— Жанна, — говорит он тихо, но жёстко. — Если мы продолжим так жить, мы не выдержим. Я не выдержу. Я пытаюсь. Правда, пытаюсь. Но ты должна мне доверять. Хоть немного.
— Я пытаюсь, — шепчу я. — Но я боюсь.
— Я тоже боюсь, — признаётся он. — Боюсь, что ты снова сделаешь что-то, что всё разрушит. Боюсь, что я снова начну тебя ненавидеть. Но я стараюсь этого не делать. Стараюсь верить, что ты изменилась. Почему ты не можешь сделать то же самое?
Слёзы текут по моим щекам. Я не могу их остановить. Он смотрит на меня, и я вижу, как его лицо смягчается. Он вздыхает, проводит рукой по лицу.
— Поехали домой, — говорит он устало. — Я доделаю это завтра утром. Приеду пораньше.
Мы едем домой на двух машинах. Я всю дорогу плачу. Лицо мокрое от слёз. Мозг кипит от мыслей: «Я всё разрушаю. Снова. Как тогда. Теперь я не умею любить без страха. Не умею доверять».
Дома Родион молча идёт в спальню. Я иду за ним. Он садится на край кровати, снимает пиджак. Молчит.
— Прости, — говорю я снова. — Прости, что не верю. Я, правда, стараюсь.
Он смотрит на меня. Долго. Потом качает головой.
— Знаешь, что самое страшное? — говорит он тихо. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты боишься. Потому что сам боюсь. Каждый день просыпаюсь и думаю: «А вдруг она снова что-то сделает? Вдруг снова разрушит?» И я ненавижу себя за эти мысли. Но они не уходят.
Я сажусь рядом с ним. Мы сидим, не касаясь друг друга. Между нами — этот проклятый страх, который разъедает всё.
— Может, нам не стоило пытаться? — шепчу я. — Может, мы просто не можем быть вместе?
— Может, — он кивает. — Но тогда что будет с детьми? Ярослав уже спрашивал меня на днях: «Папа, вы с мамой снова разведётесь?» И я не знал, что ответить.
Я закрываю лицо руками. Господи, как же всё сложно. Как же больно.
— Я не хочу разводиться, — говорю я сквозь слёзы. — Но я не знаю, как жить с этим страхом. Не знаю, как тебе доверять.
— Время, — говорит Родион. — Нужно время. Психолог говорила, что это нормально. Что нам нужно время, чтобы восстановить доверие. Но ты должна дать мне шанс. Должна хотя бы попытаться поверить.
— Я попытаюсь, — киваю я. — Обещаю.
Он встаёт, идёт в ванную. Я остаюсь сидеть на кровати, и меня снова трясёт. Но на этот раз не от страха. От осознания того, что я чуть снова всё не разрушила. Чуть не устроила жуткий скандал из-за своих глупых страхов.
Когда Родион возвращается, я уже лежу под одеялом. Он ложится рядом, но не прикасается ко мне. Мы лежим, как два острова, между которыми океан недоверия и боли.
— Спокойной ночи, — говорит он тихо.
— Спокойной ночи, — отвечаю я.
Но сна нет. Я лежу с открытыми глазами и думаю: «Как же нам выжить в всём этом? Как?»
Утро следующего дня. Родион встаёт в шесть утра, как и обещал, чтобы доделать отчёт. Я просыпаюсь от звука закрывающейся двери. Он ушёл, даже не попрощавшись. И снова этот страх: «А вдруг он не вернётся? Вдруг это была последняя капля?»
Я встаю, готовлю завтрак для детей. Ярослав спускается на кухню, зевает.
— Мам, а где папа? — спрашивает он.
— На работе, — отвечаю я, стараясь улыбнуться. — Он сегодня поехал пораньше.
Он смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно для девятилетнего ребёнка.
— Вы снова поругались? — спрашивает он тихо.
— Нет, — вру я. — Просто у папы важный отчёт.
Он кивает, но не верит. Я вижу это по его лицу. Господи, как же дети всё чувствуют. Как же они видят нашу ложь.
Дарьяна спускается следом, улыбается мне.
— Мама, а папа сегодня заберёт нас из школы? — спрашивает она.
— Не знаю, солнышко, — отвечаю я. — Наверное, я заберу.
— Ну, пожалуйста, пусть папа! — просит она. — Он же обещал!
Я киваю, хотя не знаю, сдержит ли Родион обещание. Не знаю, в каком он сейчас настроении. Не знаю, не разозлился ли на меня окончательно после вчерашнего.
Отвожу детей в школу и в садик, еду на работу. В офисе «СтройДизайн» меня встречает Ксения с чашкой кофе в руках.
— Привет, Жанна! — говорит она бодро. — Как дела?
— Нормально, — отвечаю я коротко.
Она смотрит на меня внимательнее, хмурится.
— Ты выглядишь уставшей. Всё в порядке?
— Да, — киваю я. — Просто плохо спала.
Она не верит, но не настаивает. Я благодарна ей за это. Сажусь за свой стол, открываю проект нового жилого комплекса. Нужно доделать планировку. Но мозг не работает. Время летит, и я работаю как на полуавтомате.
Вот уже скоро конец дня, а я толком не могу сосредоточиться. Мысли возвращаются к Родиону. К его усталому лицу. К его словам: «Я не выдержу».
А вдруг он, и правда не выдержит? Вдруг мы зря пытаемся? Вдруг нам лучше развестись и жить раздельно, чем так мучить друг друга?
Телефон вибрирует. Смотрю на экран. Родион.
«Забрал детей. Едем домой. Приготовлю ужин».
Я смотрю на это сообщение и не знаю, что чувствовать. Облегчение? Благодарность? Или страх, что это просто попытка показать детям, что всё хорошо?
Пишу ответ: «Спасибо. Я скоро буду».
Еду домой с тяжёлым сердцем. Не знаю, что меня ждёт. Не знаю, будет ли Родион холоден или попытается сделать вид, что ничего не произошло.
Захожу в дом. Пахнет жареной курицей и чесноком. Дети сидят за столом и смеются. Родион стоит у плиты, помешивает что-то в сковороде. Он оборачивается, видит меня.
— Привет, — говорит он нейтрально. — Ужин почти готов.
— Привет, — отвечаю я.
Ярослав вскакивает, обнимает меня.
— Мам, папа приготовил курицу с картошкой! Как раньше!
Я улыбаюсь сыну, глажу его по голове. Дарьяна тоже подбегает, тянет меня за руку.
— Мама, пойдём есть!
Мы садимся за стол. Родион раскладывает еду по тарелкам. Молчит. Дети болтают о школе, о друзьях. Я слушаю вполуха. Всё моё внимание — на Родионе. На его напряжённых плечах. На том, как он избегает смотреть на меня.
После ужина дети идут делать уроки. Мы с Родионом остаёмся на кухне. Я мою посуду, он вытирает. Оба молчим. Это молчание тяжёлое, как свинцовое одеяло.
— Спасибо, что забрал детей, — говорю я тихо.
— Я обещал Дарьяне, — отвечает он коротко.
— Родион...
— Жанна, не надо, — он прерывает меня. — Не надо снова извиняться. Я устал от извинений. Устал от этого... всего.
Я замираю с тарелкой в руках. Поворачиваюсь к нему.
— Что ты хочешь сказать?
Он кладёт полотенце на стол, смотрит на меня. В его глазах — усталость. Такая глубокая, что мне становится страшно.
— Я не знаю, — говорит он медленно. — Не знаю, Жанна. Может, психолог права, и нам нужно время. Но сколько? Месяц? Год? Десять лет? Мы будем всю жизнь ходить по этому минному полю?
— Я стараюсь, — шепчу я. — Правда, стараюсь.
— Я знаю, — кивает он. — И я стараюсь. Но этого мало. Понимаешь? Стараний мало, когда нет доверия.
Слёзы снова текут по щекам. Я ненавижу себя за эти слёзы. За то, что не могу сдержаться. За то, что снова плачу.
— Ты хочешь уйти? — спрашиваю я дрожащим голосом.
Он молчит. Долго. Потом качает головой.
— Не хочу. Но и жить так не могу. Не хочу каждый день чувствовать себя виноватым за то, что задержался на работе. Не хочу каждый день доказывать, что я не вру.
— Тогда что нам делать? — почти кричу я. — Скажи! Что нам делать?!
Он смотрит на меня, и в его глазах — отчаяние.
— Не знаю, — говорит он тихо.
И уходит в гостевую спальню.
Я остаюсь стоять на кухне, и мой мир рушится. Снова. Опять. Будто мы в проклятом замкнутом круге, из которого нет выхода. Руки дрожат. В голове гудит, будто там завёлся рой ос. Родион ушёл в гостевую. Снова. Как тогда, когда всё начиналось. Когда он объявил о разводе.
Господи, мы что, опять в начале? Мы прошли через весь этот ад, через месть, через Оксану, через её шантаж, через психолога — и вернулись туда, откуда начали?
Иду в гостиную, сажусь на диван. Смотрю в потолок. Мозг кипит, мысли путаются. Что я делаю не так? Почему не могу просто поверить ему? Почему этот проклятый страх сильнее меня?
Слышу шаги на лестнице. Ярослав. Он спускается, останавливается в дверях гостиной и смотрит на меня.
— Мам, — говорит он тихо. — Почему папа спит в гостевой?
Я вздрагиваю. Поворачиваюсь к нему. Пытаюсь натянуть на лицо улыбку, но она получается кривой, фальшивой.
— Он... у него болит спина, — вру я. — Ему там удобнее.
Ярослав смотрит на меня долго. Потом качает головой.
— Мам, ну хватит врать, — говорит он, и в его голосе столько взрослой грусти, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Я же вижу. Вы снова ругаетесь. Папа опять злой. Ты плачешь. Зачем вы притворяетесь?
Я открываю рот, но слова не идут. Что я могу сказать? Что мы пытаемся? Что стараемся быть семьёй, но не получается?
— Ярик, — шепчу я. — Прости. Мы, правда, стараемся. Но это... сложно.
— Сложно, — повторяет он. — А нам с Дарьнкой не сложно? Нам не сложно видеть, как вы каждый день делаете вид, что всё хорошо? Мам, мы не дураки. Мы всё понимаем.
Он подходит, садится рядом со мной. Кусает губу — точь-в-точь как Родион.
— Знаешь, что я думаю? — говорит он тихо. — Может, вам и правда лучше развестись. Жить отдельно. Но не притворяться. Не делать вид. Потому что так... так хуже. Понимаешь?
Слёзы льются сами собой. Я обнимаю сына и прижимаю к себе.
— Прости, — шепчу я в его волосы. — Прости, солнышко. Мы не хотели, чтобы вы страдали.
— Но мы страдаем, — говорит он просто. — Каждый день.
Он встаёт, идёт к двери. Останавливается, оборачивается.
— Мам, поговори с папой. Нормально поговори. Не ругайтесь. Просто поговорите.
И уходит.
Я сижу, и меня трясёт. Ярославу девять лет. Девять! А он говорит, как взрослый. Как человек, который видел слишком много боли.
Я встаю. Иду к гостевой комнате. Стучу тихо.
— Родион, — зову я. — Можно войти?
Молчание. Потом его голос:
— Да.
Открываю дверь. Он лежит на кровати, смотрит в потолок. Не поворачивается ко мне.
— Ярослав только что спускался, — говорю я тихо. — Сказал, что мы притворяемся. Что детям хуже от этого.
Родион вздыхает. Садится, опирается спиной на изголовье кровати.
— Он прав, — говорит он. — Мы и правда, притворяемся. Делаем вид, что всё нормально. А на самом деле каждый день — борьба.
Я сажусь на край кровати. Не рядом с ним — между нами остаётся расстояние. Безопасное расстояние, которое мы боимся нарушить.
— Что нам делать? — спрашиваю я. — Скажи, Родион. Ты умнее меня. Ты всегда знал, как поступить.
Он горько смеётся.
— Умнее? Жанна, я десять лет планировал месть. Десять лет жил с ненавистью в сердце. И каков результат... Это не ум. Это безумие.
— Но я виновата, — шепчу я. — Я тогда разрушила твою жизнь. Разрушила твои отношения с Оксаной.
— Да, — кивает он. — Виновата. Но я тоже не святой. Я использовал тебя. Использовал наших детей, чтобы отомстить. И теперь мы оба расплачиваемся за это.
Молчание. Тяжёлое. Между нами висит всё наше прошлое. Вся наша боль. Все наши ошибки.
— Родион, — говорю я тихо. — Я боюсь. Боюсь, что снова всё разрушу. Боюсь, что ты уйдёшь. Боюсь, что всё это — просто временное затишье перед бурей.
Он смотрит на меня долго. Потом выдыхает.
— Я тоже боюсь, — признаётся он. — Боюсь, что не смогу тебя простить до конца. Боюсь, что в один прекрасный день проснусь и снова возненавижу тебя. Боюсь, что мы просто обречены.
— Тогда может... может правда не стоит? — шепчу я сквозь слёзы. — Может, нам лучше развестись? Жить раздельно? Чтобы не мучить друг друга?
Он молчит. Я вижу, как на его лице борются эмоции. Гнев. Боль. Усталость. И что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать.
— Но если мы будем бояться, то точно не справимся, — говорит он, наконец, медленно. — Понимаешь? Если мы сдадимся сейчас, то всё было зря. Все эти попытки. Все эти разговоры с психологом. Всё.
— Но как? — почти кричу я. — Как нам справиться, если мы не доверяем друг другу?
— Нужно пробовать, — говорит он твёрдо. — Просто пробовать. Каждый день. По чуть-чуть. Не ждать, что всё наладится сразу. Не ждать чуда. Просто... жить. И пытаться.
Я смотрю на него, и что-то внутри меня ломается. Не в плохом смысле. Ломается стена, которую я построила вокруг себя. Стена из страха и недоверия.
— Ты прав, — шепчу я. — Господи, Родион, ты прав. Я так боюсь, что совсем забыла, как жить. Как просто быть рядом с тобой. Без страха. Без паники.
Он встаёт, подходит к окну. Смотрит в темноту за стеклом.
— Знаешь, что сказала мне психолог на последнем сеансе? — спрашивает он тихо. — Она сказала, что мы оба живём в прошлом. Ты — в том дне, когда слила компромат на Ледяевых. Я — в том дне, когда узнал, что это сделала ты. И мы не можем двигаться дальше, пока не отпустим это.
— Но как отпустить? — спрашиваю я. — Как забыть?
— Не забыть, — он поворачивается ко мне. — Принять. Принять, что это было. Что мы ошиблись. Что причинили друг другу боль. Но это не значит, что мы должны продолжать причинять её и дальше.
Я встаю, подхожу к нему. Останавливаюсь в шаге от него. Смотрю в его лицо. В его усталые, измученные глаза.
— Родион, — говорю я тихо. — Я не знаю, получится ли у нас. Не знаю, сможем ли мы снова стать семьёй. Но я хочу попробовать. Правда, хочу. Несмотря на страх. Несмотря на боль.
Он смотрит на меня долго. Потом качает головой.
— Я не обещаю, что буду идеальным мужем, — говорит он медленно. — Не обещаю, что буду терпеливым. Не обещаю, что не сорвусь, не нагрублю, не уйду снова в гостевую, когда станет тяжело.
— Я тоже не обещаю, что не буду тебя проверять, — признаюсь я. — Не обещаю, что не буду звонить по сто раз, когда ты задержишься. Не обещаю, что буду идеальной женой.
Он усмехается. Первый раз за весь вечер. Горько, но усмехается.
— Мы оба — сломанные, — говорит он. — Но может, сломанные вместе лучше, чем целые порознь?
Я смеюсь сквозь слёзы. Господи, как абсурдно это звучит. Но это правда. Мы сломаны. Оба. И не знаем, как починить друг друга. Но может, это и не нужно? Может, нужно просто научиться жить со своими трещинами?
— Родион, — шепчу я. — Мне страшно.
— Мне тоже, — признаётся он. — Мать твою Жанна, мне так страшно, что иногда хочется просто взять и сбежать. Уехать куда-нибудь. Начать всё заново. Без тебя. Без этой боли.
— Но ты остаёшься, — говорю я.
— Да, — кивает он. — Остаюсь. Потому что, несмотря ни на что, я... я не могу без тебя. Не могу без детей. Не могу без этого проклятого дома, в котором столько воспоминаний.
Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Мы стоим совсем близко. Я чувствую его дыхание. Тепло его тела.
— Жанна, — говорит он тихо. — Давай просто... обнимемся. Без слов. Без обещаний. Просто обнимемся.
Я киваю. Шагаю к нему. Он обнимает меня. Неуверенно. Осторожно. Будто боится, что я сломаюсь. Или он сломается.
Я обнимаю его в ответ. Крепко. Отчаянно. Будто держусь за последнюю надежду.
Мы стоим так долго. Не говорим ничего. Просто держим друг друга. И впервые за долгое время я чувствую, что мы не поодиночке. Не два острова в океане. Мы вместе. Несовершенные. Сломанные. Испуганные. Но вместе.
Он целует меня в макушку. Тихо. Почти неслышно шепчет:
— Мы справимся. Как-нибудь справимся.
Я киваю, уткнувшись лицом в его грудь. Слёзы текут, но это не слёзы отчаяния. Это слёзы облегчения. Надежды. Хрупкой, как тонкое стекло, но настоящей.
— Справимся, — шепчу я. — Обязательно справимся.
Мы стоим, обнявшись, в гостевой комнате. За окном темнота. В доме тишина — дети спят. А мы держимся друг за друга, будто за спасательный круг в бушующем море.
— Я пытаюсь, — шепчу я. — Но я боюсь.
— Я тоже боюсь, — признаётся он. — Боюсь, что ты снова сделаешь что-то, что всё разрушит. Боюсь, что я снова начну тебя ненавидеть. Но я стараюсь этого не делать. Стараюсь верить, что ты изменилась. Почему ты не можешь сделать то же самое?
Слёзы текут по моим щекам. Я не могу их остановить. Он смотрит на меня, и я вижу, как его лицо смягчается. Он вздыхает, проводит рукой по лицу.
— Поехали домой, — говорит он устало. — Я доделаю это завтра утром. Приеду пораньше.
Мы едем домой на двух машинах. Я всю дорогу плачу. Лицо мокрое от слёз. Мозг кипит от мыслей: «Я всё разрушаю. Снова. Как тогда. Теперь я не умею любить без страха. Не умею доверять».
Дома Родион молча идёт в спальню. Я иду за ним. Он садится на край кровати, снимает пиджак. Молчит.
— Прости, — говорю я снова. — Прости, что не верю. Я, правда, стараюсь.
Он смотрит на меня. Долго. Потом качает головой.
— Знаешь, что самое страшное? — говорит он тихо. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты боишься. Потому что сам боюсь. Каждый день просыпаюсь и думаю: «А вдруг она снова что-то сделает? Вдруг снова разрушит?» И я ненавижу себя за эти мысли. Но они не уходят.
Я сажусь рядом с ним. Мы сидим, не касаясь друг друга. Между нами — этот проклятый страх, который разъедает всё.
— Может, нам не стоило пытаться? — шепчу я. — Может, мы просто не можем быть вместе?
— Может, — он кивает. — Но тогда что будет с детьми? Ярослав уже спрашивал меня на днях: «Папа, вы с мамой снова разведётесь?» И я не знал, что ответить.
Я закрываю лицо руками. Господи, как же всё сложно. Как же больно.
— Я не хочу разводиться, — говорю я сквозь слёзы. — Но я не знаю, как жить с этим страхом. Не знаю, как тебе доверять.
— Время, — говорит Родион. — Нужно время. Психолог говорила, что это нормально. Что нам нужно время, чтобы восстановить доверие. Но ты должна дать мне шанс. Должна хотя бы попытаться поверить.
— Я попытаюсь, — киваю я. — Обещаю.
Он встаёт, идёт в ванную. Я остаюсь сидеть на кровати, и меня снова трясёт. Но на этот раз не от страха. От осознания того, что я чуть снова всё не разрушила. Чуть не устроила жуткий скандал из-за своих глупых страхов.
Когда Родион возвращается, я уже лежу под одеялом. Он ложится рядом, но не прикасается ко мне. Мы лежим, как два острова, между которыми океан недоверия и боли.
— Спокойной ночи, — говорит он тихо.
— Спокойной ночи, — отвечаю я.
Но сна нет. Я лежу с открытыми глазами и думаю: «Как же нам выжить в всём этом? Как?»
Утро следующего дня. Родион встаёт в шесть утра, как и обещал, чтобы доделать отчёт. Я просыпаюсь от звука закрывающейся двери. Он ушёл, даже не попрощавшись. И снова этот страх: «А вдруг он не вернётся? Вдруг это была последняя капля?»
Я встаю, готовлю завтрак для детей. Ярослав спускается на кухню, зевает.
— Мам, а где папа? — спрашивает он.
— На работе, — отвечаю я, стараясь улыбнуться. — Он сегодня поехал пораньше.
Он смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно для девятилетнего ребёнка.
— Вы снова поругались? — спрашивает он тихо.
— Нет, — вру я. — Просто у папы важный отчёт.
Он кивает, но не верит. Я вижу это по его лицу. Господи, как же дети всё чувствуют. Как же они видят нашу ложь.
Дарьяна спускается следом, улыбается мне.
— Мама, а папа сегодня заберёт нас из школы? — спрашивает она.
— Не знаю, солнышко, — отвечаю я. — Наверное, я заберу.
— Ну, пожалуйста, пусть папа! — просит она. — Он же обещал!
Я киваю, хотя не знаю, сдержит ли Родион обещание. Не знаю, в каком он сейчас настроении. Не знаю, не разозлился ли на меня окончательно после вчерашнего.
Отвожу детей в школу и в садик, еду на работу. В офисе «СтройДизайн» меня встречает Ксения с чашкой кофе в руках.
— Привет, Жанна! — говорит она бодро. — Как дела?
— Нормально, — отвечаю я коротко.
Она смотрит на меня внимательнее, хмурится.
— Ты выглядишь уставшей. Всё в порядке?
— Да, — киваю я. — Просто плохо спала.
Она не верит, но не настаивает. Я благодарна ей за это. Сажусь за свой стол, открываю проект нового жилого комплекса. Нужно доделать планировку. Но мозг не работает. Время летит, и я работаю как на полуавтомате.
Вот уже скоро конец дня, а я толком не могу сосредоточиться. Мысли возвращаются к Родиону. К его усталому лицу. К его словам: «Я не выдержу».
А вдруг он, и правда не выдержит? Вдруг мы зря пытаемся? Вдруг нам лучше развестись и жить раздельно, чем так мучить друг друга?
Телефон вибрирует. Смотрю на экран. Родион.
«Забрал детей. Едем домой. Приготовлю ужин».
Я смотрю на это сообщение и не знаю, что чувствовать. Облегчение? Благодарность? Или страх, что это просто попытка показать детям, что всё хорошо?
Пишу ответ: «Спасибо. Я скоро буду».
Еду домой с тяжёлым сердцем. Не знаю, что меня ждёт. Не знаю, будет ли Родион холоден или попытается сделать вид, что ничего не произошло.
Захожу в дом. Пахнет жареной курицей и чесноком. Дети сидят за столом и смеются. Родион стоит у плиты, помешивает что-то в сковороде. Он оборачивается, видит меня.
— Привет, — говорит он нейтрально. — Ужин почти готов.
— Привет, — отвечаю я.
Ярослав вскакивает, обнимает меня.
— Мам, папа приготовил курицу с картошкой! Как раньше!
Я улыбаюсь сыну, глажу его по голове. Дарьяна тоже подбегает, тянет меня за руку.
— Мама, пойдём есть!
Мы садимся за стол. Родион раскладывает еду по тарелкам. Молчит. Дети болтают о школе, о друзьях. Я слушаю вполуха. Всё моё внимание — на Родионе. На его напряжённых плечах. На том, как он избегает смотреть на меня.
После ужина дети идут делать уроки. Мы с Родионом остаёмся на кухне. Я мою посуду, он вытирает. Оба молчим. Это молчание тяжёлое, как свинцовое одеяло.
— Спасибо, что забрал детей, — говорю я тихо.
— Я обещал Дарьяне, — отвечает он коротко.
— Родион...
— Жанна, не надо, — он прерывает меня. — Не надо снова извиняться. Я устал от извинений. Устал от этого... всего.
Я замираю с тарелкой в руках. Поворачиваюсь к нему.
— Что ты хочешь сказать?
Он кладёт полотенце на стол, смотрит на меня. В его глазах — усталость. Такая глубокая, что мне становится страшно.
— Я не знаю, — говорит он медленно. — Не знаю, Жанна. Может, психолог права, и нам нужно время. Но сколько? Месяц? Год? Десять лет? Мы будем всю жизнь ходить по этому минному полю?
— Я стараюсь, — шепчу я. — Правда, стараюсь.
— Я знаю, — кивает он. — И я стараюсь. Но этого мало. Понимаешь? Стараний мало, когда нет доверия.
Слёзы снова текут по щекам. Я ненавижу себя за эти слёзы. За то, что не могу сдержаться. За то, что снова плачу.
— Ты хочешь уйти? — спрашиваю я дрожащим голосом.
Он молчит. Долго. Потом качает головой.
— Не хочу. Но и жить так не могу. Не хочу каждый день чувствовать себя виноватым за то, что задержался на работе. Не хочу каждый день доказывать, что я не вру.
— Тогда что нам делать? — почти кричу я. — Скажи! Что нам делать?!
Он смотрит на меня, и в его глазах — отчаяние.
— Не знаю, — говорит он тихо.
И уходит в гостевую спальню.
Я остаюсь стоять на кухне, и мой мир рушится. Снова. Опять. Будто мы в проклятом замкнутом круге, из которого нет выхода. Руки дрожат. В голове гудит, будто там завёлся рой ос. Родион ушёл в гостевую. Снова. Как тогда, когда всё начиналось. Когда он объявил о разводе.
Господи, мы что, опять в начале? Мы прошли через весь этот ад, через месть, через Оксану, через её шантаж, через психолога — и вернулись туда, откуда начали?
Иду в гостиную, сажусь на диван. Смотрю в потолок. Мозг кипит, мысли путаются. Что я делаю не так? Почему не могу просто поверить ему? Почему этот проклятый страх сильнее меня?
Слышу шаги на лестнице. Ярослав. Он спускается, останавливается в дверях гостиной и смотрит на меня.
— Мам, — говорит он тихо. — Почему папа спит в гостевой?
Я вздрагиваю. Поворачиваюсь к нему. Пытаюсь натянуть на лицо улыбку, но она получается кривой, фальшивой.
— Он... у него болит спина, — вру я. — Ему там удобнее.
Ярослав смотрит на меня долго. Потом качает головой.
— Мам, ну хватит врать, — говорит он, и в его голосе столько взрослой грусти, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Я же вижу. Вы снова ругаетесь. Папа опять злой. Ты плачешь. Зачем вы притворяетесь?
Я открываю рот, но слова не идут. Что я могу сказать? Что мы пытаемся? Что стараемся быть семьёй, но не получается?
— Ярик, — шепчу я. — Прости. Мы, правда, стараемся. Но это... сложно.
— Сложно, — повторяет он. — А нам с Дарьнкой не сложно? Нам не сложно видеть, как вы каждый день делаете вид, что всё хорошо? Мам, мы не дураки. Мы всё понимаем.
Он подходит, садится рядом со мной. Кусает губу — точь-в-точь как Родион.
— Знаешь, что я думаю? — говорит он тихо. — Может, вам и правда лучше развестись. Жить отдельно. Но не притворяться. Не делать вид. Потому что так... так хуже. Понимаешь?
Слёзы льются сами собой. Я обнимаю сына и прижимаю к себе.
— Прости, — шепчу я в его волосы. — Прости, солнышко. Мы не хотели, чтобы вы страдали.
— Но мы страдаем, — говорит он просто. — Каждый день.
Он встаёт, идёт к двери. Останавливается, оборачивается.
— Мам, поговори с папой. Нормально поговори. Не ругайтесь. Просто поговорите.
И уходит.
Я сижу, и меня трясёт. Ярославу девять лет. Девять! А он говорит, как взрослый. Как человек, который видел слишком много боли.
Я встаю. Иду к гостевой комнате. Стучу тихо.
— Родион, — зову я. — Можно войти?
Молчание. Потом его голос:
— Да.
Открываю дверь. Он лежит на кровати, смотрит в потолок. Не поворачивается ко мне.
— Ярослав только что спускался, — говорю я тихо. — Сказал, что мы притворяемся. Что детям хуже от этого.
Родион вздыхает. Садится, опирается спиной на изголовье кровати.
— Он прав, — говорит он. — Мы и правда, притворяемся. Делаем вид, что всё нормально. А на самом деле каждый день — борьба.
Я сажусь на край кровати. Не рядом с ним — между нами остаётся расстояние. Безопасное расстояние, которое мы боимся нарушить.
— Что нам делать? — спрашиваю я. — Скажи, Родион. Ты умнее меня. Ты всегда знал, как поступить.
Он горько смеётся.
— Умнее? Жанна, я десять лет планировал месть. Десять лет жил с ненавистью в сердце. И каков результат... Это не ум. Это безумие.
— Но я виновата, — шепчу я. — Я тогда разрушила твою жизнь. Разрушила твои отношения с Оксаной.
— Да, — кивает он. — Виновата. Но я тоже не святой. Я использовал тебя. Использовал наших детей, чтобы отомстить. И теперь мы оба расплачиваемся за это.
Молчание. Тяжёлое. Между нами висит всё наше прошлое. Вся наша боль. Все наши ошибки.
— Родион, — говорю я тихо. — Я боюсь. Боюсь, что снова всё разрушу. Боюсь, что ты уйдёшь. Боюсь, что всё это — просто временное затишье перед бурей.
Он смотрит на меня долго. Потом выдыхает.
— Я тоже боюсь, — признаётся он. — Боюсь, что не смогу тебя простить до конца. Боюсь, что в один прекрасный день проснусь и снова возненавижу тебя. Боюсь, что мы просто обречены.
— Тогда может... может правда не стоит? — шепчу я сквозь слёзы. — Может, нам лучше развестись? Жить раздельно? Чтобы не мучить друг друга?
Он молчит. Я вижу, как на его лице борются эмоции. Гнев. Боль. Усталость. И что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать.
— Но если мы будем бояться, то точно не справимся, — говорит он, наконец, медленно. — Понимаешь? Если мы сдадимся сейчас, то всё было зря. Все эти попытки. Все эти разговоры с психологом. Всё.
— Но как? — почти кричу я. — Как нам справиться, если мы не доверяем друг другу?
— Нужно пробовать, — говорит он твёрдо. — Просто пробовать. Каждый день. По чуть-чуть. Не ждать, что всё наладится сразу. Не ждать чуда. Просто... жить. И пытаться.
Я смотрю на него, и что-то внутри меня ломается. Не в плохом смысле. Ломается стена, которую я построила вокруг себя. Стена из страха и недоверия.
— Ты прав, — шепчу я. — Господи, Родион, ты прав. Я так боюсь, что совсем забыла, как жить. Как просто быть рядом с тобой. Без страха. Без паники.
Он встаёт, подходит к окну. Смотрит в темноту за стеклом.
— Знаешь, что сказала мне психолог на последнем сеансе? — спрашивает он тихо. — Она сказала, что мы оба живём в прошлом. Ты — в том дне, когда слила компромат на Ледяевых. Я — в том дне, когда узнал, что это сделала ты. И мы не можем двигаться дальше, пока не отпустим это.
— Но как отпустить? — спрашиваю я. — Как забыть?
— Не забыть, — он поворачивается ко мне. — Принять. Принять, что это было. Что мы ошиблись. Что причинили друг другу боль. Но это не значит, что мы должны продолжать причинять её и дальше.
Я встаю, подхожу к нему. Останавливаюсь в шаге от него. Смотрю в его лицо. В его усталые, измученные глаза.
— Родион, — говорю я тихо. — Я не знаю, получится ли у нас. Не знаю, сможем ли мы снова стать семьёй. Но я хочу попробовать. Правда, хочу. Несмотря на страх. Несмотря на боль.
Он смотрит на меня долго. Потом качает головой.
— Я не обещаю, что буду идеальным мужем, — говорит он медленно. — Не обещаю, что буду терпеливым. Не обещаю, что не сорвусь, не нагрублю, не уйду снова в гостевую, когда станет тяжело.
— Я тоже не обещаю, что не буду тебя проверять, — признаюсь я. — Не обещаю, что не буду звонить по сто раз, когда ты задержишься. Не обещаю, что буду идеальной женой.
Он усмехается. Первый раз за весь вечер. Горько, но усмехается.
— Мы оба — сломанные, — говорит он. — Но может, сломанные вместе лучше, чем целые порознь?
Я смеюсь сквозь слёзы. Господи, как абсурдно это звучит. Но это правда. Мы сломаны. Оба. И не знаем, как починить друг друга. Но может, это и не нужно? Может, нужно просто научиться жить со своими трещинами?
— Родион, — шепчу я. — Мне страшно.
— Мне тоже, — признаётся он. — Мать твою Жанна, мне так страшно, что иногда хочется просто взять и сбежать. Уехать куда-нибудь. Начать всё заново. Без тебя. Без этой боли.
— Но ты остаёшься, — говорю я.
— Да, — кивает он. — Остаюсь. Потому что, несмотря ни на что, я... я не могу без тебя. Не могу без детей. Не могу без этого проклятого дома, в котором столько воспоминаний.
Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Мы стоим совсем близко. Я чувствую его дыхание. Тепло его тела.
— Жанна, — говорит он тихо. — Давай просто... обнимемся. Без слов. Без обещаний. Просто обнимемся.
Я киваю. Шагаю к нему. Он обнимает меня. Неуверенно. Осторожно. Будто боится, что я сломаюсь. Или он сломается.
Я обнимаю его в ответ. Крепко. Отчаянно. Будто держусь за последнюю надежду.
Мы стоим так долго. Не говорим ничего. Просто держим друг друга. И впервые за долгое время я чувствую, что мы не поодиночке. Не два острова в океане. Мы вместе. Несовершенные. Сломанные. Испуганные. Но вместе.
Он целует меня в макушку. Тихо. Почти неслышно шепчет:
— Мы справимся. Как-нибудь справимся.
Я киваю, уткнувшись лицом в его грудь. Слёзы текут, но это не слёзы отчаяния. Это слёзы облегчения. Надежды. Хрупкой, как тонкое стекло, но настоящей.
— Справимся, — шепчу я. — Обязательно справимся.
Мы стоим, обнявшись, в гостевой комнате. За окном темнота. В доме тишина — дети спят. А мы держимся друг за друга, будто за спасательный круг в бушующем море.
