Я подхожу к окну, смотрю на рассвет на утренний город. Где-то там Родион тоже не спит. Тоже думает о встрече. Тоже пытается понять, что будет дальше.
И вдруг я осознаю: я не хочу больше мстить.
Я устала.
Устала ненавидеть. Устала бороться. Устала разрушать.
Я хочу мира.
Для себя. Для детей. Для нас обоих.
Вчерашняя победа не принесла мне облегчения. Только тяжесть новой вины и понимание того, что я снова разрушила его жизнь.
Как одиннадцать лет назад.
Только на этот раз я сделала это осознанно.
И это самое страшное.
Но, может быть, признание этого — первый шаг к исцелению.
Я закрываю глаза и шепчу в пустоту комнаты:
— Скоро всё будет по-другому.
Не знаю, правда это или ложь.
Но хочу верить.
Хочу верить, что мы сможем остановиться. Что найдём слова, которые залечат наши раны вместо того, чтобы наносить новые. Что ради детей, ради себя, ради того, что когда-то было между нами, мы сможем положить конец этой войне.
А пока я стою у окна, и внутри тлеет крохотная искра надежды.
Хрупкая, как первый весенний росток.
Но живая.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Половина двенадцатого ночи. Дети у мамы. Дом погружён в тишину, которая давит на виски, как тиски. Я сижу на кухне с чашкой остывшего чая, пялюсь в пустоту и пытаюсь не думать об этом деловом ужине. О том, как я публично унизила Родиона перед его партнёрами. О том, как его лицо побелело, когда Оксана выложила все доказательства его махинаций на стол.
Господи, что я наделала?
А этот его вечерний звонок. О чём он хочет поговорить?
Мысли задыхаются в густом дыму, который заполнил голову от этих воспоминаний. Я защищала себя и детей — так ведь? Или просто опустилась до его уровня мести? Где грань между справедливостью и подлостью? И существует ли она вообще, когда речь идёт о войне между мужем и женой?
Резкий звонок в дверь заставляет меня подскочить так, что чашка едва не вылетает из рук. Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Кто, мать твою, может приехать в такое время?
Я встаю, иду к входной двери, смотрю в глазок. И замираю.
Родион.
Он стоит на пороге, пошатываясь. Даже через искажённое стекло глазка видно, что он пьян. Пьян в стельку. Рука его опирается о дверной косяк, голова склонилась вниз, тёмные волосы растрёпаны. На нём мятая белая рубашка, расстёгнутая у ворота, чёрные брюки. Он выглядит так, будто только что выполз из ада.
Моё сердце бьётся так сильно, что, кажется, сейчас вырвется из груди и шлёпнется на пол.
Не открывай. Не открывай ему. Он пьяный. Он опасен. Он тебя ненавидит.
Но моя рука уже тянется к замку. Я не могу не открыть. Не могу оставить его стоять там, на пороге нашего дома. Дома, который когда-то был нашим. Который мы купили вместе, где родились наши дети, где мы были счастливы. Когда-то. В другой жизни.
Щелчок замка звучит оглушительно в ночной тишине. Я открываю дверь. И Родион поднимает голову.
Господи.
Его глаза. Его безумные, налитые кровью глаза смотрят на меня так, будто он хочет меня убить. Или расцеловать. Или и то, и другое одновременно. В них столько боли, столько ярости, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.
— Родион, ты...
Он врывается внутрь, не давая мне договорить. Я отшатываюсь, но он хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в мою кожу через тонкую ткань домашней футболки. Больно. Так больно, что хочется вскрикнуть.
— Ты снова всё разрушила! — кричит он мне в лицо. Его голос хриплый, надрывный, полный безумия. — Снова! Ты не можешь жить, не уничтожая меня!
Запах алкоголя бьёт мне в нос. Виски. Он пил виски. Много виски.
— Родион, отпусти...
— Отпустить?! — Он смеётся. Истерично, дико, страшно. — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил? А ты меня отпускала когда-нибудь, Жанна? Когда ты разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад? Когда ты выходила за меня замуж, зная, что я люблю другую? Или вчера, когда публично унизила меня перед всеми?!
Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую морщинку у его глаз, каждую проседь в его тёмных волосах, каждую эмоцию, которая искажает черты его лица. Боль. Ярость. Отчаяние. Что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать.
— Я защищала себя, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Защищала детей. Ты сам развязал эту войну. Ты сам хотел меня уничтожить.
— Защищала?! — Он отпускает одно моё плечо, чтобы ткнуть пальцем мне в грудь. — Ты меня публично унизила! Партнёры требуют объяснений! Компания под угрозой! Всё, что я строил годами, всё летит к чертям! Ты счастлива?! Ты добилась своего?!
Его голос срывается на крик, и я чувствую, как внутри всё сжимается от страха. Детей нет дома, но его ярость заставляет меня инстинктивно защищаться.
— Тише! — резко шиплю я, отступая от него. — Ты что, совсем озверел?!
— Озверел?! — он снова смеётся, но этот смех леденящий, как нож по стеклу. — Ты теперь вспомнила про мораль? А когда устраивала мне публичное унижение, ты о морали думала?! Когда подставляла меня перед партнёрами, ты о последствиях думала?!
Я сжимаю кулаки, пытаясь сдержать дрожь. Слёзы жгут глаза, но я не дам им прорваться. Не сейчас. Не перед ним.
— Ты сам начал эту войну! — мой голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Ты сам объявил мне развод! Ты сам решил отсудить у меня детей! Ты сам использовал против меня всё, что мог! А теперь удивляешься, что я не осталась сидеть сложа руки?!
Он делает шаг ко мне, и я вижу, как в его глазах вспыхивает ненависть.
— Я не удивляюсь, Жанна. Я знаю, на что ты способна. — Его голос становится тише, но от этого ещё опаснее. — Ты разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад. А теперь пытаешься сделать это снова.
— Я защищалась! — кричу я, не в силах больше сдерживаться. — Ты хотел отнять у меня детей! Ты хотел, чтобы они росли, ненавидя меня! Ты хотел, чтобы я потеряла всё!
— Это ты хотела, чтобы я потерял всё! — он бьёт кулаком по стене, и я вздрагиваю. — Ты хотела, чтобы я упал на колени! Чтобы я умолял тебя о пощаде!
— Я хотела, чтобы ты оставил нас в покое! — мой голос ломается. — Чтобы ты перестал использовать детей как оружие!
Он молчит, и в этой тишине я слышу только наше дыхание — прерывистое, громкое, полное ненависти и боли.
— Ты думаешь, ты выиграла? — наконец спрашивает он, и его голос звучит устало. — Ты думаешь, это конец?
Я смотрю на него, и внутри всё сжимается от страха.
— Я не знаю, Родион. Но я знаю одно — я не позволю тебе разрушить моих детей.
— Ты решила, что дала сдачи?! — Он трясёт меня за плечи так, что моя голова дёргается. — Ты разрушила мой бизнес! Ты выставила меня мошенником! Ты...
— Ты и есть мошенник! — кричу я в ответ, и что-то во мне ломается. — Оксана принесла доказательства! Ты выводил деньги компании на офшорные счета! Ты обманывал партнёров! И ты смеешь обвинять меня?!
Его лицо искажается. На секунду мне кажется, что он меня ударит. Что он сейчас поднимет руку и ударит меня. И я не знаю, что страшнее — это или то выражение безумной боли, которое я вижу в его глазах.
— Ты ничего не понимаешь, — говорит он тише, но в его голосе столько яда, что мне становится физически плохо. — Ты никогда ничего не понимала. Ты разрушила мою жизнь тогда, а теперь добиваешь. Ты довольна, Жанна? Ты добилась своего?
— Какого «своего»?! — Я вырываюсь из его хватки, отшатываюсь на шаг. — Я хотела семью! Я хотела любви! Я хотела, чтобы мои дети росли с отцом! А ты превратил всё это в чёртов ад! Ты женился на мне, чтобы потом отомстить! Ты использовал меня! Использовал наших детей! И теперь обвиняешь меня?!
— Ты сама виновата! — кричит он, и его голос эхом разносится по дому. — Ты разлучила меня с Оксаной! Ты использовала компромат на её семью! Ты разрушила мою любовь!
— А ты разрушил мою жизнь! — кричу я, и мой голос разрывается на части, как стекло, брошенное об асфальт, а слёзы, эти предательские, горячие слёзы, наконец, прорываются наружу, обжигая кожу, как кислота.
Десять лет. Десять чёртовых лет я жила в этом доме, в этой лжи, в этом проклятом спектакле, где он играл роль любящего мужа, а я — глупой, доверчивой жены!
— Ты женился на мне не по любви! — мой крик эхом отдаётся в пустых стенах, которые когда-то были нашим домом, а теперь — просто свидетели его предательства. — Ты десять лет жил рядом и ненавидел меня! — я бью кулаком по столу, и боль пронзает руку, но она ничто по сравнению с той агонией, что разрывает меня изнутри. — Десять, мать твою лет! — повторяю я, и мой голос срывается на истеричный шёпот. — И я ничего не знала! — я закрываю лицо руками, но слёзы просачиваются сквозь пальцы, горячие и нестерпимые. — Я думала, что ты меня любишь! — мои колени подкашиваются, и я падаю на стул, как подкошенная. — Я думала, что у нас семья! — мои слова тонут в рыданиях, и я уже не знаю, кому я это говорю — ему или самой себе. — А ты просто ждал своего часа! Ты ждал, когда я полностью доверюсь тебе, когда я отдам тебе всё, что у меня есть — своё сердце, свою душу, своих детей — и тогда уже ты нанёс свой последний удар. — Я встаю, и мои ноги едва меня держат.
Мы стоим друг напротив друга, тяжело дышим, смотрим друг на друга глазами, полными боли и ярости. Между нами столько накопившейся злости, столько невысказанного, столько обид, что воздух буквально искрит от напряжения.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — говорит он тише, и в его голосе появляются нотки отчаяния. — Партнёры требуют объяснений. Они начали внутреннее расследование. Если они найдут доказательства... Мать твою, Жанна, ты понимаешь, что я могу потерять всё? Компанию, репутацию, деньги... Всё!
— А я что потеряла?! — кричу я, и моё сердце разрывается на части. — Я потеряла мужа! Я потеряла семью! Я потеряла десять лет своей жизни, которые прожила во лжи! Я потеряла право быть счастливой! И всё это из-за твоей чёртовой мести!
Он смотрит на меня, и что-то меняется в его взгляде. Ярость уходит, уступая место чему-то другому. Чему-то, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Жанна, — говорит он хриплым шёпотом. — Жанна, ты же понимаешь... Ты же понимаешь, что между нами всё кончено. Что мы уничтожили друг друга. Что назад пути нет.
— Понимаю, — отвечаю я, и моё сердце сжимается от боли. — Я прекрасно понимаю. Ты меня ненавидишь. Ты всегда меня ненавидел.
— Нет, — выдыхает он, и делает шаг ко мне. — Нет, Жанна. Вот в чём проблема. Я не могу тебя ненавидеть. Как бы я ни старался. Как бы ни хотел. Я не могу.
Моё сердце пропускает удар.
— Что?
Он подходит ближе. Его глаза смотрят на меня с такой интенсивностью, что у меня кружится голова. Запах виски. Запах его парфюма. Запах чего-то знакомого и родного, от чего хочется плакать.
— Я хотел тебя уничтожить, — говорит он, и его голос дрожит. — Я годами планировал эту месть. Я женился на тебе без любви, потом решил разрушить твою жизнь. Я хотел, чтобы ты страдала так же, как страдал я. Но знаешь, что самое ужасное?
Я не могу ответить. Не могу дышать. Не могу пошевелиться.
— Самое ужасное, — продолжает он, и его рука поднимается к моему лицу, касается моей щеки, — это то, что где-то по пути я влюбился в тебя. По-настоящему. Несмотря на всю свою ненависть, несмотря на всю свою месть, я влюбился. И это убивает меня изнутри.
Слёзы текут по моим щекам. Я не могу сдержать их. Не могу остановить.
— Ты врёшь, — шепчу я. — Ты просто...
— Не вру, — перебивает он. — Мать твою, Жанна, я бы хотел врать. Я бы хотел ненавидеть тебя. Это было бы проще. Это было бы логично. Но я не могу. Я смотрю на тебя и одновременно хочу тебя прибить и защитить. Хочу уйти и остаться. Хочу причинить боль и утешить.
Его лицо так близко к моему. Его дыхание обжигает мою кожу. Его пальцы дрожат на моей щеке.
— Родион, — шепчу я, и не знаю, что хочу сказать. Что могу сказать.
И тогда он целует меня.
Грубо. Отчаянно. Со злостью. Его губы впечатываются в мои с такой силой, что мне больно. Его руки обхватывают моё лицо, удерживая меня на месте, не давая отстраниться. Это не поцелуй любви. Это поцелуй боли, ярости, отчаяния. Это выплеск всего, что накопилось между нами за эти месяцы войны.
Я пытаюсь оттолкнуть его. Пытаюсь вырваться. Но моё тело предаёт меня. Мои руки сами тянутся к его плечам, вцепляются в его рубашку, притягивают его ближе. Моё сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди. Мой мозг кричит «нет», но моё тело кричит «да».
Он отрывается от моих губ, хватает воздух, смотрит на меня безумными глазами.
— Скажи мне, чтобы я ушёл, — хрипит он. — Скажи, и я уйду. Но если ты промолчишь...
Я молчу. Господи, помоги мне, но я молчу.
И это всё, что ему нужно.
Он целует меня снова, и на этот раз я отвечаю. Отвечаю со всей яростью, со всей болью, со всем отчаянием, которые копились во мне всё это время. Мои пальцы запутываются в его волосах, я тяну его к себе, впиваюсь зубами в его нижнюю губу. Слышу, как он стонет, и этот звук пробуждает во мне что-то дикое, первобытное.
Его руки скользят вниз, обхватывают мою талию, прижимают меня к себе. Я чувствую каждую линию его тела, каждую мышцу, каждое биение его сердца. Это неправильно. Это безумие. Но я не могу остановиться. Не хочу останавливаться.
Мы целуемся с такой яростью, будто пытаемся причинить друг другу боль. Будто пытаемся наказать друг друга за всё, что между нами произошло. Его губы жёсткие, требовательные. Мои — отчаянные, голодные. Это не нежность. Это война. Война, которую мы ведём губами, руками, телами.
Он толкает меня к стене прихожей. Моя спина ударяется о твёрдую поверхность, но мне всё равно. Его руки уже стаскивают с меня футболку, бросают на пол. Мои пальцы рвут пуговицы на его рубашке, и они разлетаются в стороны со звуком дроби. Ткань соскальзывает с его плеч, и я вижу его торс, эти знакомые мышцы, эти шрамы, эту кожу, которую я знаю наизусть.
— Жанна, — выдыхает он моё имя, и в его голосе столько боли, что у меня сжимается сердце. — Мать твою, Жанна...
Я не даю ему договорить. Целую снова, кусаю его губу, его подбородок, его шею. Слышу, как он стонет, как его дыхание становится прерывистым. Его руки на моей спине, на моих бёдрах, везде. Он прикасается ко мне так, будто пытается убедиться, что я настоящая. Или будто пытается запомнить каждую линию моего тела.
Мы оседаем на пол прямо в гостиной. Холодный пол под моей спиной. Его вес надо мной. Его губы на моей шее, на ключицах, ниже. Я выгибаюсь под его прикосновениями, хватаю воздух, закрываю глаза. Это неправильно. Это так неправильно. Но мне плевать.
Его руки снимают с меня остатки одежды. Мои делают то же самое с ним. Мы не говорим. Не смотрим друг другу в глаза. Мы просто... отдаёмся этому безумию. Этой яростной, разрушительной страсти, которая пожирает нас обоих.
Когда он овладевает мной, я вскрикиваю. От боли. От удовольствия. От того, что это он. От того, что это неправильно. От того, что это так нужно.
И вдруг я осознаю: я не хочу больше мстить.
Я устала.
Устала ненавидеть. Устала бороться. Устала разрушать.
Я хочу мира.
Для себя. Для детей. Для нас обоих.
Вчерашняя победа не принесла мне облегчения. Только тяжесть новой вины и понимание того, что я снова разрушила его жизнь.
Как одиннадцать лет назад.
Только на этот раз я сделала это осознанно.
И это самое страшное.
Но, может быть, признание этого — первый шаг к исцелению.
Я закрываю глаза и шепчу в пустоту комнаты:
— Скоро всё будет по-другому.
Не знаю, правда это или ложь.
Но хочу верить.
Хочу верить, что мы сможем остановиться. Что найдём слова, которые залечат наши раны вместо того, чтобы наносить новые. Что ради детей, ради себя, ради того, что когда-то было между нами, мы сможем положить конец этой войне.
А пока я стою у окна, и внутри тлеет крохотная искра надежды.
Хрупкая, как первый весенний росток.
Но живая.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Половина двенадцатого ночи. Дети у мамы. Дом погружён в тишину, которая давит на виски, как тиски. Я сижу на кухне с чашкой остывшего чая, пялюсь в пустоту и пытаюсь не думать об этом деловом ужине. О том, как я публично унизила Родиона перед его партнёрами. О том, как его лицо побелело, когда Оксана выложила все доказательства его махинаций на стол.
Господи, что я наделала?
А этот его вечерний звонок. О чём он хочет поговорить?
Мысли задыхаются в густом дыму, который заполнил голову от этих воспоминаний. Я защищала себя и детей — так ведь? Или просто опустилась до его уровня мести? Где грань между справедливостью и подлостью? И существует ли она вообще, когда речь идёт о войне между мужем и женой?
Резкий звонок в дверь заставляет меня подскочить так, что чашка едва не вылетает из рук. Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Кто, мать твою, может приехать в такое время?
Я встаю, иду к входной двери, смотрю в глазок. И замираю.
Родион.
Он стоит на пороге, пошатываясь. Даже через искажённое стекло глазка видно, что он пьян. Пьян в стельку. Рука его опирается о дверной косяк, голова склонилась вниз, тёмные волосы растрёпаны. На нём мятая белая рубашка, расстёгнутая у ворота, чёрные брюки. Он выглядит так, будто только что выполз из ада.
Моё сердце бьётся так сильно, что, кажется, сейчас вырвется из груди и шлёпнется на пол.
Не открывай. Не открывай ему. Он пьяный. Он опасен. Он тебя ненавидит.
Но моя рука уже тянется к замку. Я не могу не открыть. Не могу оставить его стоять там, на пороге нашего дома. Дома, который когда-то был нашим. Который мы купили вместе, где родились наши дети, где мы были счастливы. Когда-то. В другой жизни.
Щелчок замка звучит оглушительно в ночной тишине. Я открываю дверь. И Родион поднимает голову.
Господи.
Его глаза. Его безумные, налитые кровью глаза смотрят на меня так, будто он хочет меня убить. Или расцеловать. Или и то, и другое одновременно. В них столько боли, столько ярости, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.
— Родион, ты...
Он врывается внутрь, не давая мне договорить. Я отшатываюсь, но он хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в мою кожу через тонкую ткань домашней футболки. Больно. Так больно, что хочется вскрикнуть.
— Ты снова всё разрушила! — кричит он мне в лицо. Его голос хриплый, надрывный, полный безумия. — Снова! Ты не можешь жить, не уничтожая меня!
Запах алкоголя бьёт мне в нос. Виски. Он пил виски. Много виски.
— Родион, отпусти...
— Отпустить?! — Он смеётся. Истерично, дико, страшно. — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил? А ты меня отпускала когда-нибудь, Жанна? Когда ты разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад? Когда ты выходила за меня замуж, зная, что я люблю другую? Или вчера, когда публично унизила меня перед всеми?!
Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую морщинку у его глаз, каждую проседь в его тёмных волосах, каждую эмоцию, которая искажает черты его лица. Боль. Ярость. Отчаяние. Что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать.
— Я защищала себя, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Защищала детей. Ты сам развязал эту войну. Ты сам хотел меня уничтожить.
— Защищала?! — Он отпускает одно моё плечо, чтобы ткнуть пальцем мне в грудь. — Ты меня публично унизила! Партнёры требуют объяснений! Компания под угрозой! Всё, что я строил годами, всё летит к чертям! Ты счастлива?! Ты добилась своего?!
Его голос срывается на крик, и я чувствую, как внутри всё сжимается от страха. Детей нет дома, но его ярость заставляет меня инстинктивно защищаться.
— Тише! — резко шиплю я, отступая от него. — Ты что, совсем озверел?!
— Озверел?! — он снова смеётся, но этот смех леденящий, как нож по стеклу. — Ты теперь вспомнила про мораль? А когда устраивала мне публичное унижение, ты о морали думала?! Когда подставляла меня перед партнёрами, ты о последствиях думала?!
Я сжимаю кулаки, пытаясь сдержать дрожь. Слёзы жгут глаза, но я не дам им прорваться. Не сейчас. Не перед ним.
— Ты сам начал эту войну! — мой голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Ты сам объявил мне развод! Ты сам решил отсудить у меня детей! Ты сам использовал против меня всё, что мог! А теперь удивляешься, что я не осталась сидеть сложа руки?!
Он делает шаг ко мне, и я вижу, как в его глазах вспыхивает ненависть.
— Я не удивляюсь, Жанна. Я знаю, на что ты способна. — Его голос становится тише, но от этого ещё опаснее. — Ты разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад. А теперь пытаешься сделать это снова.
— Я защищалась! — кричу я, не в силах больше сдерживаться. — Ты хотел отнять у меня детей! Ты хотел, чтобы они росли, ненавидя меня! Ты хотел, чтобы я потеряла всё!
— Это ты хотела, чтобы я потерял всё! — он бьёт кулаком по стене, и я вздрагиваю. — Ты хотела, чтобы я упал на колени! Чтобы я умолял тебя о пощаде!
— Я хотела, чтобы ты оставил нас в покое! — мой голос ломается. — Чтобы ты перестал использовать детей как оружие!
Он молчит, и в этой тишине я слышу только наше дыхание — прерывистое, громкое, полное ненависти и боли.
— Ты думаешь, ты выиграла? — наконец спрашивает он, и его голос звучит устало. — Ты думаешь, это конец?
Я смотрю на него, и внутри всё сжимается от страха.
— Я не знаю, Родион. Но я знаю одно — я не позволю тебе разрушить моих детей.
— Ты решила, что дала сдачи?! — Он трясёт меня за плечи так, что моя голова дёргается. — Ты разрушила мой бизнес! Ты выставила меня мошенником! Ты...
— Ты и есть мошенник! — кричу я в ответ, и что-то во мне ломается. — Оксана принесла доказательства! Ты выводил деньги компании на офшорные счета! Ты обманывал партнёров! И ты смеешь обвинять меня?!
Его лицо искажается. На секунду мне кажется, что он меня ударит. Что он сейчас поднимет руку и ударит меня. И я не знаю, что страшнее — это или то выражение безумной боли, которое я вижу в его глазах.
— Ты ничего не понимаешь, — говорит он тише, но в его голосе столько яда, что мне становится физически плохо. — Ты никогда ничего не понимала. Ты разрушила мою жизнь тогда, а теперь добиваешь. Ты довольна, Жанна? Ты добилась своего?
— Какого «своего»?! — Я вырываюсь из его хватки, отшатываюсь на шаг. — Я хотела семью! Я хотела любви! Я хотела, чтобы мои дети росли с отцом! А ты превратил всё это в чёртов ад! Ты женился на мне, чтобы потом отомстить! Ты использовал меня! Использовал наших детей! И теперь обвиняешь меня?!
— Ты сама виновата! — кричит он, и его голос эхом разносится по дому. — Ты разлучила меня с Оксаной! Ты использовала компромат на её семью! Ты разрушила мою любовь!
— А ты разрушил мою жизнь! — кричу я, и мой голос разрывается на части, как стекло, брошенное об асфальт, а слёзы, эти предательские, горячие слёзы, наконец, прорываются наружу, обжигая кожу, как кислота.
Десять лет. Десять чёртовых лет я жила в этом доме, в этой лжи, в этом проклятом спектакле, где он играл роль любящего мужа, а я — глупой, доверчивой жены!
— Ты женился на мне не по любви! — мой крик эхом отдаётся в пустых стенах, которые когда-то были нашим домом, а теперь — просто свидетели его предательства. — Ты десять лет жил рядом и ненавидел меня! — я бью кулаком по столу, и боль пронзает руку, но она ничто по сравнению с той агонией, что разрывает меня изнутри. — Десять, мать твою лет! — повторяю я, и мой голос срывается на истеричный шёпот. — И я ничего не знала! — я закрываю лицо руками, но слёзы просачиваются сквозь пальцы, горячие и нестерпимые. — Я думала, что ты меня любишь! — мои колени подкашиваются, и я падаю на стул, как подкошенная. — Я думала, что у нас семья! — мои слова тонут в рыданиях, и я уже не знаю, кому я это говорю — ему или самой себе. — А ты просто ждал своего часа! Ты ждал, когда я полностью доверюсь тебе, когда я отдам тебе всё, что у меня есть — своё сердце, свою душу, своих детей — и тогда уже ты нанёс свой последний удар. — Я встаю, и мои ноги едва меня держат.
Мы стоим друг напротив друга, тяжело дышим, смотрим друг на друга глазами, полными боли и ярости. Между нами столько накопившейся злости, столько невысказанного, столько обид, что воздух буквально искрит от напряжения.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — говорит он тише, и в его голосе появляются нотки отчаяния. — Партнёры требуют объяснений. Они начали внутреннее расследование. Если они найдут доказательства... Мать твою, Жанна, ты понимаешь, что я могу потерять всё? Компанию, репутацию, деньги... Всё!
— А я что потеряла?! — кричу я, и моё сердце разрывается на части. — Я потеряла мужа! Я потеряла семью! Я потеряла десять лет своей жизни, которые прожила во лжи! Я потеряла право быть счастливой! И всё это из-за твоей чёртовой мести!
Он смотрит на меня, и что-то меняется в его взгляде. Ярость уходит, уступая место чему-то другому. Чему-то, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Жанна, — говорит он хриплым шёпотом. — Жанна, ты же понимаешь... Ты же понимаешь, что между нами всё кончено. Что мы уничтожили друг друга. Что назад пути нет.
— Понимаю, — отвечаю я, и моё сердце сжимается от боли. — Я прекрасно понимаю. Ты меня ненавидишь. Ты всегда меня ненавидел.
— Нет, — выдыхает он, и делает шаг ко мне. — Нет, Жанна. Вот в чём проблема. Я не могу тебя ненавидеть. Как бы я ни старался. Как бы ни хотел. Я не могу.
Моё сердце пропускает удар.
— Что?
Он подходит ближе. Его глаза смотрят на меня с такой интенсивностью, что у меня кружится голова. Запах виски. Запах его парфюма. Запах чего-то знакомого и родного, от чего хочется плакать.
— Я хотел тебя уничтожить, — говорит он, и его голос дрожит. — Я годами планировал эту месть. Я женился на тебе без любви, потом решил разрушить твою жизнь. Я хотел, чтобы ты страдала так же, как страдал я. Но знаешь, что самое ужасное?
Я не могу ответить. Не могу дышать. Не могу пошевелиться.
— Самое ужасное, — продолжает он, и его рука поднимается к моему лицу, касается моей щеки, — это то, что где-то по пути я влюбился в тебя. По-настоящему. Несмотря на всю свою ненависть, несмотря на всю свою месть, я влюбился. И это убивает меня изнутри.
Слёзы текут по моим щекам. Я не могу сдержать их. Не могу остановить.
— Ты врёшь, — шепчу я. — Ты просто...
— Не вру, — перебивает он. — Мать твою, Жанна, я бы хотел врать. Я бы хотел ненавидеть тебя. Это было бы проще. Это было бы логично. Но я не могу. Я смотрю на тебя и одновременно хочу тебя прибить и защитить. Хочу уйти и остаться. Хочу причинить боль и утешить.
Его лицо так близко к моему. Его дыхание обжигает мою кожу. Его пальцы дрожат на моей щеке.
— Родион, — шепчу я, и не знаю, что хочу сказать. Что могу сказать.
И тогда он целует меня.
Грубо. Отчаянно. Со злостью. Его губы впечатываются в мои с такой силой, что мне больно. Его руки обхватывают моё лицо, удерживая меня на месте, не давая отстраниться. Это не поцелуй любви. Это поцелуй боли, ярости, отчаяния. Это выплеск всего, что накопилось между нами за эти месяцы войны.
Я пытаюсь оттолкнуть его. Пытаюсь вырваться. Но моё тело предаёт меня. Мои руки сами тянутся к его плечам, вцепляются в его рубашку, притягивают его ближе. Моё сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди. Мой мозг кричит «нет», но моё тело кричит «да».
Он отрывается от моих губ, хватает воздух, смотрит на меня безумными глазами.
— Скажи мне, чтобы я ушёл, — хрипит он. — Скажи, и я уйду. Но если ты промолчишь...
Я молчу. Господи, помоги мне, но я молчу.
И это всё, что ему нужно.
Он целует меня снова, и на этот раз я отвечаю. Отвечаю со всей яростью, со всей болью, со всем отчаянием, которые копились во мне всё это время. Мои пальцы запутываются в его волосах, я тяну его к себе, впиваюсь зубами в его нижнюю губу. Слышу, как он стонет, и этот звук пробуждает во мне что-то дикое, первобытное.
Его руки скользят вниз, обхватывают мою талию, прижимают меня к себе. Я чувствую каждую линию его тела, каждую мышцу, каждое биение его сердца. Это неправильно. Это безумие. Но я не могу остановиться. Не хочу останавливаться.
Мы целуемся с такой яростью, будто пытаемся причинить друг другу боль. Будто пытаемся наказать друг друга за всё, что между нами произошло. Его губы жёсткие, требовательные. Мои — отчаянные, голодные. Это не нежность. Это война. Война, которую мы ведём губами, руками, телами.
Он толкает меня к стене прихожей. Моя спина ударяется о твёрдую поверхность, но мне всё равно. Его руки уже стаскивают с меня футболку, бросают на пол. Мои пальцы рвут пуговицы на его рубашке, и они разлетаются в стороны со звуком дроби. Ткань соскальзывает с его плеч, и я вижу его торс, эти знакомые мышцы, эти шрамы, эту кожу, которую я знаю наизусть.
— Жанна, — выдыхает он моё имя, и в его голосе столько боли, что у меня сжимается сердце. — Мать твою, Жанна...
Я не даю ему договорить. Целую снова, кусаю его губу, его подбородок, его шею. Слышу, как он стонет, как его дыхание становится прерывистым. Его руки на моей спине, на моих бёдрах, везде. Он прикасается ко мне так, будто пытается убедиться, что я настоящая. Или будто пытается запомнить каждую линию моего тела.
Мы оседаем на пол прямо в гостиной. Холодный пол под моей спиной. Его вес надо мной. Его губы на моей шее, на ключицах, ниже. Я выгибаюсь под его прикосновениями, хватаю воздух, закрываю глаза. Это неправильно. Это так неправильно. Но мне плевать.
Его руки снимают с меня остатки одежды. Мои делают то же самое с ним. Мы не говорим. Не смотрим друг другу в глаза. Мы просто... отдаёмся этому безумию. Этой яростной, разрушительной страсти, которая пожирает нас обоих.
Когда он овладевает мной, я вскрикиваю. От боли. От удовольствия. От того, что это он. От того, что это неправильно. От того, что это так нужно.
