— Я знаю.
— Но я, правда, хочу попробовать. — Он берёт мою руку, сжимает. — Я устал ненавидеть. Устал мстить. Устал разрушать то, что сам же когда-то построил.
Я сжимаю его руку в ответ.
— Я тоже устала, — шепчу я. — Так чертовски устала.
Он наклоняется, целует меня — коротко, но нежно. Потом встаёт с кровати, тянется, и я невольно любуюсь его телом. Мать твою, как же он хорош. Даже сейчас, после всего, что между нами было.
— Пойду в душ, — говорит он. — Потом приготовлю завтрак. Ты любишь омлет?
Я моргаю от удивления.
— Ты? Приготовишь завтрак?
— А что такого? — усмехается он. — Я не совсем бесполезен на кухне.
— Да я помню, как ты однажды готовил омлет, — фыркаю я. — Пожарные чуть не приехали.
— Это было десять лет назад! — возмущается он, но в глазах играет смех. — Я с тех пор научился.
— Ага, конечно, — не верю я. — Давай лучше вместе приготовим. Так безопаснее.
Он смеётся — искренне, от души. И этот смех согревает меня изнутри. Когда он последний раз так смеялся? Не саркастически, не зло, а именно так — легко и свободно?
Мы одеваемся, спускаемся на кухню. Я достаю яйца, молоко, сыр. Родион включает кофеварку, достаёт хлеб для тостов. Мы двигаемся синхронно, не мешая друг другу, как будто этой проклятой войны не было вовсе.
— Помнишь, как мы готовили завтрак в первые месяцы после свадьбы? — спрашивает он, взбивая яйца.
— Помню, — улыбаюсь я. — Ты тогда пытался удивить меня блинчиками, а они получились резиновыми.
— Зато я старался, — парирует он.
— Старался, — соглашаюсь я.
Мы молчим. Я нарезаю помидоры, он жарит омлет. На плите шипит масло, из кофеварки доносится аромат свежего кофе. Обычное утро. Простое. Но такое долгожданное.
— Родион, — говорю я, не поднимая глаз от разделочной доски. — Ты действительно веришь, что мы сможем?
— Сможем что?
— Вернуться. Снова стать семьёй.
Он выключает конфорку, поворачивается ко мне.
— Я не знаю, — честно отвечает он. — Но хочу верить. И ради этого готов работать. Ходить к психологу, разговаривать, слушать. Делать всё, что нужно.
— Даже если будет трудно?
— Даже если будет трудно, — кивает он.
Я кладу нож, подхожу к нему. Обнимаю. Прижимаюсь лицом к его груди, вдыхаю знакомый запах — смесь его парфюма и чего-то своего, родного.
— Спасибо, — шепчу я.
— За что?
— За то, что остался. За то, что дал нам шанс.
Он гладит меня по волосам.
— Это я тебе должен спасибо говорить, — тихо произносит он. — За то, что не сдалась. За то, что боролась. Даже когда я делал всё, чтобы ты меня возненавидела.
Мы стоим так несколько минут, обнявшись посреди кухни. Омлет остывает на сковороде, кофе ждёт в чашках. Но нам плевать. Сейчас важнее это — близость, тепло, понимание.
Потом я слышу топот маленьких ножек по лестнице.
— Мама! Папа! — раздаётся звонкий голос Дарьяны.
Мы быстро отстраняемся друг от друга. Я вытираю глаза — чёрт, опять слёзы. Родион поправляет волосы, старается выглядеть обыденно.
В кухню влетает Дарьяна — растрёпанная, в пижаме с единорогами и с плюшевым медведем под мышкой.
— Доброе утро, солнышко, — улыбаюсь я, присаживаясь на корточки.
Она бежит ко мне, обхватывает руками за шею.
— Мама, а папа здесь? — шепчет она мне на ухо.
— Здесь, малыш, — отвечает за меня Родион. — Папа никуда не ушёл.
Дарьяна отстраняется от меня, поворачивается и смотрит на отца большими серо-зелёными глазами — точь-в-точь как у меня.
— Правда? — недоверчиво спрашивает она. — А вы больше не будете ругаться?
Родион подходит, берёт её на руки.
— Будем стараться не ругаться, — говорит он мягко. — Обещаю.
— А вы будете жить вместе? Как раньше?
Я переглядываюсь с Родионом. Он кивает мне — еле заметно, но я понимаю: да, будем.
— Да, солнышко, — отвечаю я. — Будем жить вместе.
Дарьяна радостно пищит, обхватывает Родиона за шею.
— Ура! Значит, мы опять настоящая семья!
— Настоящая, — подтверждает Родион, и в его голосе слышится какая-то новая нотка. Надежда.
В этот момент в кухню заходит Ярослав. Он останавливается на пороге, смотрит на нас — на отца с Дарьяной на руках, на меня рядом. На его лице осторожность, недоверие.
— Доброе утро, — говорит он сдержанно.
— Доброе, сынок, — отвечает Родион. — Иди, садись. Завтрак готов.
Ярослав медленно подходит к столу, садится. Смотрит то на меня, то на отца. Я вижу, как он кусает губу. Значит, нервничает.
— Ярослав, — начинаю я, но он перебивает:
— Это надолго? Или опять на пару дней?
Вопрос бьёт прямо в сердце. Господи, мой мальчик. Что мы с ним сделали? Как же мы его ранили своей войной?
— Надолго, — твёрдо говорит Родион, опуская Дарьяну на пол. Он подходит к сыну, кладёт руку ему на плечо. — Я обещаю, Ярослав. На этот раз — надолго.
Ярослав смотрит на отца долгим взглядом. Изучает его лицо, ищет ложь. Потом медленно кивает.
— Ладно, — произносит он. — Я... я рад.
И тут я вижу, как его губы дрожат. Он пытается сдержаться, не показывать эмоций — такой взрослый, такой серьёзный не по годам. Но я вижу: ему хочется плакать. От облегчения. От счастья.
Я подхожу, обнимаю его со спины.
— Прости нас, — шепчу я ему на ухо. — Прости, что заставили тебя пережить всё это.
Он кивает, вытирает глаза рукавом.
— Ладно, мам, — говорит он хрипло. — Главное, чтобы больше так не было.
— Не будет, — обещаю я.
Мы завтракаем все вместе. Дарьяна болтает без умолку, рассказывает о своих снах, о том, как в садике они будут делать поделки. Ярослав молчит, но я вижу: на его лице появилась улыбка. Осторожная, но настоящая.
Родион наливает кофе, подмигивает мне. Я улыбаюсь в ответ.
После завтрака дети убегают наверх — играть, смотреть мультики. Мы с Родионом остаёмся на кухне, убираем посуду.
— Знаешь, о чём я подумал? — говорит он, споласкивая тарелки.
— О чём?
— Нам нужно куда-то поехать. Всей семьёй. Может, на выходные, в какой-нибудь загородный отель. Просто побыть вместе, без всех этих... — он машет рукой, — напоминаний о прошлом.
Идея мне нравится.
— Хорошая мысль, — киваю я. — Дети обрадуются.
— Тогда я сегодня посмотрю варианты, — говорит он. — Забронируем на следующие выходные?
— Забронируем, — соглашаюсь я.
Мы заканчиваем уборку, потом Родион уходит в гостиную — работать. У него какой-то срочный проект. Я поднимаюсь к детям, проверяю, всё ли у них в порядке.
Дарьяна играет с куклами, Ярослав читает книгу. Всё спокойно. Всё хорошо.
Вечером, когда дети уже легли спать, мы с Родионом сидим в гостиной. Он на диване, я рядом, прижавшись к нему. По телевизору что-то идёт, но мы не смотрим. Просто молчим. И это молчание — комфортное, тёплое.
— Жанна, — говорит он вдруг.
— Да?
— Я записал нас на следующий сеанс к Елене Петровне. На четверг.
— Хорошо, — киваю я.
— И ещё... — Он делает паузу. — Я думаю, нам стоит устраивать такие вечера. Регулярно. Когда дети спят, а мы просто... разговариваем. Обо всём. О том, что чувствуем, что беспокоит.
Я поднимаю голову, смотрю на него.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — кивает он. — Елена Петровна права: мы должны учиться говорить друг с другом. Честно. Без криков и обвинений.
— Тогда давай начнём прямо сейчас, — предлагаю я.
— Давай.
Мы разговариваем до поздней ночи. Он рассказывает о том, что чувствовал все эти месяцы — боль, ярость, желание причинить мне боль. Но и любовь. Всё время была любовь, даже когда он ненавидел меня.
Я рассказываю о своих страхах, о чувстве вины, которое грызёт меня изнутри. О том, как я боялась потерять детей. Потерять его.
— Я всё ещё боюсь, — признаюсь я. — Что проснусь однажды, а ты снова будешь холодным и чужим.
Он обнимает меня крепче.
— Не будет этого, — говорит он. — Обещаю. Я больше не хочу играть в эти игры.
Потом мы поднимаемся в спальню. Ложимся в кровать — каждый на своей стороне, но рядом. Родион протягивает руку, берёт мою.
— Спокойной ночи, — шепчет он.
— Спокойной ночи, — отвечаю я.
Мы засыпаем, держась за руки. И в этом простом жесте — больше близости, чем во всех страстных ночах, что были между нами раньше.
Утро начинается с топота маленьких ножек. Я открываю глаза и вижу: Родион уже не спит. Лежит, смотрит в потолок, но рука его всё так же держит мою.
— Доброе утро, — шепчу я.
Он поворачивается ко мне, улыбается.
— Доброе.
В этот момент дверь спальни распахивается. Дарьяна влетает в комнату, за ней, более степенно, входит Ярослав.
— Мама! Папа! — пищит Дарьяна. — Вы вместе!
Она разбегается и прыгает на кровать, едва не попадая мне коленкой в живот. Я смеюсь, ловлю её, обнимаю.
— Вместе, солнышко, — говорю я. — Мы вместе.
Ярослав стоит у двери, смотрит на нас. На его лице осторожная улыбка — такая же, как вчера. Он боится поверить до конца, но хочет. Господи, как же он хочет.
— Иди сюда, сынок, — зовёт его Родион, протягивая руку.
Ярослав подходит, садится на край кровати. Родион обнимает его за плечи, притягивает ближе.
— Всё будет хорошо, — говорит он. — Обещаю.
Ярослав кивает, и я вижу, как его глаза блестят от слёз. Но он улыбается. Улыбается искренне.
Дарьяна ёрзает на кровати, смеётся, когда Родион начинает её щекотать. Ярослав тихо усмехается, глядя на сестру. Я смотрю на них — на своих детей, на своего мужа — и чувствую: это правильно. Это то, чего нам всем не хватало.
Родион встречается со мной взглядом. В его глазах — тепло. Нежность. Надежда.
Может, мы справимся, думаю я. Может, любовь всё-таки сильнее мести.
Дарьяна прижимается ко мне, её маленькая ручка обхватывает мою шею. Ярослав осторожно кладёт голову на плечо отца, и я вижу, как Родион закрывает глаза — словно впитывает этот момент, запоминает каждую деталь. Мы все вместе. Впервые за целую вечность — просто семья, без войны, без ненависти, без желания ранить друг друга.
— Мам, а мы сегодня будем печь блины? — спрашивает Дарьяна, отстраняясь и глядя на меня сияющими глазами.
— Конечно, солнышко, — улыбаюсь я. — Даже с шоколадом, если хочешь.
— Ура! — пищит она и снова прыгает на кровати.
Родион смеётся — легко, искренне. Ярослав тоже улыбается, и эта улыбка стоит всех слёз, всех бессонных ночей, всей боли последних месяцев. За окном светит солнце, за дверью начинается новый день, и я верю — мы сможем. Мы обязательно сможем стать семьёй снова.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Прошёл ещё один месяц, нашего непростого восстановления, когда мы с Родионом впервые за последнее время стали близки к состоянию одного целого. Месяц, в течение которого мы словно учились заново дышать одним воздухом.
Дети радовались, что папа каждый день дома. Ярослав перестал кусать губу при каждом нашем разговоре, а Дарьяна снова засыпает спокойно, без этих тревожных всхлипываний. Но между нами с Родионом всё ещё висит невидимая стена — из вины, боли и недоверия. Мы вежливы друг с другом, словно не совсем родные люди, вынужденные делить общее пространство.
И вот сегодня утром мне звонит Оксана.
Я сижу на кухне с чашкой остывшего кофе, когда телефон вибрирует на столешнице. Имя на экране заставляет меня замереть — «Оксана Ледяева». Господи, чего ещё она хочет? Разве мы не закончили все эти игры?
— Жанна, — её голос звучит странно, надломленно. — Мне нужно тебя видеть. Это срочно.
— О чём ты? — я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. — Мы же договорились, что...
— Мой отец умер, — обрывает она. — Вчера вечером. Сердечный приступ.
Мир словно проваливается куда-то вниз. Я открываю рот, но слова застревают в горле.
— Я... мне очень жаль, — наконец выдавливаю я.
— Похороны послезавтра, — продолжает Оксана, и в её голосе слышится что-то похожее на смирение. — Я не прошу тебя прийти. Но мне нужно было сказать. Он так и не узнал, что всё это произошло из-за того компромата. Так и не узнал правду.
Она замолкает, и я слышу, как она тяжело дышит.
— Оксана...
— Не надо, — резко обрывает она. — Просто... просто я хотела, чтобы ты знала.
Связь обрывается. Я сижу, уставившись в экран телефона, и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой комок. Отец Оксаны. Виктор Петрович Ледяев. Я помню его — высокого, представительного мужчину с седыми висками и строгим взглядом. Помню, как одиннадцать лет назад его имя мелькало во всех газетах после того скандала с финансовыми махинациями. Помню, как его семья рассыпалась, как Оксана потеряла всё. И всё это — из-за меня. Из-за того, что я поделилась информацией с Татьяной, не думая о последствиях.
И мой мозг будто дымится от этих мыслей. Господи, что я наделала? Даже сейчас, спустя столько лет, моя вина продолжает разрушать чужие жизни.
— Что случилось? — голос Родиона заставляет меня вздрогнуть.
Я поднимаю взгляд. Он стоит в дверях кухни, одетый в домашние джинсы и тёмную футболку. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки — видимо, только что проснулся.
— Звонила Оксана, — говорю я, и мой голос звучит хрипло. — Её отец... он умер. Вчера вечером.
Родион замирает. Его лицо становится жёстким, челюсть сжимается.
— Виктор Петрович?
Я киваю. Он проводит рукой по лицу, тяжело выдыхает.
— Мать твою... — бормочет он. — Как?
— Сердечный приступ.
Мы молчим. В кухне слышно только тиканье часов на стене да отдалённые голоса детей из гостиной — они смотрят какие-то мультики.
— Нам нужно поехать, — наконец говорит Родион.
Я смотрю на него, не понимая.
— Куда?
— На кладбище, — он смотрит на меня тяжёлым взглядом. — Отдать дань уважения. Это будет правильно.
— Родион, я не уверена, что...
— Жанна, — он обрывает меня, и в его голосе слышится что-то новое — не злость, не холодность, а какая-то усталая решимость. — Мы должны это сделать. Хотя бы ради того, чтобы попытаться искупить хоть часть той боли, которую мы причинили.
Он прав. Проклятье, он прав, хоть мне и хочется спорить. Я закрываю глаза, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слёз.
— Хорошо, — шепчу я. — Поедем.
Через два дня мы стоим у свежей могилы Виктора Петровича Ледяева. Кладбище тихое, залитое холодным февральским солнцем. Временный деревянный крест сияет лаком, на табличке буквами написано имя и даты жизни. Вокруг креста стоят венки с цветами. Я держу в руках букет белых хризантем — их холодные лепестки дрожат на ветру.
Родион стоит рядом, молча. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки — эта его привычка выдаёт волнение. Мы одни. Похороны закончились несколько часов назад, и я специально попросила Оксану дать нам время прийти сюда отдельно. Не хотела устраивать сцену на глазах у всех скорбящих.
Я опускаюсь на колени перед могилой, кладу цветы на свежую землю. Холод от замерзшей земли и спрессованного снега пробирается сквозь джинсы, но я не обращаю внимания. Закрываю глаза, и внутри поднимается волна такой острой боли, что на мгновение перехватывает дыхание.
«Простите меня, — мысленно шепчу я.
— Но я, правда, хочу попробовать. — Он берёт мою руку, сжимает. — Я устал ненавидеть. Устал мстить. Устал разрушать то, что сам же когда-то построил.
Я сжимаю его руку в ответ.
— Я тоже устала, — шепчу я. — Так чертовски устала.
Он наклоняется, целует меня — коротко, но нежно. Потом встаёт с кровати, тянется, и я невольно любуюсь его телом. Мать твою, как же он хорош. Даже сейчас, после всего, что между нами было.
— Пойду в душ, — говорит он. — Потом приготовлю завтрак. Ты любишь омлет?
Я моргаю от удивления.
— Ты? Приготовишь завтрак?
— А что такого? — усмехается он. — Я не совсем бесполезен на кухне.
— Да я помню, как ты однажды готовил омлет, — фыркаю я. — Пожарные чуть не приехали.
— Это было десять лет назад! — возмущается он, но в глазах играет смех. — Я с тех пор научился.
— Ага, конечно, — не верю я. — Давай лучше вместе приготовим. Так безопаснее.
Он смеётся — искренне, от души. И этот смех согревает меня изнутри. Когда он последний раз так смеялся? Не саркастически, не зло, а именно так — легко и свободно?
Мы одеваемся, спускаемся на кухню. Я достаю яйца, молоко, сыр. Родион включает кофеварку, достаёт хлеб для тостов. Мы двигаемся синхронно, не мешая друг другу, как будто этой проклятой войны не было вовсе.
— Помнишь, как мы готовили завтрак в первые месяцы после свадьбы? — спрашивает он, взбивая яйца.
— Помню, — улыбаюсь я. — Ты тогда пытался удивить меня блинчиками, а они получились резиновыми.
— Зато я старался, — парирует он.
— Старался, — соглашаюсь я.
Мы молчим. Я нарезаю помидоры, он жарит омлет. На плите шипит масло, из кофеварки доносится аромат свежего кофе. Обычное утро. Простое. Но такое долгожданное.
— Родион, — говорю я, не поднимая глаз от разделочной доски. — Ты действительно веришь, что мы сможем?
— Сможем что?
— Вернуться. Снова стать семьёй.
Он выключает конфорку, поворачивается ко мне.
— Я не знаю, — честно отвечает он. — Но хочу верить. И ради этого готов работать. Ходить к психологу, разговаривать, слушать. Делать всё, что нужно.
— Даже если будет трудно?
— Даже если будет трудно, — кивает он.
Я кладу нож, подхожу к нему. Обнимаю. Прижимаюсь лицом к его груди, вдыхаю знакомый запах — смесь его парфюма и чего-то своего, родного.
— Спасибо, — шепчу я.
— За что?
— За то, что остался. За то, что дал нам шанс.
Он гладит меня по волосам.
— Это я тебе должен спасибо говорить, — тихо произносит он. — За то, что не сдалась. За то, что боролась. Даже когда я делал всё, чтобы ты меня возненавидела.
Мы стоим так несколько минут, обнявшись посреди кухни. Омлет остывает на сковороде, кофе ждёт в чашках. Но нам плевать. Сейчас важнее это — близость, тепло, понимание.
Потом я слышу топот маленьких ножек по лестнице.
— Мама! Папа! — раздаётся звонкий голос Дарьяны.
Мы быстро отстраняемся друг от друга. Я вытираю глаза — чёрт, опять слёзы. Родион поправляет волосы, старается выглядеть обыденно.
В кухню влетает Дарьяна — растрёпанная, в пижаме с единорогами и с плюшевым медведем под мышкой.
— Доброе утро, солнышко, — улыбаюсь я, присаживаясь на корточки.
Она бежит ко мне, обхватывает руками за шею.
— Мама, а папа здесь? — шепчет она мне на ухо.
— Здесь, малыш, — отвечает за меня Родион. — Папа никуда не ушёл.
Дарьяна отстраняется от меня, поворачивается и смотрит на отца большими серо-зелёными глазами — точь-в-точь как у меня.
— Правда? — недоверчиво спрашивает она. — А вы больше не будете ругаться?
Родион подходит, берёт её на руки.
— Будем стараться не ругаться, — говорит он мягко. — Обещаю.
— А вы будете жить вместе? Как раньше?
Я переглядываюсь с Родионом. Он кивает мне — еле заметно, но я понимаю: да, будем.
— Да, солнышко, — отвечаю я. — Будем жить вместе.
Дарьяна радостно пищит, обхватывает Родиона за шею.
— Ура! Значит, мы опять настоящая семья!
— Настоящая, — подтверждает Родион, и в его голосе слышится какая-то новая нотка. Надежда.
В этот момент в кухню заходит Ярослав. Он останавливается на пороге, смотрит на нас — на отца с Дарьяной на руках, на меня рядом. На его лице осторожность, недоверие.
— Доброе утро, — говорит он сдержанно.
— Доброе, сынок, — отвечает Родион. — Иди, садись. Завтрак готов.
Ярослав медленно подходит к столу, садится. Смотрит то на меня, то на отца. Я вижу, как он кусает губу. Значит, нервничает.
— Ярослав, — начинаю я, но он перебивает:
— Это надолго? Или опять на пару дней?
Вопрос бьёт прямо в сердце. Господи, мой мальчик. Что мы с ним сделали? Как же мы его ранили своей войной?
— Надолго, — твёрдо говорит Родион, опуская Дарьяну на пол. Он подходит к сыну, кладёт руку ему на плечо. — Я обещаю, Ярослав. На этот раз — надолго.
Ярослав смотрит на отца долгим взглядом. Изучает его лицо, ищет ложь. Потом медленно кивает.
— Ладно, — произносит он. — Я... я рад.
И тут я вижу, как его губы дрожат. Он пытается сдержаться, не показывать эмоций — такой взрослый, такой серьёзный не по годам. Но я вижу: ему хочется плакать. От облегчения. От счастья.
Я подхожу, обнимаю его со спины.
— Прости нас, — шепчу я ему на ухо. — Прости, что заставили тебя пережить всё это.
Он кивает, вытирает глаза рукавом.
— Ладно, мам, — говорит он хрипло. — Главное, чтобы больше так не было.
— Не будет, — обещаю я.
Мы завтракаем все вместе. Дарьяна болтает без умолку, рассказывает о своих снах, о том, как в садике они будут делать поделки. Ярослав молчит, но я вижу: на его лице появилась улыбка. Осторожная, но настоящая.
Родион наливает кофе, подмигивает мне. Я улыбаюсь в ответ.
После завтрака дети убегают наверх — играть, смотреть мультики. Мы с Родионом остаёмся на кухне, убираем посуду.
— Знаешь, о чём я подумал? — говорит он, споласкивая тарелки.
— О чём?
— Нам нужно куда-то поехать. Всей семьёй. Может, на выходные, в какой-нибудь загородный отель. Просто побыть вместе, без всех этих... — он машет рукой, — напоминаний о прошлом.
Идея мне нравится.
— Хорошая мысль, — киваю я. — Дети обрадуются.
— Тогда я сегодня посмотрю варианты, — говорит он. — Забронируем на следующие выходные?
— Забронируем, — соглашаюсь я.
Мы заканчиваем уборку, потом Родион уходит в гостиную — работать. У него какой-то срочный проект. Я поднимаюсь к детям, проверяю, всё ли у них в порядке.
Дарьяна играет с куклами, Ярослав читает книгу. Всё спокойно. Всё хорошо.
Вечером, когда дети уже легли спать, мы с Родионом сидим в гостиной. Он на диване, я рядом, прижавшись к нему. По телевизору что-то идёт, но мы не смотрим. Просто молчим. И это молчание — комфортное, тёплое.
— Жанна, — говорит он вдруг.
— Да?
— Я записал нас на следующий сеанс к Елене Петровне. На четверг.
— Хорошо, — киваю я.
— И ещё... — Он делает паузу. — Я думаю, нам стоит устраивать такие вечера. Регулярно. Когда дети спят, а мы просто... разговариваем. Обо всём. О том, что чувствуем, что беспокоит.
Я поднимаю голову, смотрю на него.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — кивает он. — Елена Петровна права: мы должны учиться говорить друг с другом. Честно. Без криков и обвинений.
— Тогда давай начнём прямо сейчас, — предлагаю я.
— Давай.
Мы разговариваем до поздней ночи. Он рассказывает о том, что чувствовал все эти месяцы — боль, ярость, желание причинить мне боль. Но и любовь. Всё время была любовь, даже когда он ненавидел меня.
Я рассказываю о своих страхах, о чувстве вины, которое грызёт меня изнутри. О том, как я боялась потерять детей. Потерять его.
— Я всё ещё боюсь, — признаюсь я. — Что проснусь однажды, а ты снова будешь холодным и чужим.
Он обнимает меня крепче.
— Не будет этого, — говорит он. — Обещаю. Я больше не хочу играть в эти игры.
Потом мы поднимаемся в спальню. Ложимся в кровать — каждый на своей стороне, но рядом. Родион протягивает руку, берёт мою.
— Спокойной ночи, — шепчет он.
— Спокойной ночи, — отвечаю я.
Мы засыпаем, держась за руки. И в этом простом жесте — больше близости, чем во всех страстных ночах, что были между нами раньше.
Утро начинается с топота маленьких ножек. Я открываю глаза и вижу: Родион уже не спит. Лежит, смотрит в потолок, но рука его всё так же держит мою.
— Доброе утро, — шепчу я.
Он поворачивается ко мне, улыбается.
— Доброе.
В этот момент дверь спальни распахивается. Дарьяна влетает в комнату, за ней, более степенно, входит Ярослав.
— Мама! Папа! — пищит Дарьяна. — Вы вместе!
Она разбегается и прыгает на кровать, едва не попадая мне коленкой в живот. Я смеюсь, ловлю её, обнимаю.
— Вместе, солнышко, — говорю я. — Мы вместе.
Ярослав стоит у двери, смотрит на нас. На его лице осторожная улыбка — такая же, как вчера. Он боится поверить до конца, но хочет. Господи, как же он хочет.
— Иди сюда, сынок, — зовёт его Родион, протягивая руку.
Ярослав подходит, садится на край кровати. Родион обнимает его за плечи, притягивает ближе.
— Всё будет хорошо, — говорит он. — Обещаю.
Ярослав кивает, и я вижу, как его глаза блестят от слёз. Но он улыбается. Улыбается искренне.
Дарьяна ёрзает на кровати, смеётся, когда Родион начинает её щекотать. Ярослав тихо усмехается, глядя на сестру. Я смотрю на них — на своих детей, на своего мужа — и чувствую: это правильно. Это то, чего нам всем не хватало.
Родион встречается со мной взглядом. В его глазах — тепло. Нежность. Надежда.
Может, мы справимся, думаю я. Может, любовь всё-таки сильнее мести.
Дарьяна прижимается ко мне, её маленькая ручка обхватывает мою шею. Ярослав осторожно кладёт голову на плечо отца, и я вижу, как Родион закрывает глаза — словно впитывает этот момент, запоминает каждую деталь. Мы все вместе. Впервые за целую вечность — просто семья, без войны, без ненависти, без желания ранить друг друга.
— Мам, а мы сегодня будем печь блины? — спрашивает Дарьяна, отстраняясь и глядя на меня сияющими глазами.
— Конечно, солнышко, — улыбаюсь я. — Даже с шоколадом, если хочешь.
— Ура! — пищит она и снова прыгает на кровати.
Родион смеётся — легко, искренне. Ярослав тоже улыбается, и эта улыбка стоит всех слёз, всех бессонных ночей, всей боли последних месяцев. За окном светит солнце, за дверью начинается новый день, и я верю — мы сможем. Мы обязательно сможем стать семьёй снова.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Прошёл ещё один месяц, нашего непростого восстановления, когда мы с Родионом впервые за последнее время стали близки к состоянию одного целого. Месяц, в течение которого мы словно учились заново дышать одним воздухом.
Дети радовались, что папа каждый день дома. Ярослав перестал кусать губу при каждом нашем разговоре, а Дарьяна снова засыпает спокойно, без этих тревожных всхлипываний. Но между нами с Родионом всё ещё висит невидимая стена — из вины, боли и недоверия. Мы вежливы друг с другом, словно не совсем родные люди, вынужденные делить общее пространство.
И вот сегодня утром мне звонит Оксана.
Я сижу на кухне с чашкой остывшего кофе, когда телефон вибрирует на столешнице. Имя на экране заставляет меня замереть — «Оксана Ледяева». Господи, чего ещё она хочет? Разве мы не закончили все эти игры?
— Жанна, — её голос звучит странно, надломленно. — Мне нужно тебя видеть. Это срочно.
— О чём ты? — я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. — Мы же договорились, что...
— Мой отец умер, — обрывает она. — Вчера вечером. Сердечный приступ.
Мир словно проваливается куда-то вниз. Я открываю рот, но слова застревают в горле.
— Я... мне очень жаль, — наконец выдавливаю я.
— Похороны послезавтра, — продолжает Оксана, и в её голосе слышится что-то похожее на смирение. — Я не прошу тебя прийти. Но мне нужно было сказать. Он так и не узнал, что всё это произошло из-за того компромата. Так и не узнал правду.
Она замолкает, и я слышу, как она тяжело дышит.
— Оксана...
— Не надо, — резко обрывает она. — Просто... просто я хотела, чтобы ты знала.
Связь обрывается. Я сижу, уставившись в экран телефона, и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой комок. Отец Оксаны. Виктор Петрович Ледяев. Я помню его — высокого, представительного мужчину с седыми висками и строгим взглядом. Помню, как одиннадцать лет назад его имя мелькало во всех газетах после того скандала с финансовыми махинациями. Помню, как его семья рассыпалась, как Оксана потеряла всё. И всё это — из-за меня. Из-за того, что я поделилась информацией с Татьяной, не думая о последствиях.
И мой мозг будто дымится от этих мыслей. Господи, что я наделала? Даже сейчас, спустя столько лет, моя вина продолжает разрушать чужие жизни.
— Что случилось? — голос Родиона заставляет меня вздрогнуть.
Я поднимаю взгляд. Он стоит в дверях кухни, одетый в домашние джинсы и тёмную футболку. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки — видимо, только что проснулся.
— Звонила Оксана, — говорю я, и мой голос звучит хрипло. — Её отец... он умер. Вчера вечером.
Родион замирает. Его лицо становится жёстким, челюсть сжимается.
— Виктор Петрович?
Я киваю. Он проводит рукой по лицу, тяжело выдыхает.
— Мать твою... — бормочет он. — Как?
— Сердечный приступ.
Мы молчим. В кухне слышно только тиканье часов на стене да отдалённые голоса детей из гостиной — они смотрят какие-то мультики.
— Нам нужно поехать, — наконец говорит Родион.
Я смотрю на него, не понимая.
— Куда?
— На кладбище, — он смотрит на меня тяжёлым взглядом. — Отдать дань уважения. Это будет правильно.
— Родион, я не уверена, что...
— Жанна, — он обрывает меня, и в его голосе слышится что-то новое — не злость, не холодность, а какая-то усталая решимость. — Мы должны это сделать. Хотя бы ради того, чтобы попытаться искупить хоть часть той боли, которую мы причинили.
Он прав. Проклятье, он прав, хоть мне и хочется спорить. Я закрываю глаза, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слёз.
— Хорошо, — шепчу я. — Поедем.
Через два дня мы стоим у свежей могилы Виктора Петровича Ледяева. Кладбище тихое, залитое холодным февральским солнцем. Временный деревянный крест сияет лаком, на табличке буквами написано имя и даты жизни. Вокруг креста стоят венки с цветами. Я держу в руках букет белых хризантем — их холодные лепестки дрожат на ветру.
Родион стоит рядом, молча. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки — эта его привычка выдаёт волнение. Мы одни. Похороны закончились несколько часов назад, и я специально попросила Оксану дать нам время прийти сюда отдельно. Не хотела устраивать сцену на глазах у всех скорбящих.
Я опускаюсь на колени перед могилой, кладу цветы на свежую землю. Холод от замерзшей земли и спрессованного снега пробирается сквозь джинсы, но я не обращаю внимания. Закрываю глаза, и внутри поднимается волна такой острой боли, что на мгновение перехватывает дыхание.
«Простите меня, — мысленно шепчу я.
