Они идут на кухню, и я слышу их шаги, приближающиеся, как приговор.
Я стою у плиты, сковорода в одной руке, лопатка в другой. Мои пальцы дрожат. Я не знаю, как смотреть им в глаза. Не знаю, как сказать, что папа уходит. Что он больше не будет жить с нами. Что наша семья — это теперь только мы трое. Я не знаю, как объяснить Дарьяне, почему её любимый папа внезапно решил, что мы ему не нужны. Как сказать Ярославу, что его отец предпочёл нам другую.
Мне хочется кричать. Бить посуду. Плакать. Но я просто стою и жду, когда они войдут. Жду, когда мне придётся лгать. Улыбаться. Делать вид, что всё нормально.
Но я точно знаю одно — этот омлет, эти тарелки, этот завтрак — последнее, что связывает меня с прошлой жизнью. Завтра всё будет по-другому. Завтра начнётся моя новая жизнь. Без него.
И я не знаю, выдержу ли я это.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Завтрак готов. Яичница на сковороде, овсянка для Дарьяны в тарелке, тосты готовы, сыр разложен. Всё как обычно. Только внутри меня бушует ураган, а снаружи — маска спокойствия. Как же больно натягивать эту маску. Каждое движение даётся с трудом, будто я таскаю на плечах мешок с камнями.
Я стою у плиты, сжимая край столешницы так, что костяшки белеют. Дети ещё не спустились. Может, ещё минут пять. Может, десять. Господи, как же я не хочу этого разговора.
Что я им скажу? Как посмотрю в глаза Ярославу, когда он спросит — а он спросит, я знаю — почему папа спал в другой комнате? Он слышал крики. Конечно, слышал. Мы орали так, что весь дом трясся.
Голова — как сгоревший трансформатор: мысли искрят, обрываются, а вместо ясности — густой, едкий дым от невыносимого вопроса: что, чёрт возьми, произошло? Вчера вечером я ещё была замужней женщиной, матерью двоих детей, успешным архитектором с идеальной — как мне казалось — семьёй. А сегодня? Сегодня я просто осколок. Разбитый, острый, ранящий всех вокруг.
Родион спал в гостевой. Или не спал — какая разница? Он уходит. К другой. Эти слова крутятся в голове, как заезженная пластинка, и с каждым оборотом вгрызаются всё глубже. «Я хочу другую женщину». Вот так просто. Холодно. Без эмоций. Будто заказывал не жизнь с кем-то другим, а чашку кофе.
Кофе. Я налила себе кофе, но он остыл, пока я стояла тут, вцепившись в столешницу и пытаясь не развалиться окончательно. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Я сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь унять это проклятое дрожание, но не получается.
Что я им скажу? «Папа нашёл себе новую тётю, дети, но он всё равно вас любит»? Блин, это же абсурд. Это же кошмар.
Ярослав умный. Слишком умный для своих девяти лет. Он почувствует ложь за километр. А Дарьяна... Господи, ей всего пять. Она не поймёт. Она будет плакать и спрашивать, почему папа не приходит. Почему он больше не целует её перед сном. Почему, почему, почему.
Я цепляюсь мозгами за завтрак, за эти проклятые яйца и овсянку, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдёт. Лишь бы не впускать в душу реальность, которая разрывает меня на части.
Но она уже здесь. Она сидит на моей кухне, как незваный гость. Она смотрит на меня из каждого угла, из каждой тени. Развод. Разрушенная семья. Дети, которые будут метаться между двумя домами. Я, которая буду объяснять им, что мама и папа больше не любят друг друга, но их — их мы любим. Всегда будем любить.
Какая ложь. Какая чудовищная ложь.
Я люблю его. До сих пор. Несмотря на всё это. Несмотря на то, что он сказал вчера. Несмотря на то, что он выбрал другую. Я люблю этого гада, и это самое страшное. Потому что любовь не умирает за одну ночь. Она ещё будет биться в моей груди, как подстреленная птица, ещё долго. Ещё очень, очень долго.
Шаги на лестнице. Лёгкие, детские. Они идут. Сейчас спустятся, и мне придётся улыбаться, говорить «доброе утро», наливать молоко, резать хлеб. Делать вид, что всё в порядке. Что мир не рухнул вчера вечером на нашей кухне.
Я выпрямляюсь, разглаживаю халат, пытаюсь изобразить на лице что-то похожее на спокойствие. Не получается. Совсем не получается. Но я всё равно пытаюсь. Ради них. Ради Ярослава и Дарьяны. Потому что они не виноваты. Совсем не виноваты в том, что их родители — два законченных идиота, которые умудрились всё разрушить.
Мои щёки горят, глаза щиплет от невыплаканных слёз. Я делаю глубокий вдох. Ещё один. Ещё.
Дверь в кухню открывается.
Ярослав спускается первым. Девять лет, но уже такой взрослый. Тёмные волосы взъерошены, карие глаза внимательные, настороженные. Он садится за стол, не здороваясь, и смотрит на меня. Я чувствую, как мой желудок сжимается в узел.
— Мама, — говорит он тихо, но твёрдо. — Почему папа спал в другой комнате?
Господи, ну вот. Началось.
Я поворачиваюсь к нему, пытаясь изобразить улыбку, но получается что-то между гримасой и судорогой.
— У папы была работа допоздна, — вру я, и голос звучит фальшиво даже для меня. — Он не хотел будить меня, вот и лёг в гостевой.
Ярослав смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он кусает губу — точно такая же привычка, как у Родиона, когда он нервничает. Мать твою, даже это меня сейчас бесит.
— Мам, я слышал крики вчера вечером, — говорит он, и я чувствую, как пол уходит из-под моих ног.
Что отвечать? Что сказать ребёнку, когда сама не знаешь, что происходит?
— Ярослав, — начинаю я, но голос дрожит. — Это... это просто... у взрослых бывают разногласия. Ничего страшного.
— Разногласия? — повторяет он, и в его голосе звучит недоверие. — Мам, вы орали так, что я думал, что-то случилось.
Я отворачиваюсь, делая вид, что занята яичницей. Слёзы подступают к горлу, но я их проглатываюа. Нельзя. Не сейчас. Не перед ним.
— Всё в порядке, солнышко, — бормочу я, и даже сама не верю в эти слова.
Ярослав молчал, но я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжёлый, вопрошающий, полный беспокойства. Мать твою, он же умный. Он всё понимает.
В этот момент на кухню вбегает Дарьяна. Пятилетняя вихревая машина с каштановыми волосами и серо-зелёными глазами, точь-в-точь как у меня. Она в пижаме с зайчиками, волосы растрёпаны, на лице сонная улыбка.
— Мама! — кричит она, обнимая меня за ноги. — А где папа?
Я замираю. Вопрос, на который я не знаю ответа. Или знаю, но не хочу произносить вслух.
— Папа... папа уже ушёл на работу, — обманываю я, и сердце колит от этой лжи.
— Но он же всегда целует меня перед уходом! — Дарьяна надувает губы, и я вижу, как её глаза наполняются слезами.
Господи, Родион. Ты даже попрощаться с ней не удосужился.
— Он торопился, милая, — говорю я, присев на корточки и обнимая её. — Он передавал тебе большой-большой поцелуй.
Дарьяна прижимается ко мне, и я чувствую, как моё сердце разрывается на части. Она такая маленькая, такая беззащитная. Она не понимает, что происходит. Пока не понимает. Но скоро поймёт. И это будет ещё одна травма, которую я не смогу предотвратить.
Мы садимся за стол. Ярослав молчит, ковыряя яичницу вилкой. Дарьяна болтает о своих игрушках, о садике, о подружках. Я киваю, делаю вид, что слушаю, но мысли далеко. Где Родион сейчас? С ней? С этой... этой...
Я не могу даже придумать слово, которое бы описало моё отношение к этой женщине. Стерва? Шлюха? Мразь? Всё это звучит слишком мягко.
— Мама, а вы с папой будете разводиться? — вдруг спрашивает Ярослав, отчего я давлюсь кофе.
Я кашляю, пытаясь отдышаться, а мир вокруг меня плывёт. Вот она, правда, брошенная в лицо девятилетним мальчиком.
— Ярослав, — хриплю я, вытирая слёзы с глаз. — Откуда у тебя такие мысли?
— Ты не ответила на вопрос, — говорит он, и его голос такой взрослый, такой серьёзный, что мне хочется заплакать.
Дарьяна перестаёт болтать и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.
— Мама, а что такое разводится? — спрашивает она тихо.
Господи, ну почему? Почему всё это происходит сейчас, за завтраком, когда я едва держусь на ногах?
— Это... это когда взрослые решают, что им лучше жить отдельно, — начинаю я, и мой голос дрожит. — Но это не значит, что они перестают любить своих детей.
— Значит, вы будете разводиться? — повторяет Ярослав, и я вижу, как его губы дрожат.
Я встаю, подхожу к нему и обнимаю его за плечи.
— Солнышко, я не знаю, — честно признаюсь я, и слезы, наконец, вырываются из глаз. — Я не знаю, что будет дальше. Но я обещаю тебе, что мы с папой сделаем всё, чтобы вам не было больно.
Ярослав прижимается ко мне, и я чувствую, как его плечи трясутся. Он плачет. Мой сильный, умный мальчик плачет, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить его боль.
Дарьяна тоже начинает всхлипывать, хотя, наверное, не понимает, что происходит. Она просто чувствует напряжение, страх, который витает в воздухе.
Мы сидим так несколько минут. Я обнимаю своих детей, пытаясь передать им хоть капельку спокойствия, которого у меня самой нет.
— Всё будет хорошо, — шепчу я, поглаживая их по головам. — Всё будет хорошо.
Но я не верю в эти слова. Совсем не верю.
Когда я, наконец, отвожу детей в школу и садик, я возвращаюсь домой и чувствую, как стены давят на меня. Пустой дом. Тишина. И эта тишина оглушительна.
Я брожу по комнатам, не зная, что делать. Убираться? Работать? Плакать? Всё это кажется мне бессмысленным.
Я останавливаюсь в гостиной, перед стеной с семейными фотографиями. Вот мы с Родионом на свадьбе — счастливые, влюблённые, улыбающиеся в камеру. Вот мы с новорождённым Ярославом — усталые, но счастливые. Вот все вчетвером на море — Дарьяна строит замок из песка, Ярослав плещется в воде, Родион обнимает меня за плечи.
Счастливая семья. Идеальная семья.
Ложь. Всё это было ложью.
Я хватаю одну из фотографий — ту, где мы с Родионом целуемся на фоне заката. Мне было двадцать пять, ему двадцать семь. Мы только поженились. Я думала, что это навсегда. Что мы будем вместе до конца. Что наша любовь сильнее всего.
Какая же я была дура.
Слёзы льются из глаз сами собой. Я зажимаю рот ладонью, пытаясь заглушить рыдания, но они вырываются наружу, как звери из клетки. Я плачу так, что всё тело трясётся, что не хватает воздуха, что кажется, я сейчас задохнусь.
Я чувствую себя ничтожной. Преданной. Разбитой. Использованной и выброшенной, как старая вещь.
Как он мог? Как он мог так со мной поступить? После стольких лет, после двоих детей, после всего, что мы пережили вместе?
Телефон звонит, и я вздрагиваю. Взгляд падает на экран. Родион.
Сердце бьётся так сильно, что я слышу его стук в ушах. Я хватаю телефон, нажимаю на зелёную кнопку.
— Алло? — мой голос хриплый, сломанный.
— Жанна, — говорит он, и его голос холодный, отстранённый. — Я вечером заеду за вещами. Снял квартиру, переезжаю на время.
На время? На какое время? До развода? До того, как он окончательно уйдёт из моей жизни?
— Родион, — начинаю я, но он перебивает меня.
— Не надо. Я всё сказал вчера. Вечером буду.
И он сбрасывает звонок.
Я стою посреди гостиной с телефоном в руке, уставившись в пустоту. Он даже не дал мне сказать ни слова. Даже не спросил, как я. Как дети.
Развод реален. Моя семья рушится прямо сейчас, на моих глазах, и я ничего не могу с этим сделать. Абсолютно ничего.
Я бессильна.
Я сажусь на пол прямо посреди гостиной, прижав колени к груди. Телефон выскальзывает из руки и падает на ковёр. Вечером. Он приедет вечером за вещами. Как будто забирает какую-то посылку, а не разрушает десять лет совместной жизни.
Мать твою, как же больно.
Я смотрю на фотографии на стене и пытаюсь понять — когда всё пошло не так? Когда он перестал меня любить? Или он никогда и не любил? Может, я была просто удобной? Подходящей? Нужной в определённый момент?
Мозг начинает прокручивать последние месяцы. Родион стал отстранённым где-то полгода назад. Меньше разговаривал, больше времени проводил на работе. Я списывала это на усталость, на стресс. Господи, какая же я слепая дура. Он готовился. Планировал. Встречался с ней.
С этой женщиной, о которой он говорил так спокойно, будто обсуждал погоду.
Кто она? Как её зовут? Она красивее меня? Моложе? Лучше в постели?
Стоп. Я не хочу об этом думать. Совсем не хочу.
Но мысли лезут сами, как черви из банки. Они вместе? Сейчас? Он с ней в постели, пока я сижу тут на полу и рыдаю?
Я хватаю подушку с дивана и начинаю в неё орать. Просто орать — долго, громко, пока не заканчивается воздух в лёгких. А потом ещё раз. И ещё.
Когда я, наконец, останавливаюсь, моё горло болит, голос охрип, но легче не стало. Совсем не стало.
Я встаю, пошатываясь, и плетусь на кухню. Нужно что-то делать. Руки должны быть заняты, иначе я сойду с ума.
Я начинаю мыть посуду. Агрессивно, яростно, так что губка скрипит по тарелкам. Потом протираю столешницу. Потом пол. Потом снова столешницу.
Господи, я цепляюсь мозгами за уборку, лишь бы не думать о том, что происходит. Лишь бы не чувствовать эту боль, которая разрывает меня изнутри.
Но она не уходит. Она только растёт.
Я останавливаюсь посреди кухни, уронив швабру. Руки трясутся. Всё тело трясётся.
Что мне делать? Что, мать твою, мне делать?
Бороться? За что? За человека, который хочет уйти? За брак, который уже мёртв?
Отпустить? Как? Как отпустить человека, с которым прожила десять лет? Отца моих детей?
Я хватаю телефон и набираю номер Екатерины. Моей лучшей подруги. Единственного человека, которому я могу сейчас позвонить.
— Жанна? — отвечает она после третьего гудка. — Что случилось?
И я начинаю рыдать. Просто рыдать прямо в трубку, не в силах произнести ни слова.
— Жанна, ты меня пугаешь, — голос Кати становится встревоженным. — Что происходит? С детьми всё в порядке?
— Дети... дети в порядке, — выдавливаю я сквозь слёзы. — Это... это Родион.
— Что с ним? — Катя явно напрягается.
— Он... он хочет развода. Он уходит. К другой.
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина.
— Что? — наконец выдыхает Катя. — Родион? Твой Родион?
— Он больше не мой, — шепчу я, и эти слова обжигают горло. — Он сказал это вчера. Просто так. На кухне. Сказал, что хочет другую женщину.
— Что за херня, — ругается Катя. — Жанна, я сейчас приеду.
— Не надо, — начинаю я, но она перебивает.
— Заткнись. Я буду через полчаса.
И сбрасывает звонок.
Я остаюсь стоять с телефоном в руке, чувствуя, как что-то внутри меня немного оттаивает. Катя приедет. Хоть кто-то будет рядом. Хоть кто-то не бросит меня.
Я иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Боже, что это за уродина. Глаза красные, опухшие, лицо бледное, волосы растрёпаны. Я похожа на помешанную.
Надо привести себя в порядок. Хотя бы умыться.
Я умываюсь холодной водой, но это не помогает. Лицо всё равно выглядит так, будто я всю ночь плакала. Что, в принципе, правда.
Звонок в дверь звучит ровно через тридцать минут. Катя всегда пунктуальна.
Я открываю дверь, и она влетает в дом, как ураган. Рыжие кудри взлохмачены, карие глаза полны тревоги. Она обнимает меня так крепко, что я едва не задыхаюсь.
Я стою у плиты, сковорода в одной руке, лопатка в другой. Мои пальцы дрожат. Я не знаю, как смотреть им в глаза. Не знаю, как сказать, что папа уходит. Что он больше не будет жить с нами. Что наша семья — это теперь только мы трое. Я не знаю, как объяснить Дарьяне, почему её любимый папа внезапно решил, что мы ему не нужны. Как сказать Ярославу, что его отец предпочёл нам другую.
Мне хочется кричать. Бить посуду. Плакать. Но я просто стою и жду, когда они войдут. Жду, когда мне придётся лгать. Улыбаться. Делать вид, что всё нормально.
Но я точно знаю одно — этот омлет, эти тарелки, этот завтрак — последнее, что связывает меня с прошлой жизнью. Завтра всё будет по-другому. Завтра начнётся моя новая жизнь. Без него.
И я не знаю, выдержу ли я это.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Завтрак готов. Яичница на сковороде, овсянка для Дарьяны в тарелке, тосты готовы, сыр разложен. Всё как обычно. Только внутри меня бушует ураган, а снаружи — маска спокойствия. Как же больно натягивать эту маску. Каждое движение даётся с трудом, будто я таскаю на плечах мешок с камнями.
Я стою у плиты, сжимая край столешницы так, что костяшки белеют. Дети ещё не спустились. Может, ещё минут пять. Может, десять. Господи, как же я не хочу этого разговора.
Что я им скажу? Как посмотрю в глаза Ярославу, когда он спросит — а он спросит, я знаю — почему папа спал в другой комнате? Он слышал крики. Конечно, слышал. Мы орали так, что весь дом трясся.
Голова — как сгоревший трансформатор: мысли искрят, обрываются, а вместо ясности — густой, едкий дым от невыносимого вопроса: что, чёрт возьми, произошло? Вчера вечером я ещё была замужней женщиной, матерью двоих детей, успешным архитектором с идеальной — как мне казалось — семьёй. А сегодня? Сегодня я просто осколок. Разбитый, острый, ранящий всех вокруг.
Родион спал в гостевой. Или не спал — какая разница? Он уходит. К другой. Эти слова крутятся в голове, как заезженная пластинка, и с каждым оборотом вгрызаются всё глубже. «Я хочу другую женщину». Вот так просто. Холодно. Без эмоций. Будто заказывал не жизнь с кем-то другим, а чашку кофе.
Кофе. Я налила себе кофе, но он остыл, пока я стояла тут, вцепившись в столешницу и пытаясь не развалиться окончательно. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Я сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь унять это проклятое дрожание, но не получается.
Что я им скажу? «Папа нашёл себе новую тётю, дети, но он всё равно вас любит»? Блин, это же абсурд. Это же кошмар.
Ярослав умный. Слишком умный для своих девяти лет. Он почувствует ложь за километр. А Дарьяна... Господи, ей всего пять. Она не поймёт. Она будет плакать и спрашивать, почему папа не приходит. Почему он больше не целует её перед сном. Почему, почему, почему.
Я цепляюсь мозгами за завтрак, за эти проклятые яйца и овсянку, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдёт. Лишь бы не впускать в душу реальность, которая разрывает меня на части.
Но она уже здесь. Она сидит на моей кухне, как незваный гость. Она смотрит на меня из каждого угла, из каждой тени. Развод. Разрушенная семья. Дети, которые будут метаться между двумя домами. Я, которая буду объяснять им, что мама и папа больше не любят друг друга, но их — их мы любим. Всегда будем любить.
Какая ложь. Какая чудовищная ложь.
Я люблю его. До сих пор. Несмотря на всё это. Несмотря на то, что он сказал вчера. Несмотря на то, что он выбрал другую. Я люблю этого гада, и это самое страшное. Потому что любовь не умирает за одну ночь. Она ещё будет биться в моей груди, как подстреленная птица, ещё долго. Ещё очень, очень долго.
Шаги на лестнице. Лёгкие, детские. Они идут. Сейчас спустятся, и мне придётся улыбаться, говорить «доброе утро», наливать молоко, резать хлеб. Делать вид, что всё в порядке. Что мир не рухнул вчера вечером на нашей кухне.
Я выпрямляюсь, разглаживаю халат, пытаюсь изобразить на лице что-то похожее на спокойствие. Не получается. Совсем не получается. Но я всё равно пытаюсь. Ради них. Ради Ярослава и Дарьяны. Потому что они не виноваты. Совсем не виноваты в том, что их родители — два законченных идиота, которые умудрились всё разрушить.
Мои щёки горят, глаза щиплет от невыплаканных слёз. Я делаю глубокий вдох. Ещё один. Ещё.
Дверь в кухню открывается.
Ярослав спускается первым. Девять лет, но уже такой взрослый. Тёмные волосы взъерошены, карие глаза внимательные, настороженные. Он садится за стол, не здороваясь, и смотрит на меня. Я чувствую, как мой желудок сжимается в узел.
— Мама, — говорит он тихо, но твёрдо. — Почему папа спал в другой комнате?
Господи, ну вот. Началось.
Я поворачиваюсь к нему, пытаясь изобразить улыбку, но получается что-то между гримасой и судорогой.
— У папы была работа допоздна, — вру я, и голос звучит фальшиво даже для меня. — Он не хотел будить меня, вот и лёг в гостевой.
Ярослав смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он кусает губу — точно такая же привычка, как у Родиона, когда он нервничает. Мать твою, даже это меня сейчас бесит.
— Мам, я слышал крики вчера вечером, — говорит он, и я чувствую, как пол уходит из-под моих ног.
Что отвечать? Что сказать ребёнку, когда сама не знаешь, что происходит?
— Ярослав, — начинаю я, но голос дрожит. — Это... это просто... у взрослых бывают разногласия. Ничего страшного.
— Разногласия? — повторяет он, и в его голосе звучит недоверие. — Мам, вы орали так, что я думал, что-то случилось.
Я отворачиваюсь, делая вид, что занята яичницей. Слёзы подступают к горлу, но я их проглатываюа. Нельзя. Не сейчас. Не перед ним.
— Всё в порядке, солнышко, — бормочу я, и даже сама не верю в эти слова.
Ярослав молчал, но я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжёлый, вопрошающий, полный беспокойства. Мать твою, он же умный. Он всё понимает.
В этот момент на кухню вбегает Дарьяна. Пятилетняя вихревая машина с каштановыми волосами и серо-зелёными глазами, точь-в-точь как у меня. Она в пижаме с зайчиками, волосы растрёпаны, на лице сонная улыбка.
— Мама! — кричит она, обнимая меня за ноги. — А где папа?
Я замираю. Вопрос, на который я не знаю ответа. Или знаю, но не хочу произносить вслух.
— Папа... папа уже ушёл на работу, — обманываю я, и сердце колит от этой лжи.
— Но он же всегда целует меня перед уходом! — Дарьяна надувает губы, и я вижу, как её глаза наполняются слезами.
Господи, Родион. Ты даже попрощаться с ней не удосужился.
— Он торопился, милая, — говорю я, присев на корточки и обнимая её. — Он передавал тебе большой-большой поцелуй.
Дарьяна прижимается ко мне, и я чувствую, как моё сердце разрывается на части. Она такая маленькая, такая беззащитная. Она не понимает, что происходит. Пока не понимает. Но скоро поймёт. И это будет ещё одна травма, которую я не смогу предотвратить.
Мы садимся за стол. Ярослав молчит, ковыряя яичницу вилкой. Дарьяна болтает о своих игрушках, о садике, о подружках. Я киваю, делаю вид, что слушаю, но мысли далеко. Где Родион сейчас? С ней? С этой... этой...
Я не могу даже придумать слово, которое бы описало моё отношение к этой женщине. Стерва? Шлюха? Мразь? Всё это звучит слишком мягко.
— Мама, а вы с папой будете разводиться? — вдруг спрашивает Ярослав, отчего я давлюсь кофе.
Я кашляю, пытаясь отдышаться, а мир вокруг меня плывёт. Вот она, правда, брошенная в лицо девятилетним мальчиком.
— Ярослав, — хриплю я, вытирая слёзы с глаз. — Откуда у тебя такие мысли?
— Ты не ответила на вопрос, — говорит он, и его голос такой взрослый, такой серьёзный, что мне хочется заплакать.
Дарьяна перестаёт болтать и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.
— Мама, а что такое разводится? — спрашивает она тихо.
Господи, ну почему? Почему всё это происходит сейчас, за завтраком, когда я едва держусь на ногах?
— Это... это когда взрослые решают, что им лучше жить отдельно, — начинаю я, и мой голос дрожит. — Но это не значит, что они перестают любить своих детей.
— Значит, вы будете разводиться? — повторяет Ярослав, и я вижу, как его губы дрожат.
Я встаю, подхожу к нему и обнимаю его за плечи.
— Солнышко, я не знаю, — честно признаюсь я, и слезы, наконец, вырываются из глаз. — Я не знаю, что будет дальше. Но я обещаю тебе, что мы с папой сделаем всё, чтобы вам не было больно.
Ярослав прижимается ко мне, и я чувствую, как его плечи трясутся. Он плачет. Мой сильный, умный мальчик плачет, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить его боль.
Дарьяна тоже начинает всхлипывать, хотя, наверное, не понимает, что происходит. Она просто чувствует напряжение, страх, который витает в воздухе.
Мы сидим так несколько минут. Я обнимаю своих детей, пытаясь передать им хоть капельку спокойствия, которого у меня самой нет.
— Всё будет хорошо, — шепчу я, поглаживая их по головам. — Всё будет хорошо.
Но я не верю в эти слова. Совсем не верю.
Когда я, наконец, отвожу детей в школу и садик, я возвращаюсь домой и чувствую, как стены давят на меня. Пустой дом. Тишина. И эта тишина оглушительна.
Я брожу по комнатам, не зная, что делать. Убираться? Работать? Плакать? Всё это кажется мне бессмысленным.
Я останавливаюсь в гостиной, перед стеной с семейными фотографиями. Вот мы с Родионом на свадьбе — счастливые, влюблённые, улыбающиеся в камеру. Вот мы с новорождённым Ярославом — усталые, но счастливые. Вот все вчетвером на море — Дарьяна строит замок из песка, Ярослав плещется в воде, Родион обнимает меня за плечи.
Счастливая семья. Идеальная семья.
Ложь. Всё это было ложью.
Я хватаю одну из фотографий — ту, где мы с Родионом целуемся на фоне заката. Мне было двадцать пять, ему двадцать семь. Мы только поженились. Я думала, что это навсегда. Что мы будем вместе до конца. Что наша любовь сильнее всего.
Какая же я была дура.
Слёзы льются из глаз сами собой. Я зажимаю рот ладонью, пытаясь заглушить рыдания, но они вырываются наружу, как звери из клетки. Я плачу так, что всё тело трясётся, что не хватает воздуха, что кажется, я сейчас задохнусь.
Я чувствую себя ничтожной. Преданной. Разбитой. Использованной и выброшенной, как старая вещь.
Как он мог? Как он мог так со мной поступить? После стольких лет, после двоих детей, после всего, что мы пережили вместе?
Телефон звонит, и я вздрагиваю. Взгляд падает на экран. Родион.
Сердце бьётся так сильно, что я слышу его стук в ушах. Я хватаю телефон, нажимаю на зелёную кнопку.
— Алло? — мой голос хриплый, сломанный.
— Жанна, — говорит он, и его голос холодный, отстранённый. — Я вечером заеду за вещами. Снял квартиру, переезжаю на время.
На время? На какое время? До развода? До того, как он окончательно уйдёт из моей жизни?
— Родион, — начинаю я, но он перебивает меня.
— Не надо. Я всё сказал вчера. Вечером буду.
И он сбрасывает звонок.
Я стою посреди гостиной с телефоном в руке, уставившись в пустоту. Он даже не дал мне сказать ни слова. Даже не спросил, как я. Как дети.
Развод реален. Моя семья рушится прямо сейчас, на моих глазах, и я ничего не могу с этим сделать. Абсолютно ничего.
Я бессильна.
Я сажусь на пол прямо посреди гостиной, прижав колени к груди. Телефон выскальзывает из руки и падает на ковёр. Вечером. Он приедет вечером за вещами. Как будто забирает какую-то посылку, а не разрушает десять лет совместной жизни.
Мать твою, как же больно.
Я смотрю на фотографии на стене и пытаюсь понять — когда всё пошло не так? Когда он перестал меня любить? Или он никогда и не любил? Может, я была просто удобной? Подходящей? Нужной в определённый момент?
Мозг начинает прокручивать последние месяцы. Родион стал отстранённым где-то полгода назад. Меньше разговаривал, больше времени проводил на работе. Я списывала это на усталость, на стресс. Господи, какая же я слепая дура. Он готовился. Планировал. Встречался с ней.
С этой женщиной, о которой он говорил так спокойно, будто обсуждал погоду.
Кто она? Как её зовут? Она красивее меня? Моложе? Лучше в постели?
Стоп. Я не хочу об этом думать. Совсем не хочу.
Но мысли лезут сами, как черви из банки. Они вместе? Сейчас? Он с ней в постели, пока я сижу тут на полу и рыдаю?
Я хватаю подушку с дивана и начинаю в неё орать. Просто орать — долго, громко, пока не заканчивается воздух в лёгких. А потом ещё раз. И ещё.
Когда я, наконец, останавливаюсь, моё горло болит, голос охрип, но легче не стало. Совсем не стало.
Я встаю, пошатываясь, и плетусь на кухню. Нужно что-то делать. Руки должны быть заняты, иначе я сойду с ума.
Я начинаю мыть посуду. Агрессивно, яростно, так что губка скрипит по тарелкам. Потом протираю столешницу. Потом пол. Потом снова столешницу.
Господи, я цепляюсь мозгами за уборку, лишь бы не думать о том, что происходит. Лишь бы не чувствовать эту боль, которая разрывает меня изнутри.
Но она не уходит. Она только растёт.
Я останавливаюсь посреди кухни, уронив швабру. Руки трясутся. Всё тело трясётся.
Что мне делать? Что, мать твою, мне делать?
Бороться? За что? За человека, который хочет уйти? За брак, который уже мёртв?
Отпустить? Как? Как отпустить человека, с которым прожила десять лет? Отца моих детей?
Я хватаю телефон и набираю номер Екатерины. Моей лучшей подруги. Единственного человека, которому я могу сейчас позвонить.
— Жанна? — отвечает она после третьего гудка. — Что случилось?
И я начинаю рыдать. Просто рыдать прямо в трубку, не в силах произнести ни слова.
— Жанна, ты меня пугаешь, — голос Кати становится встревоженным. — Что происходит? С детьми всё в порядке?
— Дети... дети в порядке, — выдавливаю я сквозь слёзы. — Это... это Родион.
— Что с ним? — Катя явно напрягается.
— Он... он хочет развода. Он уходит. К другой.
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина.
— Что? — наконец выдыхает Катя. — Родион? Твой Родион?
— Он больше не мой, — шепчу я, и эти слова обжигают горло. — Он сказал это вчера. Просто так. На кухне. Сказал, что хочет другую женщину.
— Что за херня, — ругается Катя. — Жанна, я сейчас приеду.
— Не надо, — начинаю я, но она перебивает.
— Заткнись. Я буду через полчаса.
И сбрасывает звонок.
Я остаюсь стоять с телефоном в руке, чувствуя, как что-то внутри меня немного оттаивает. Катя приедет. Хоть кто-то будет рядом. Хоть кто-то не бросит меня.
Я иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Боже, что это за уродина. Глаза красные, опухшие, лицо бледное, волосы растрёпаны. Я похожа на помешанную.
Надо привести себя в порядок. Хотя бы умыться.
Я умываюсь холодной водой, но это не помогает. Лицо всё равно выглядит так, будто я всю ночь плакала. Что, в принципе, правда.
Звонок в дверь звучит ровно через тридцать минут. Катя всегда пунктуальна.
Я открываю дверь, и она влетает в дом, как ураган. Рыжие кудри взлохмачены, карие глаза полны тревоги. Она обнимает меня так крепко, что я едва не задыхаюсь.
