ни было обязательств, а в итоге получилось, что я снова оказался предателем и разрушителем чужих надежд. Довольно, хватит мучить ее и себя – завтра соберу вещи и вернусь в квартиру матери.
- Для мужчины пятьдесят три – это не возраст, - убеждал я то ли Ермакова, то ли себя самого. - Есть масса примеров поздней любви. Взять хотя бы Тютчева. «Пускай скудеет в жилах кровь, но в сердце не скудеет нежность…». Мой отец очень любил эти стихи; он влюбился в маму, когда ему было уже за пятьдесят. А ты говоришь «поздно».
- Чтобы влюбиться надо сначала разлюбить... – Ермаков помолчал и перевел разговор. - А у тебя, Андрей Леонтьевич, что случилось?
Я всегда считал, что на работе лучше не распространятся о личных проблемах, но соблазн высказаться, выплеснуть горечь разочарования был слишком велик. Я затянулся сигаретой, выпустил дым и решился:
- Я, Николай Алексеевич, сам виноват. Изменил жене, она узнала и выгнала меня. Вот живу сейчас у любовницы.
Ермаков зыркнул на меня пытливым взглядом и тут же опустил глаза – спрятал осуждение под веками. Похоже, я его разочаровал: наверняка этот праведник сам никогда не изменял.
- Молодая? – полуутвердительно спросил Ермаков.
- На пятнадцать лет моложе.
- А-а-а… И как теперь тебе живется?
- На букву «х», но не подумай, что хорошо. Тотчас ушел бы, если б жена позволила вернуться.
- А что не так? – продолжил свой допрос Ермаков.
- Да все, все не так! Нет, она – замечательная, заботливая, нежная, но все как-то чересчур. И забота у нее липкая, будто паутина. Все время интересуется, о чем я думаю, какие у меня планы, а на самом деле хочет знать только одно: брошу ли я жену и женюсь ли на ней.
- Но, судя по тому, что в восемь вечера ты еще на работе, не женишься.
- Не женюсь, - подтвердил я, - даже если жена обратно не пустит. Хотя жалко ее, Милу, – она так старается мне угодить, но все как-то мимо. Не прирастает… Вот ты, Николай Алексеевич, говоришь, дома поговорить не с кем. А я мечтаю о тишине: Мила ни на секунду не оставляет меня, будто я – гость, которого надо постоянно развлекать, чтобы не заскучал. Я уже не знаю, куда спрятаться, голова пухнет.
- Но, я так понимаю, что есть и плюсы?
- Это ты про секс, что ли? Я, наверное, старею - вдруг понял, что секса бывает слишком много, особенно, если он превращается в обязаловку. Раньше думал, что пятнадцать лет разницы - ерунда: у отца с матерью было еще больше – и ничего, прекрасно ладили. А сейчас понял, как это много. Одно дело – встречаться раз в неделю, и совсем другое – жить вместе. Вот так...
Ермаков затушил окурок о край пепельницы.
- Добро, Андрей Леонтьевич, время позднее, не ночевать же здесь. Пойду домой. Терпения тебе!
- Да, терпение не помешает, - со вздохом признался я, - оно у меня уже на исходе.
Ермаков вышел из курилки, а я остался. Надо идти, но куда? К Миле ноги не несут, вернуться к матери стратегически неправильно после того, как она меня предала, а домой ты не пускаешь. Дожил – пойти некуда. Придется ехать к любовнице.
Едва я вошел в квартиру как тут же попал в цепкие объятия Милы.
- Погоди, - отстранился я, - дай я хотя бы умоюсь, переоденусь!
- Умывайся, любимый. Я пока ужин разогрею. На гарнир к мясу есть гречка и макароны: ты-та что будешь?
Да, поливай, не поливай - не растет бамбук во Пскове! Сто раз говорил Миле: буду есть, что приготовишь, главное, не грибы – у меня на них аллергия, а все остальное годится, было бы съедобно. Нет, она все равно каждый день донимает меня вопросами: мясо пожарить или потушить? В сметанном соусе или в томатном? Сделать ли зеленый салат?
Я буркнул «макароны» и поплелся в спальню освобождаться от пиджака и галстука. Утром оставил на стуле спортивные штаны с майкой, а теперь их там не было. Черт, вещи в Милиной квартире живут собственной жизнью - перемещаются, куда и когда захотят. А я вынужден постоянно спрашивать, где поселились мои трусы или носки, куда сбежал мой ноутбук. Я здесь – приживал, который не способен понять абсурдную логику хозяйского порядка, но должен мириться с дискомфортом из благодарности за приют.
- Мила, - я с трудом сдержал раздражение, - где мои домашние вещи?
Мила в кокетливом халатике по чуть ниже попы, в фартучке, больше подходящем для ролевых игр, чем для работы по дому, выглянула из кухни:
- Я их повесила в ванной, любимый, чтоб тебе-та было удобно сразу же умыться и переодеться.
- А в ванну мне голым идти? – язвительно поинтересовался я. - Или в офисном костюме?
- Ой, я не подумала. Не сердись, сейчас принесу.
Когда я вышел из ванной, ужин уже ждал на столе в гостиной: снова вино в узких бокалах и зажженные свечи, значит, предполагается и романтическое продолжение. Сегодня я совсем не настроен. Черт, ну как объяснить Миле, что я не долбаный пионер, который всегда готов. Похоже, это невозможно!
Мила чирикала о каком-то новом перспективном клиенте, на которого мне было глубоко насрать; она истощала мое и без того хилое терпение вопросами: тебе подогреть погорячее? Белый хлеб или черный? Салат с майонезом или со сметаной? Я был уже на пределе, но ругаться не хотелось – в конце концов Мила для меня старается. Надо абстрагироваться и думать о чем-то постороннем, сохраняя на лице заинтересованное выражение – навык есть, я все время так делаю на бестолковых совещаниях у зампреда.
Сосредоточился на том, какая здесь неудобная посуда: тарелки слишком мелкие, плоские, а у вилок всего по три зуба, и те тупые – без усилий ничего не проткнешь. Вот дома у нас идеальные вилки – четырехзубые, острые, с желтоватыми костяными ручками. Я представил, как ты сидишь за столом, подцепляешь вилкой метелочку полезной брокколи и отправляешь ее в рот. Черт, как бы я хотел сейчас оказаться на нашей кухне, вместе с тобой и детьми и слушать, как ты рассказываешь, что опять выдала моя инфанта. Сегодня утром я набрал Данилу, но он был занят. Обещал перезвонить, но, как всегда, забыл, оболтус.
- О чем ты задумался, любимый? – вопрос оборвал приятные мысли и насильно вернул меня в Милину гостиную. – Тебе нравится, как я мясо-та потушила?
- Да, Танечка, - машинально ответил я, - спасибо, очень вкусно.
- Я не Танечка! – обиделась Мила.
Черт, снова вырвалось! В который раз проговариваюсь и называю Милу твоим именем - хреново подсознание бессовестно выбалтывает мои тайны.
- Извини, привычка, трудно переучиваться, - я поднялся из-за стола и поцеловал Милу в обесцвеченную макушку с отросшими темными корнями волос. Она проворно развернулась, схватила меня за уши и притянула к своим губам - ей хотелось более пылкого покаяния. Но я не мог, не хотел… Черт, почему месяц назад меня так заводила Милина пылкость, а теперь раздражает до самых печенок?
- Не сейчас! – отстранился я и уже привычно соврал. – Мне надо кое-что посмотреть для завтрашнего доклада. Я посижу на кухне, поработаю. Не мешай мне, окей? Ты посмотри пока телевизор, что ли…
Мила захныкала, что прождала меня целый вечер, а я не обращаю на нее внимания, что, вернувшись с работы, я снова хватаюсь за работу и далее по списку. Но я пропустил ее нытье мимо ушей – мне необходимо было побыть одному - как-то меня сегодня особенно прихватило, после откровений с Ермаковым.
Я расположился на кухне, закрыл дверь, но в этой сраной малогабаритке отвратительная звукоизоляция: я слышал каждую реплику сиропно-мыльной дряни про очередную Золушку. Как можно смотреть такую хрень?
Что я делаю здесь, в квартире, наполненной чужими вещами, запахами и воспоминаниями, густо затоптанной следами посторонней жизни? Сколько ты будешь наказывать меня за одну тупую ошибку, в которой я давно уже раскаялся? Я скучаю по тебе. А ты, ты скучаешь без меня?
Я вошел в Интернет, нашел твою страницу «В контакте» и открыл ее с неловким чувством, будто совершаю что-то недозволенное, будто бы подглядываю за тобой. Раньше я никогда сюда не заходил. Зачем? Ты и так рассказывала мне то, что считала нужным – про себя, про детей и родственников, про галерею. Правда, я не особенно прислушивался и пропускал добрую половину – события твоей жизни казались такими малозначительными, не то, что мои. Странно, почему я так думал? Может, потому, что привык оценивать достижения в денежном эквиваленте?
Звягина (Волкова) Татьяна Юрьевна. Дата рождения, город Москва. На аватарке – незнакомая фотография, где ты выглядела молодо и стильно. Если б мы были незнакомы, я бы, пожалуй, обратил на тебя внимание. Друзья – шестьдесят три человека, я сразу же узнал Инку и Натаху. А кто остальные? Вон даже мужчины есть.
Сорок шесть фотографий. Что ты сочла достойным разместить на своей странице как рапорт о прожитых годах? Самая поздняя фотка – летняя: ты с Катёнком в Турции на фоне цветущего куста бугенвиллии. Я тогда с вами не поехал - проводил время с Милой. И еще одна турецкая, где вы вдвоем у бассейна: ты в пляжном халате, Катя в трусиках и в плавательных нарукавниках; нос облез, на лбу отпечатался след маски, мокрые волосенки слиплись пружинками, в улыбке не хватает двух передних зубов. Какая она смешная и невозможно милая, моя инфанта!
А вот ты с Инкой на прошлогоднем антикварном салоне: две дамы-искусствоведки вышли на охоту; твое лицо светится детским предвкушением удовольствия. Ты даже за границей ходишь на арт-маркеты и блошинки, выискиваешь там что-нибудь удивительное - у тебя на это особый нюх. Вот ты вместе с Данькой на выпускном, и сын смотрится очень солидно в пиджаке и при галстуке. Я тогда приехал к самому концу, сейчас уже не помню, что меня задержало, но, что-то определенно важное. А почему нет наших совместных снимков? Или ты, солнышко, удалила их? Быстро!
Я продолжил листать фотографии, погружаясь все глубже в прошлое. Вот ты с двумя нашими отпрысками в детском парке: Даньке лет четырнадцать, совсем мелкая щекастая Катя в прогулочной коляске. Меня опять нет. Вот ты, беременная, в сарафанчике на лугу, а я даже не знаю, где находится этот луг. На Волковской даче? А где же я? Неужели ты действительно вычеркнула из своей жизни. Как ты могла!
И только долистав до свадебной фотографии двадцатилетней давности, я понял, что ничего ты не удаляла - мы просто давно перестали сниматься вдвоем. Потрясающее в своей неприятности открытие. Почему? Ведь сколько раз мы проводили время вместе, хотя бы на отдыхе – в Париже, в Праге, в Греции. Вот ты стоишь на фоне неизбежной башни – снимал я, но в кадре ты одна. У меня есть почти такая же фотка, и там я тоже один. Почему мы не сохранили моменты нашего общего, совместного счастья?
А ведь мы были счастливы, особенно в нашей первой квартире в Бутове. До нас там обитала ветхая старушенция; ее наследник не захотел париться и тратить лишние деньги на отделку квартиры - он отдал все барахло кучей и сказал: «Разгребайте сами. Что понравится берите, ненужное выбрасывайте, хотите делать ремонт - делайте». Ты тогда словно попала в пещеру Алладина: выудила из бабкиного старья фарфоровые фигурки Вербилковского завода, граммофонные пластинки Изабеллы Юрьевой и Вадима Козина. Отреставрированные кресла и горка до сих пор стоят у нас в гостиной, а буфет обитает на кухне. Из ножной швейной машинки получился стильный журнальный столик. Ты сама придумала дизайн нашего жилья и гордо назвала его «фьюжн». А на самом деле мы просто собрали, что и где могли, не особо заморачиваясь, как эти вещи подходят друг к другу.
Ты придумала, что комнаты надо разделить решетчатыми перегородками с экранами. Разные зоны мы оклеивали разного цвета обоями. Клеили сами, пока Данька спал на кухне; устали, извозились до чертиков. Помнишь, как ты плюхнулась задом на уже намазанное полотно, а я стал поднимать тебя, поскользнулся и шлепнулся рядом? Как, помогая друг другу встать, мы замотались в мокрую липкую бумагу и опрокинули ведро с клеем? И хохотали, как безумные, ползая на четвереньках по осклизлому полу, а потом обессилили от смеха, начали целоваться и целовались, пока не заплакал Данька… И ты помчалась в зачуханную бабкину ванную с газовой колонкой – мыться, а после усадила сына на высокий трон детского стульчика и стала запихивать ему в рот неприличного цвета пюре из баночки. Данька вертел головенкой, фыркал, плевался, а я смотрел, как ты кормишь моего сына и думал: вот это и есть счастье! Неужели все это для меня потеряно?
Я не услышал, как сзади тихо подошла Мила: она обвила мою шею обеими руками, навалилась на плечи тяжелой грудью, прильнула к спине. Стало жарко и душно, упавшая прядь волос защекотала щеку. Мила поцеловала меня в висок и взглянула на экран ноутбука. Я покраснел, словно мальчик, которого застали за стыдным занятием, и хотел, было, захлопнуть крышку, но Мила задержала мою руку:
- Подожди, дай посмотреть. Это твоя жена?
- Да. Это ее страница, я просто хотел узнать новости про детей, - словно оправдываясь (зачем?), сказал я.
- Покажи мне своих детей-та, - неожиданно попросила Мила.
Мы никогда не говорили о детях, с того самого первого раза, когда я заявил, что несвободен; дети были запретной темой, предметом умолчания. Нет, иногда я все же упоминал их, когда требовалось отговорка, почему не могу приехать.
А сейчас Мила внимательно рассмотрела и Катю, и Данилу. Сказала, что Данька очень похож на меня и, наверняка, на него уже девочки заглядываются. «Заглядываются»! Девочки с ним уже трахаются вовсю. А Катёнка назвала очень хорошенькой.
- А хочешь я тебе своего сына-та покажу? – внезапно спросила Мила. Вообще-то я не хотел, но согласился, чтобы не оскорбить материнские чувства.
Мила ввела в строку поиска фамилию «Кумоватова» и город «Прокопьевск», и вскоре на экране появилась фотография тощенького бесцветного пацаненка. Он стоял навытяжку, ручки по швам, и смотрел в камеру застывшим недетским взглядом.
- Вот, смотри, - с любовью сказала Мила, - это мой Стефик. Ему скоро шесть.
Я не знал, что сказать: мальчик не был ни хорошеньким, ни похожим на Милу – словом, ни одна из вежливых банальностей не подходила к случаю. Я промычал что-то одобрительно-невразумительное и сказал «взрослый мальчик».
- Да, ему на следующий год-та уже в школу идти, - обрадовалась возможности поговорить о сыне Мила. - Хочу побыстрее перевезти его в Москву, чтобы учился здесь. Но для этого надо самой-та хорошо устроиться.
В словах Милы я услышал прозрачный намек, но она ошиблась со мной – я не тот, кто поможет ей хорошо устроиться. Наш роман стремительно приближался к финишу, но Мила, казалось, еще на что-то надеялась. Она «продавала» мне своего сына, как страховой полис клиенту, и голос ее звучал просительно и заискивающе.
- Знаешь, Стефик очень послушный, совсем не шкодит. Бабушка на него никогда не жалуется. Он тихий, сядет в уголочке-та и играет сам с собой. Ты бы его даже не заметил.
Не стоило Миле унижаться – я не куплю: разве может чужой, пусть даже самый послушный на свете мальчик, заменить моих собственных детей? Прелесть нашей с Милой связи была в свободе, в отсутствии каких бы то ни было обязательств, а в итоге получилось, что я снова оказался предателем и разрушителем чужих надежд. Довольно, хватит мучить ее и себя – завтра соберу вещи и вернусь в квартиру матери.
