Господи, какая же я дура. Думала, она моя союзница. Думала, мы вместе против Родиона. А она просто использовала меня, как и он. Как все вокруг.
Руки дрожат, когда я снова перечитываю её сообщение. «Готовь деньги. Иначе завтра все документы с доказательствами уйдут в суд. И все узнают правду о том, как ты одиннадцать лет назад разрушила нашу жизнь».
Мать твою. Мать твою за ногу.
Я встаю и иду к окну. За стеклом — декабрьская ночь: чёрное небо, тусклые фонари, освещающие пустынные улицы, и снег, который падает медленно, как будто небо замерло в тихой печали. Или, может, это просто безразличие — холодное, равнодушное, как лёд за окном. Чёрт его знает.
Как я могла быть такой слепой? Оксана с самого начала играла свою игру. Предложила союз, дала мне документы о махинациях Родиона, помогла его разоблачить. А сама? Сама копала на меня компромат. Собирала доказательства. Готовила ловушку.
И я, как последняя идиотка, поверила ей.
Щёки горят от стыда. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди. Я цепляюсь мозгами за что угодно, лишь бы не думать о том, что будет завтра. О том, как Родион посмотрит на меня, когда узнает. О том, как я потеряю детей.
Нет. Стоп. Не потеряю. Не отдам.
Иду обратно к кровати, падаю на неё лицом в подушку. Хочется орать. Хочется что-нибудь разбить. Хочется исчезнуть. Но я не могу. У меня двое детей спят в соседних комнатах. И муж, который ненавидит меня, но живёт под одной крышей со мной ради них.
Муж.
Родион.
Мозг как будто дымит от перегрева, мысли путаются в густом тумане. А что, если всё таки рассказать ему? Что, если признаться во всём? О шантаже, об Оксане, о том, что она требует деньги?
Да он же обрадуется. Скажет, что я сама виновата. Что получаю по заслугам. Что это моя карма за то, что я сделала одиннадцать лет назад.
Но другого выхода нет.
Либо я плачу Оксане все наши деньги. Либо она завтра отправляет документы в суд, и все вокруг узнают всю правду обо мне. А значит, я потеряю детей. Навсегда. Либо я иду к нему сейчас и рассказываю всё сама.
Господи, как же страшно.
Я встаю с кровати и иду к двери. Рука дрожит, когда тянусь к ручке. В голове всё заволокло дымом — так сильно кипят мысли от неожиданного поворота. Открываю дверь, выхожу в коридор.
Тихо. Дети спят. Ярослав и Дарьяна в своих комнатах. Я прислушиваюсь — ровное дыхание, никаких звуков. Хорошо. Пусть спят. Пусть не слышат то, что сейчас будет.
Иду по коридору к гостевой спальне. Родион обычно допоздна сидит там с ноутбуком. Работает или делает вид, что работает. А на самом деле просто избегает меня.
Дверь приоткрыта. Свет горит. Я заглядываю внутрь — он сидит на кровати, ноутбук на коленях. Смотрит в экран, лицо напряжённое. Кусает губу. Эта привычка всегда его выдаёт — нервничает.
— Родион, — говорю я тихо.
Он вздрагивает, поднимает голову. Смотрит на меня холодно, без эмоций.
— Что?
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Сейчас? — Он смотрит на часы. — Половина двенадцатого ночи.
— Да. Сейчас.
Он молчит несколько секунд, изучает моё лицо. Наверное, видит, что я на грани. Что у меня дрожат руки. Что я вот-вот сорвусь.
— Хорошо, — кивает он. — Говори.
Он выходит в гостиную, закрывает за собой дверь и садится на диван. Я сажусь на край дивана напротив него. Руки складываю на коленях, чтобы скрыть дрожь.
— Оксана шантажирует меня, — выпаливаю я.
Родион замирает. Смотрит на меня долгим тяжёлым взглядом.
— Что ты сказала?
— Оксана. Шантажирует. Меня.
Я говорю медленно, по слогам, как будто он тупой. Как будто я сама не верю в то, что произношу.
— Объясни, — требует он. Голос жёсткий, но без злобы. Пока без злобы.
Я вздыхаю, закрываю глаза. Мысли сгорают, оставляя после себя только густой дым недоумения. Как начать? С чего начать?
— У неё есть доказательства, — говорю я, наконец. — Того, что одиннадцать лет назад я передала информацию о семье Ледяевых Татьяне. А Татьяна слила её своему парню-журналисту. Оксана нашла эти доказательства. Не знаю как. Но у неё они есть.
Родион молчит. Его лицо каменеет. Челюсть сжимается так, что я слышу скрип его зубов.
— Продолжай, — говорит он тихо. Слишком тихо.
— Она требует огромную суму денег, — продолжаю я. — Иначе завтра отправит все документы в суд или в прессу. С доказательствами. И я потеряю и тебя, и детей, и работу.
Тишина. Долгая, тягучая, как смола. Родион смотрит на меня, не моргая. Я не могу понять, что у него в голове. Радуется он? Злится? Ему вообще есть дело до этого?
— И что ты хочешь от меня? — спрашивает он, наконец.
Вот и вопрос. Вот именно этого вопроса я и боялась.
— Я не знаю, — признаюсь я честно. — Просто не могла держать это в себе.
Он встаёт резко и начинает ходить по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Руки сжимает в кулаки, разжимает. Кусает губу. Нервничает. Думает.
Я сижу и жду. Сердце колотится как бешеное. В голове всё как в дымке.
— Она использует нас обоих, — говорит Родион, наконец. Он останавливается посреди комнаты, смотрит на меня. — Меня — для мести тебе. Тебя — для денег. Она манипулирует нами с самого начала.
Я моргаю, так как не ожидала таких слов. Думала, он скажет что-то вроде «сама виновата» или «получай по заслугам». Но он говорит про «нас». Про то, что Оксана использует нас обоих.
— Ты злишься на неё? — спрашиваю я тихо.
Родион горько усмехается. В его глазах что-то вспыхивает — боль? Разочарование? Злость?
— Я злюсь на всех, — говорит он резко. — На неё. На тебя. На себя. Мы все застряли в этой грязи, продолжая мстить друг другу. А страдают дети.
Он произносит последнюю фразу с такой горечью, что у меня сжимается сердце. Это первый раз за месяцы, когда Родион говорит со мной по-человечески. Без холода. Без сарказма. Просто честно.
— Я не хотела этого, — шепчу я. — Я не хотела, чтобы дети страдали.
— А кто хотел? — Он смотрит на меня тяжело. — Думаешь, я этого хотел? Я хотел отомстить тебе. Хотел, чтобы ты почувствовала ту же боль, что и я одиннадцать лет назад. Но дети? Я никогда не хотел, чтобы они оказались в центре всего этого.
Слёзы подступают к горлу, но я их сдерживаю. Не сейчас. Нельзя сейчас плакать.
— Что нам делать? — спрашиваю я.
Родион снова начинает ходить. Туда-сюда. Думает. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели.
— Мы пойдём к Оксане вместе, — говорит он, наконец. Останавливается, смотрит на меня. — Скажем, что не будем платить. Пусть делает что хочет — мы оба виноваты, оба несём ответственность. Но мы больше не позволим ей манипулировать нами.
Я смотрю на него во все глаза. Мысли вскипают от неожиданности.
— Ты... ты поддержишь меня? — выдавливаю я из себя.
Родион смотрит в мои глаза долго. Очень долго. И в его взгляде я вижу что-то, чего не видела уже давно. Не любовь. Не прощение. Но что-то другое. Решимость? Понимание?
— Не тебя, — говорит он, наконец. — Нашу семью. Ради детей.
Эти слова бьют меня сильнее любого оскорбления. Не меня. Семью. Детей. Но не меня.
Я киваю. Понимаю. Он не простил. Не полюбил снова. Но готов действовать вместе. Ради Ярослава и Дарьяны.
— Хорошо, — шепчу я. — Когда?
— Завтра, — решает Родион. — Утром. Пока Оксана еще не успела ничего отправить. Мы приедем к ней и скажем всё, что думаем.
Он снова садится на диван, берёт телефон. Начинает что-то набирать. Я сижу напротив и смотрю на него. Не верю, что это происходит. Что мы впервые за долгое время на одной стороне.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я.
— Пишу Оксане, — отвечает он, не отрываясь от экрана. — Говорю, что завтра в десять утра мы будем у неё. Вместе. Чтобы обсудить её предложение.
Он нажимает «отправить», кладёт телефон на столик. Смотрит на меня.
— Она думает, что мы разобщены, — говорит он. — Что я ненавижу тебя настолько, что обрадуюсь её шантажу. Но она ошибается. Я ненавижу тебя за то, что ты сделала одиннадцать лет назад. Ненавижу за боль, которую ты мне причинила. Но я не позволю ей разрушить жизнь моих детей.
Его слова режут меня, как ножом. Ненавижу. Он ненавидит меня. До сих пор. Но ради детей готов терпеть. Готов действовать заодно.
— Спасибо, — шепчу я.
Родион качает головой.
— Не за что благодарить. Это не для тебя.
Он встаёт.
— Иди спать, — говорит он. — Завтра будет тяжёлый день.
Я киваю, встаю. Иду к двери. Рука на ручке, но я оборачиваюсь.
— Родион?
— Да?
— Я, правда, не хотела разрушать твою жизнь одиннадцать лет назад. Я просто... не думала. Не понимала последствий.
Он смотрит на меня долго. С непроницаемым лицом.
— Знаю, — говорит он тихо. — Но это не меняет того, что произошло.
Я киваю. Выхожу из гостиной. Закрываю за собой дверь.
В коридоре темно и тихо. Иду в спальню, ложусь на кровать. Закрываю глаза. Мозг всё ещё задымлён, мысли путаются. Но впервые за долгое время я чувствую что-то кроме отчаяния.
Надежду? Может быть.
Мы идём к Оксане вместе. Впервые за месяцы мы на одной стороне. Не как муж и жена. Не как влюблённые. Но как команда. Как родители, защищающие своих детей.
И, может быть, это начало чего-то нового.
Или конец чего-то старого.
Я засыпаю с этой мыслью.
Утро встречает меня тяжёлой головой болью и комом в животе. Сплю плохо, просыпаюсь каждый час. Кручусь, верчусь, мысли не дают покоя. Оксана. Родион. Дети. Шантаж. Деньги. Суд.
В семь утра сдаюсь и встаю с кровати. Иду на кухню ставить кофе. Руки дрожат, когда насыпаю зёрна в кофемолку. Голова гудит так, будто вчера напилась до беспамятства. Хотя не выпила ни капли.
— Мама? — Голос Ярослава за спиной заставляет меня вздрогнуть.
Оборачиваюсь. Сын стоит в дверном проёме в пижаме, взъерошенный, сонный. Смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно для девятилетнего мальчишки.
— Доброе утро, солнышко, — говорю я, стараясь улыбнуться. — Рано проснулся.
— Ты плохо выглядишь, — констатирует он. — Не спала?
Господи, когда он успел стать таким наблюдательным? Или я просто плохо скрываю?
— Немного не спалось, — признаюсь я. — Но всё нормально. Хочешь завтрак?
— Хочу, — кивает он. — А папа дома?
— Дома.
— Вы опять ругались? — спрашивает Ярослав тихо.
Сердце сжимается. Мать твою, как же мне надоело врать детям. Изображать, что всё хорошо, когда всё летит к чертям.
— Нет, солнышко, — говорю я мягко. — Не ругались. Просто разговаривали.
Он смотрит на меня скептически. Не верит. Умный мальчик. Слишком умный.
— Ладно, — говорит он, наконец. — Можно омлет?
— Конечно.
Начинаю готовить завтрак. Разбиваю яйца в миску, взбиваю вилкой. Ставлю сковородку на плиту.
Через десять минут на кухню заходит Родион. Выглядит он ненамного лучше меня — тёмные круги под глазами, небритый, волосы растрёпаны. Но держится собранно. Кивает мне коротко.
— Доброе утро.
— Доброе, — отвечаю я.
Ярослав поднимает голову, смотрит на отца.
— Привет, пап.
— Привет, сынок, — Родион подходит, треплет его по волосам. — Выспался уже?
— Ага. А ты?
— Нормально.
Врёт. Я вижу, что врёт. Ярослав, наверное, тоже видит. Но мы все делаем вид, что верим друг другу.
Ставлю на стол омлет, тосты, наливаю сок. Садимся завтракать. Родион молчит, я молчу. Ярослав переглядывается с нами, но вопросов не задаёт. Умный мальчик.
— Где Дарьяна? — спрашиваю я.
— Ещё спит, — отвечает Ярослав. — Она вчера допоздна смотрела мультики.
— Хорошо. Пусть спит.
Доедаем в тишине. Родион встаёт первым.
— Мне нужно собраться, — говорит он, глядя на меня. — У нас встреча в десять.
Ярослав поднимает голову.
— Какая встреча?
— Деловая, — отвечает Родион коротко. — Ничего важного.
Сын снова смотрит на нас подозрительно, но не настаивает. Родион уходит из кухни. Я встаю, начинаю убирать посуду. Руки трясутся так, что тарелка чуть не выскальзывает из пальцев.
— Мам, — зовёт Ярослав тихо.
— Да, солнышко?
— Всё, правда, нормально?
Я оборачиваюсь, смотрю на него. На его умные карие глаза, полные беспокойства. На серьёзное не по годам лицо.
— Всё будет нормально, — говорю я твёрдо. — Обещаю.
Он кивает. Не верит до конца, но хочет верить. И я хочу, чтобы это была правда.
В половину десятого я уже готова. Надела строгие брюки, чёрную блузку. Волосы собрала в хвост. Минимум косметики — только чтобы скрыть круги под глазами. Выгляжу как на похоронах. Может, так и есть. Похороны моей старой жизни.
Родион ждёт меня в прихожей. Он тоже одет строго — тёмный костюм, белая рубашка. Волосы причёсаны, лицо серьёзное. Выглядит, как будто собрался на деловую встречу. Холодный, собранный, непроницаемый.
— Готова? — спрашивает он.
— Да.
Дети спускаются по лестнице. Облачаются в теплую одежду. Все готовы ехать.
Родион кивает. Мы выходим из дома, садимся в его Рендж Ровер. Он заводит двигатель, выезжает на дорогу. Я сижу рядом, смотрю в окно. Молчу. Он тоже молчит.
Завозим детей, сначала Ярослава в школу, потом Дарьяну в садик.
Напряжение между нами такое, что можно резать ножом. Но не враждебное. Другое. Мы на одной стороне. Впервые за долгое время.
— Что будем говорить? — спрашиваю я, наконец.
— Правду, — отвечает Родион коротко. — Что не будем платить. Что её шантаж нас не пугает. Что если она отправит документы в суд — мы оба примем ответственность.
— А если она всё равно это сделает?
— Сделает, — пожимает он плечами. — Тогда будем разбираться. Но я не позволю ей вить из нас верёвки. Хватит. Устал от этих игр.
Его голос звучит устало. И я вдруг понимаю — он действительно устал. От мести. От войны. От всего этого кошмара, в котором мы застряли.
— Я тоже устала, — шепчу я.
Родион бросает на меня быстрый взгляд.
— Знаю.
Больше мы не разговариваем. Едем в тишине, и эта тишина давит на меня, как тонна кирпичей. Смотрю в окно — город проплывает мимо, люди спешат по своим делам, не подозревая, что у кого-то жизнь рушится прямо сейчас. Прямо в этой машине.
Руки сжимаю на коленях так крепко, что они белеют. Дышу глубоко, пытаюсь успокоиться, но не получается. Сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить наружу. Мозг задыхается в густом дыму — так сильно кипят мысли от предстоящего разговора.
Что я скажу Оксане? Как посмотрю ей в глаза? Она ведь знает всё. Знает про мою вину. Знает, что именно я разрушила её жизнь, её любовь с Родионом, её семью. И теперь она требует за это заплатить.
Господи, даже звучит абсурдно. Как будто я не взрослая женщина с двумя детьми, а героиня третьеразрядного сериала с дешёвыми спецэффектами, кривыми диалогами и предсказуемым финалом. Шантаж, деньги, угрозы — полный набор клише для мелодрамы.
Но нет, это не экран телевизора. Это моя жизнь. Моя блестящая, чёртова реальность, в которой я сама написала сценарий собственного краха. И теперь сижу и смотрю, как всё рушится — без попкорна, без перемотки, без права на дубляж. Браво, Жанна. Браво.
Бросаю быстрый взгляд на Родиона. Он сидит за рулём, лицо каменное, челюсть сжата. Смотрит на дорогу, не отвлекаясь. Кусает губу — нервничает, хоть и не показывает. Я знаю его так хорошо, несмотря на всю ненависть между нами.
Он едет со мной к Оксане. Поддерживает. Ради детей, конечно. Не ради меня. Он сам это сказал вчера вечером.
Его слова до сих пор режут как по живому. Больно. Очень больно. Но я понимаю его. Кто бы простил ту, что разрушила его жизнь дважды? Я бы на его месте не только не простила — я бы устроила олимпиаду по мести, с медалями, рейтингом и прямыми трансляциями.
Руки дрожат, когда я снова перечитываю её сообщение. «Готовь деньги. Иначе завтра все документы с доказательствами уйдут в суд. И все узнают правду о том, как ты одиннадцать лет назад разрушила нашу жизнь».
Мать твою. Мать твою за ногу.
Я встаю и иду к окну. За стеклом — декабрьская ночь: чёрное небо, тусклые фонари, освещающие пустынные улицы, и снег, который падает медленно, как будто небо замерло в тихой печали. Или, может, это просто безразличие — холодное, равнодушное, как лёд за окном. Чёрт его знает.
Как я могла быть такой слепой? Оксана с самого начала играла свою игру. Предложила союз, дала мне документы о махинациях Родиона, помогла его разоблачить. А сама? Сама копала на меня компромат. Собирала доказательства. Готовила ловушку.
И я, как последняя идиотка, поверила ей.
Щёки горят от стыда. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди. Я цепляюсь мозгами за что угодно, лишь бы не думать о том, что будет завтра. О том, как Родион посмотрит на меня, когда узнает. О том, как я потеряю детей.
Нет. Стоп. Не потеряю. Не отдам.
Иду обратно к кровати, падаю на неё лицом в подушку. Хочется орать. Хочется что-нибудь разбить. Хочется исчезнуть. Но я не могу. У меня двое детей спят в соседних комнатах. И муж, который ненавидит меня, но живёт под одной крышей со мной ради них.
Муж.
Родион.
Мозг как будто дымит от перегрева, мысли путаются в густом тумане. А что, если всё таки рассказать ему? Что, если признаться во всём? О шантаже, об Оксане, о том, что она требует деньги?
Да он же обрадуется. Скажет, что я сама виновата. Что получаю по заслугам. Что это моя карма за то, что я сделала одиннадцать лет назад.
Но другого выхода нет.
Либо я плачу Оксане все наши деньги. Либо она завтра отправляет документы в суд, и все вокруг узнают всю правду обо мне. А значит, я потеряю детей. Навсегда. Либо я иду к нему сейчас и рассказываю всё сама.
Господи, как же страшно.
Я встаю с кровати и иду к двери. Рука дрожит, когда тянусь к ручке. В голове всё заволокло дымом — так сильно кипят мысли от неожиданного поворота. Открываю дверь, выхожу в коридор.
Тихо. Дети спят. Ярослав и Дарьяна в своих комнатах. Я прислушиваюсь — ровное дыхание, никаких звуков. Хорошо. Пусть спят. Пусть не слышат то, что сейчас будет.
Иду по коридору к гостевой спальне. Родион обычно допоздна сидит там с ноутбуком. Работает или делает вид, что работает. А на самом деле просто избегает меня.
Дверь приоткрыта. Свет горит. Я заглядываю внутрь — он сидит на кровати, ноутбук на коленях. Смотрит в экран, лицо напряжённое. Кусает губу. Эта привычка всегда его выдаёт — нервничает.
— Родион, — говорю я тихо.
Он вздрагивает, поднимает голову. Смотрит на меня холодно, без эмоций.
— Что?
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Сейчас? — Он смотрит на часы. — Половина двенадцатого ночи.
— Да. Сейчас.
Он молчит несколько секунд, изучает моё лицо. Наверное, видит, что я на грани. Что у меня дрожат руки. Что я вот-вот сорвусь.
— Хорошо, — кивает он. — Говори.
Он выходит в гостиную, закрывает за собой дверь и садится на диван. Я сажусь на край дивана напротив него. Руки складываю на коленях, чтобы скрыть дрожь.
— Оксана шантажирует меня, — выпаливаю я.
Родион замирает. Смотрит на меня долгим тяжёлым взглядом.
— Что ты сказала?
— Оксана. Шантажирует. Меня.
Я говорю медленно, по слогам, как будто он тупой. Как будто я сама не верю в то, что произношу.
— Объясни, — требует он. Голос жёсткий, но без злобы. Пока без злобы.
Я вздыхаю, закрываю глаза. Мысли сгорают, оставляя после себя только густой дым недоумения. Как начать? С чего начать?
— У неё есть доказательства, — говорю я, наконец. — Того, что одиннадцать лет назад я передала информацию о семье Ледяевых Татьяне. А Татьяна слила её своему парню-журналисту. Оксана нашла эти доказательства. Не знаю как. Но у неё они есть.
Родион молчит. Его лицо каменеет. Челюсть сжимается так, что я слышу скрип его зубов.
— Продолжай, — говорит он тихо. Слишком тихо.
— Она требует огромную суму денег, — продолжаю я. — Иначе завтра отправит все документы в суд или в прессу. С доказательствами. И я потеряю и тебя, и детей, и работу.
Тишина. Долгая, тягучая, как смола. Родион смотрит на меня, не моргая. Я не могу понять, что у него в голове. Радуется он? Злится? Ему вообще есть дело до этого?
— И что ты хочешь от меня? — спрашивает он, наконец.
Вот и вопрос. Вот именно этого вопроса я и боялась.
— Я не знаю, — признаюсь я честно. — Просто не могла держать это в себе.
Он встаёт резко и начинает ходить по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Руки сжимает в кулаки, разжимает. Кусает губу. Нервничает. Думает.
Я сижу и жду. Сердце колотится как бешеное. В голове всё как в дымке.
— Она использует нас обоих, — говорит Родион, наконец. Он останавливается посреди комнаты, смотрит на меня. — Меня — для мести тебе. Тебя — для денег. Она манипулирует нами с самого начала.
Я моргаю, так как не ожидала таких слов. Думала, он скажет что-то вроде «сама виновата» или «получай по заслугам». Но он говорит про «нас». Про то, что Оксана использует нас обоих.
— Ты злишься на неё? — спрашиваю я тихо.
Родион горько усмехается. В его глазах что-то вспыхивает — боль? Разочарование? Злость?
— Я злюсь на всех, — говорит он резко. — На неё. На тебя. На себя. Мы все застряли в этой грязи, продолжая мстить друг другу. А страдают дети.
Он произносит последнюю фразу с такой горечью, что у меня сжимается сердце. Это первый раз за месяцы, когда Родион говорит со мной по-человечески. Без холода. Без сарказма. Просто честно.
— Я не хотела этого, — шепчу я. — Я не хотела, чтобы дети страдали.
— А кто хотел? — Он смотрит на меня тяжело. — Думаешь, я этого хотел? Я хотел отомстить тебе. Хотел, чтобы ты почувствовала ту же боль, что и я одиннадцать лет назад. Но дети? Я никогда не хотел, чтобы они оказались в центре всего этого.
Слёзы подступают к горлу, но я их сдерживаю. Не сейчас. Нельзя сейчас плакать.
— Что нам делать? — спрашиваю я.
Родион снова начинает ходить. Туда-сюда. Думает. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели.
— Мы пойдём к Оксане вместе, — говорит он, наконец. Останавливается, смотрит на меня. — Скажем, что не будем платить. Пусть делает что хочет — мы оба виноваты, оба несём ответственность. Но мы больше не позволим ей манипулировать нами.
Я смотрю на него во все глаза. Мысли вскипают от неожиданности.
— Ты... ты поддержишь меня? — выдавливаю я из себя.
Родион смотрит в мои глаза долго. Очень долго. И в его взгляде я вижу что-то, чего не видела уже давно. Не любовь. Не прощение. Но что-то другое. Решимость? Понимание?
— Не тебя, — говорит он, наконец. — Нашу семью. Ради детей.
Эти слова бьют меня сильнее любого оскорбления. Не меня. Семью. Детей. Но не меня.
Я киваю. Понимаю. Он не простил. Не полюбил снова. Но готов действовать вместе. Ради Ярослава и Дарьяны.
— Хорошо, — шепчу я. — Когда?
— Завтра, — решает Родион. — Утром. Пока Оксана еще не успела ничего отправить. Мы приедем к ней и скажем всё, что думаем.
Он снова садится на диван, берёт телефон. Начинает что-то набирать. Я сижу напротив и смотрю на него. Не верю, что это происходит. Что мы впервые за долгое время на одной стороне.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я.
— Пишу Оксане, — отвечает он, не отрываясь от экрана. — Говорю, что завтра в десять утра мы будем у неё. Вместе. Чтобы обсудить её предложение.
Он нажимает «отправить», кладёт телефон на столик. Смотрит на меня.
— Она думает, что мы разобщены, — говорит он. — Что я ненавижу тебя настолько, что обрадуюсь её шантажу. Но она ошибается. Я ненавижу тебя за то, что ты сделала одиннадцать лет назад. Ненавижу за боль, которую ты мне причинила. Но я не позволю ей разрушить жизнь моих детей.
Его слова режут меня, как ножом. Ненавижу. Он ненавидит меня. До сих пор. Но ради детей готов терпеть. Готов действовать заодно.
— Спасибо, — шепчу я.
Родион качает головой.
— Не за что благодарить. Это не для тебя.
Он встаёт.
— Иди спать, — говорит он. — Завтра будет тяжёлый день.
Я киваю, встаю. Иду к двери. Рука на ручке, но я оборачиваюсь.
— Родион?
— Да?
— Я, правда, не хотела разрушать твою жизнь одиннадцать лет назад. Я просто... не думала. Не понимала последствий.
Он смотрит на меня долго. С непроницаемым лицом.
— Знаю, — говорит он тихо. — Но это не меняет того, что произошло.
Я киваю. Выхожу из гостиной. Закрываю за собой дверь.
В коридоре темно и тихо. Иду в спальню, ложусь на кровать. Закрываю глаза. Мозг всё ещё задымлён, мысли путаются. Но впервые за долгое время я чувствую что-то кроме отчаяния.
Надежду? Может быть.
Мы идём к Оксане вместе. Впервые за месяцы мы на одной стороне. Не как муж и жена. Не как влюблённые. Но как команда. Как родители, защищающие своих детей.
И, может быть, это начало чего-то нового.
Или конец чего-то старого.
Я засыпаю с этой мыслью.
Утро встречает меня тяжёлой головой болью и комом в животе. Сплю плохо, просыпаюсь каждый час. Кручусь, верчусь, мысли не дают покоя. Оксана. Родион. Дети. Шантаж. Деньги. Суд.
В семь утра сдаюсь и встаю с кровати. Иду на кухню ставить кофе. Руки дрожат, когда насыпаю зёрна в кофемолку. Голова гудит так, будто вчера напилась до беспамятства. Хотя не выпила ни капли.
— Мама? — Голос Ярослава за спиной заставляет меня вздрогнуть.
Оборачиваюсь. Сын стоит в дверном проёме в пижаме, взъерошенный, сонный. Смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно для девятилетнего мальчишки.
— Доброе утро, солнышко, — говорю я, стараясь улыбнуться. — Рано проснулся.
— Ты плохо выглядишь, — констатирует он. — Не спала?
Господи, когда он успел стать таким наблюдательным? Или я просто плохо скрываю?
— Немного не спалось, — признаюсь я. — Но всё нормально. Хочешь завтрак?
— Хочу, — кивает он. — А папа дома?
— Дома.
— Вы опять ругались? — спрашивает Ярослав тихо.
Сердце сжимается. Мать твою, как же мне надоело врать детям. Изображать, что всё хорошо, когда всё летит к чертям.
— Нет, солнышко, — говорю я мягко. — Не ругались. Просто разговаривали.
Он смотрит на меня скептически. Не верит. Умный мальчик. Слишком умный.
— Ладно, — говорит он, наконец. — Можно омлет?
— Конечно.
Начинаю готовить завтрак. Разбиваю яйца в миску, взбиваю вилкой. Ставлю сковородку на плиту.
Через десять минут на кухню заходит Родион. Выглядит он ненамного лучше меня — тёмные круги под глазами, небритый, волосы растрёпаны. Но держится собранно. Кивает мне коротко.
— Доброе утро.
— Доброе, — отвечаю я.
Ярослав поднимает голову, смотрит на отца.
— Привет, пап.
— Привет, сынок, — Родион подходит, треплет его по волосам. — Выспался уже?
— Ага. А ты?
— Нормально.
Врёт. Я вижу, что врёт. Ярослав, наверное, тоже видит. Но мы все делаем вид, что верим друг другу.
Ставлю на стол омлет, тосты, наливаю сок. Садимся завтракать. Родион молчит, я молчу. Ярослав переглядывается с нами, но вопросов не задаёт. Умный мальчик.
— Где Дарьяна? — спрашиваю я.
— Ещё спит, — отвечает Ярослав. — Она вчера допоздна смотрела мультики.
— Хорошо. Пусть спит.
Доедаем в тишине. Родион встаёт первым.
— Мне нужно собраться, — говорит он, глядя на меня. — У нас встреча в десять.
Ярослав поднимает голову.
— Какая встреча?
— Деловая, — отвечает Родион коротко. — Ничего важного.
Сын снова смотрит на нас подозрительно, но не настаивает. Родион уходит из кухни. Я встаю, начинаю убирать посуду. Руки трясутся так, что тарелка чуть не выскальзывает из пальцев.
— Мам, — зовёт Ярослав тихо.
— Да, солнышко?
— Всё, правда, нормально?
Я оборачиваюсь, смотрю на него. На его умные карие глаза, полные беспокойства. На серьёзное не по годам лицо.
— Всё будет нормально, — говорю я твёрдо. — Обещаю.
Он кивает. Не верит до конца, но хочет верить. И я хочу, чтобы это была правда.
В половину десятого я уже готова. Надела строгие брюки, чёрную блузку. Волосы собрала в хвост. Минимум косметики — только чтобы скрыть круги под глазами. Выгляжу как на похоронах. Может, так и есть. Похороны моей старой жизни.
Родион ждёт меня в прихожей. Он тоже одет строго — тёмный костюм, белая рубашка. Волосы причёсаны, лицо серьёзное. Выглядит, как будто собрался на деловую встречу. Холодный, собранный, непроницаемый.
— Готова? — спрашивает он.
— Да.
Дети спускаются по лестнице. Облачаются в теплую одежду. Все готовы ехать.
Родион кивает. Мы выходим из дома, садимся в его Рендж Ровер. Он заводит двигатель, выезжает на дорогу. Я сижу рядом, смотрю в окно. Молчу. Он тоже молчит.
Завозим детей, сначала Ярослава в школу, потом Дарьяну в садик.
Напряжение между нами такое, что можно резать ножом. Но не враждебное. Другое. Мы на одной стороне. Впервые за долгое время.
— Что будем говорить? — спрашиваю я, наконец.
— Правду, — отвечает Родион коротко. — Что не будем платить. Что её шантаж нас не пугает. Что если она отправит документы в суд — мы оба примем ответственность.
— А если она всё равно это сделает?
— Сделает, — пожимает он плечами. — Тогда будем разбираться. Но я не позволю ей вить из нас верёвки. Хватит. Устал от этих игр.
Его голос звучит устало. И я вдруг понимаю — он действительно устал. От мести. От войны. От всего этого кошмара, в котором мы застряли.
— Я тоже устала, — шепчу я.
Родион бросает на меня быстрый взгляд.
— Знаю.
Больше мы не разговариваем. Едем в тишине, и эта тишина давит на меня, как тонна кирпичей. Смотрю в окно — город проплывает мимо, люди спешат по своим делам, не подозревая, что у кого-то жизнь рушится прямо сейчас. Прямо в этой машине.
Руки сжимаю на коленях так крепко, что они белеют. Дышу глубоко, пытаюсь успокоиться, но не получается. Сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить наружу. Мозг задыхается в густом дыму — так сильно кипят мысли от предстоящего разговора.
Что я скажу Оксане? Как посмотрю ей в глаза? Она ведь знает всё. Знает про мою вину. Знает, что именно я разрушила её жизнь, её любовь с Родионом, её семью. И теперь она требует за это заплатить.
Господи, даже звучит абсурдно. Как будто я не взрослая женщина с двумя детьми, а героиня третьеразрядного сериала с дешёвыми спецэффектами, кривыми диалогами и предсказуемым финалом. Шантаж, деньги, угрозы — полный набор клише для мелодрамы.
Но нет, это не экран телевизора. Это моя жизнь. Моя блестящая, чёртова реальность, в которой я сама написала сценарий собственного краха. И теперь сижу и смотрю, как всё рушится — без попкорна, без перемотки, без права на дубляж. Браво, Жанна. Браво.
Бросаю быстрый взгляд на Родиона. Он сидит за рулём, лицо каменное, челюсть сжата. Смотрит на дорогу, не отвлекаясь. Кусает губу — нервничает, хоть и не показывает. Я знаю его так хорошо, несмотря на всю ненависть между нами.
Он едет со мной к Оксане. Поддерживает. Ради детей, конечно. Не ради меня. Он сам это сказал вчера вечером.
Его слова до сих пор режут как по живому. Больно. Очень больно. Но я понимаю его. Кто бы простил ту, что разрушила его жизнь дважды? Я бы на его месте не только не простила — я бы устроила олимпиаду по мести, с медалями, рейтингом и прямыми трансляциями.
