Я вспоминаю, как он смотрел на меня в день нашей свадьбы. Я думала, что вижу в его глазах любовь. Счастье. Но нет. Это была маска. Холодная, безупречная маска, под которой потом появился план. Месть.
— Как я могла не заметить? — бормочу я, хватаясь за голову. — Как?!
Пальцы вцепляются в волосы, дёргают так сильно, что больно. Хочется вырвать их, разодрать кожу, выцарапать из себя эту правду, которая жжёт изнутри, как кислота.
Но я знаю ответ.
Я не заметила, потому что любила. Потому что не хотела видеть. Потому что мне было удобно. Потому что он давал мне то, что я хотела — стабильность, семью, дом, статус. А любовь? Любовь я придумала сама. Нарисовала в своей голове красивую картинку и поверила в неё.
Какая же я дура.
Какая жалкая, слепая, самовлюблённая дура.
Я встаю, пошатываясь, хватаюсь за спинку стула. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти — к окну, потому что сидеть больше невыносимо. Нужно двигаться, иначе я сойду с ума прямо здесь, на этой чёртовой кухне, где всё пропахло его словами.
За окном темнота. Ни звёзд, ни луны — ничего. Только моё отражение в стекле, бледное, с размазанной тушью, с красными, опухшими глазами. Я смотрю на себя и не узнаю.
Кто эта женщина?
Жанна Градова. Успешный архитектор. Заботливая мать. Любящая жена.
Нет.
Жанна Градова. Разрушительница чужих жизней. Эгоистка. Инструмент чужой мести.
Я ударяю кулаком по подоконнику. Боль стреляет по костяшкам, но мне плевать. Хочется разбить это окно, разбить всё вокруг, кричать, пока не сорвётся голос, пока не лопнут лёгкие.
Но я не кричу.
Господи, дети.
Он сказал, что любит их. Но как он может любить, если использовал их как часть своего плана? Как он мог растить их, зная, что однажды разрушит их семью?
— Ты урод, — шепчу я в темноту. — Чёртов долбаный урод.
Но ведь и я... Я тоже виновата. Если бы не я, если бы я не поделилась той информацией, ничего бы этого не случилось. Родион был бы с Оксаной. Они были бы счастливы. А я... Я бы осталась одна. И это было бы справедливо.
Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к батарее под окном. Колени подтягиваю к груди, обхватываю руками. Качаюсь взад-вперёд, как ребёнок, пытающийся успокоиться.
Всё разваливается.
Всё, что я строила, во что верила, за что цеплялась — рушится, как карточный домик.
Я вспоминаю Ярослава — как он недавно смотрел на меня своими серьёзными карими глазами, такими похожими на отцовские, и спрашивал: «Мама, ты плакала?» Я соврала. Сказала, что просто устала. Он кивнул, но не поверил. Он всегда чувствует ложь. Как и его отец.
А Дарьяна... Моя малышка, которая потом вечером забралась ко мне на колени и прошептала: «Мамочка, а почему папы нет, и он больше не целует меня на ночь?»
Я не знала, что ответить. Погладила её по голове, прижала к себе и промолчала.
Теперь я знаю ответ.
Потому что папа никогда не любил маму.
Потому что для папы мама — просто средство мести.
— Мать твою, — шепчу я сквозь слёзы. — Мать твою за ногу.
Слова не помогают. Ничего не помогает.
Я встаю, шатаясь, иду к столу. На нём стоит вчерашняя бутылка вина — остатки от вчерашнего ужина. Я хватаю её, откручиваю пробку, делаю глоток прямо из горлышка. Вино обжигает горло, кислое, терпкое, но мне плевать. Ещё глоток. И ещё.
Может, если напьюсь, эта боль притупится. Может, я смогу заснуть и проснуться с мыслью, что всё это был лишь какой-то кошмар.
Но я знаю: это не кошмар.
Это реальность.
Моя реальность.
Я снова сажусь за стол, ставлю бутылку перед собой. Смотрю на неё, как на спасательный круг. Смешно. Раньше я презирала женщин, которые топили горе в алкоголе. А теперь сама стала одной из них.
«Ты отняла у меня любовь. Теперь я отниму у тебя всё».
Его слова эхом звучат в моей голове.
Всё.
Он заберёт детей. Их смех, их вопросы по вечерам, их маленькие руки, которые тянутся ко мне, когда им страшно.
Дом — тот самый, где я мечтала состариться рядом с ним, где каждая стена хранит воспоминания о нашей лживой, но такой кажущейся счастливой жизни.
Деньги — те, что я зарабатывала, строя карьеру, пока он тихо планировал свою месть.
Репутацию — потому что когда правда выплывет, то все узнают, какая я на самом деле. Не просто жена, а разрушительница. Не просто мать, а женщина, которая ради любви предала всё, во что верила.
Он разрушит меня так же, как я разрушила его. Но он не знает одного — я уже разрушена. С того самого момента, когда поняла, что моя любовь была построена на песке чужого горя. Когда осознала, что моё счастье стоило кому-то другой жизни.
И знаете что? Он прав. Он чертовски, адски прав. Я заслужила это. Каждую секунду этой боли, каждый удар судьбы, каждое унижение.
Но почему-то знание этого не делает боль слабее. Оно только усиливает её — потому что теперь я знаю: я не просто потеряла мужа. Я потеряла себя. Ту Жанну, которая верила в любовь, в справедливость, в то, что добро всегда побеждает. И теперь мне предстоит жить с тем, что осталось — с тем, что всё разрушено, к чему я прикасалась. Я это заслужила.
А что стало с Оксаной? С её отцом? С Родионом?
Мне было всё равно.
Тогда.
Теперь я плачу за это.
И расплата будет страшной.
Я кладу голову на стол, зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать. Внутри всё горит, всё рвётся на части, всё кричит от боли и отчаяния.
Я не жертва.
Я виновна.
Виновна в том, что разрушила чужую жизнь.
Виновна в том, что не замечала правды все эти годы.
Виновна в том, что поверила в иллюзию любви.
Виновна в том, что родила детей от человека, который меня ненавидит.
Слёзы текут по щекам и капают на стол. Я всхлипываю, задыхаюсь, пытаюсь взять себя в руки, но не могу. Не могу, чёрт возьми.
Хотя я одна.
Совсем одна.
Теперь в этом доме я чувствую себя брошенной, отрезанной от всего мира, запертой в клетке собственной вины.
Я поднимаю голову, смотрю на часы. Половина первого ночи. Родион, наверное, уже спит в съёмной квартире. Или не спит. Может, лежит и смакует свою победу. Может, пишет Оксане, рассказывает, как всё прошло, как он, наконец, сказал мне правду.
А она... Она, наверное, рада.
Рада, что её бывший любимый отомстил той, кто разрушила их счастье.
И знаете что самое страшное?
Я не могу их винить.
Я не могу злиться на них.
Потому что они правы.
Я заслужила это.
Каждое слово, каждый взгляд, каждую каплю этой боли.
Я встаю, иду к раковине, плескаю холодной водой в лицо. Смотрю на своё отражение в металлической поверхности смесителя — искажённое, уродливое, жалкое.
— Что теперь? — шепчу я своему отражению. — Что мне делать?
Отражение молчит.
Я не знаю.
Не знаю, как жить дальше, зная, что всё, во что я верила, было ложью.
Не знаю, как смотреть в глаза детям, зная, что их семья разваливается из-за меня.
Не знаю, как бороться с Родионом, когда он прав, а я виновата.
Я возвращаюсь к столу, опускаюсь на стул. Беру телефон, смотрю на экран. Несколько пропущенных от Екатерины. Она, наверное, волнуется. Хочет узнать, как я.
Но я не могу ей ответить.
Не могу сказать: «Катя, я разрушила чужую жизнь, и теперь мой муж мстит мне. И знаешь что? Он прав».
Она не поймёт.
Никто не поймёт.
Я кладу телефон обратно на стол, закрываю глаза.
Всё, что я считала своим — муж, дети, дом — было построено на лжи. На мести.
Он никогда меня не любил.
Никогда.
И теперь расплата неизбежна.
Я открываю глаза, смотрю в темноту за окном.
Завтра начнётся новая жизнь.
Жизнь, где я больше не жена.
Где я, возможно, больше не мать.
Где я — виновная.
И мне придётся нести этот крест до конца.
Я допиваю вино, поднимаюсь, выбрасываю бутылку, гашу свет на кухне. Иду по коридору к лестнице. Ступеньки скрипят под ногами. Я поднимаюсь наверх, останавливаюсь у двери детской. Приоткрываю дверь в детскую тихонько, заглядываю внутрь.
Пусто.
Ни Ярослава, обнимающего подушку, ни Дарьяны, свернувшейся калачиком под одеялом. Только тишина, только пустые кроватки, аккуратно застеленные, как будто дети просто исчезли, растворились в воздухе. Их нет. Родион забрал их утром в пятницу к своим родителям на выходные, а я даже не заметила, как прошли эти два дня без их смеха, без их шагов по дому, без их голосов, которые обычно наполняли каждый уголок жизни.
Они такие маленькие. Такие беззащитные. И я не смогла защитить их даже от собственного эгоизма. Не смогла уберечь от той бури, которую сама разбудила одиннадцать лет назад.
Я разрушила не только чужую жизнь — я разрушила их детство. Их уверенность в том, что мама и папа всегда будут вместе, что дом — это место, где их любят больше всего на свете.
А теперь они просыпаются в чужом доме, задаются вопросами, на которые им никто не отвечает, и не понимают, почему их мир внезапно треснул пополам.
— Простите, — шепчу я в пустую комнату, и голос дрожит, потому что я знаю: они никогда не услышат этих слов. Никогда не поймут, как я сожалею о том, что когда-то решила, будто моё счастье важнее всего на свете.
Закрываю дверь, прижимаюсь лбом к холодному дереву. Их здесь нет. Я остаюсь одна — с тишиной, с виной, с осознанием, что мои ошибки теперь их боль.
Иду в спальню. Ложусь на кровать, не раздеваясь, и смотрю в потолок, где тени от фонарей рисуют причудливые узоры. Может, они тоже смотрят сейчас в потолок где-то там, у бабушки с дедушкой, и думают обо мне? Или уже забывают, каково это — засыпать с маминой заботой?
Завтра я проснусь.
И всё начнётся заново.
Боль.
Вина.
Расплата.
Но сейчас... Сейчас я просто закрою глаза и позволю темноте поглотить меня.
Хотя бы на несколько часов.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Темнота не помогает. Я лежу на кровати, не раздеваясь, и смотрю в потолок, где тени от фонарей рисуют причудливые узоры. Те же самые узоры, что и вчера. И позавчера. Но теперь они кажутся зловещими, как паутина, готовая затянуть меня в бездну.
Дети у родителей Родиона. На выходных. Как будто это нормально. Как будто их отец не разрушил только что их семью. Ярослав оборачивался на пороге, когда Родион забирал их в пятницу, кусал губу — точь-в-точь как его отец, когда нервничает. Дарьяна всхлипывала, прижимая к груди своего плюшевого мишку. А я стояла и не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела, как они уезжают.
«Мама сейчас не в состоянии», — сказал им тогда Родион.
И он был прав. Я действительно не в состоянии. Не в состоянии дышать нормально, думать связно, существовать без этой тяжести в груди, которая давит, давит, давит до тех пор, пока не захочется кричать.
Переворачиваюсь на бок. Подушка мокрая от слёз. Когда я успела расплакаться? Не помню. Время размылось, превратилось в вязкую массу, где один час неотличим от другого.
Может, они тоже смотрят сейчас в потолок где-то там, у бабушки с дедушкой, и думают обо мне? Или уже забывают, каково это — засыпать с маминой заботой? Ярослав такой взрослый, он понимает больше, чем я хотела бы. А Дарьяна... Боже, моя маленькая Дарьяна с её серо-зелёными глазами, такими же, как у меня.
Сажусь на кровати. Голова кружится — то ли от слёз, то ли от того, что я ничего не ела весь день. Или это уже вчера было? Суббота. Сейчас ночь с субботы на воскресенье. Дети вернутся в понедельник. Ещё целый день без них. Целая вечность.
Встаю. Ноги ватные, но я заставляю себя идти. Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся эхом в пустом доме. Пустом. Господи, когда он стал таким пустым?
Иду на кухню. Не включаю свет — лунный свет из окна даёт достаточно, чтобы видеть очертания мебели. Открываю холодильник. Яркий свет бьёт по глазам, но я не отворачиваюсь. Пусть больно. Я заслужила эту боль. Достаю бутылку белого вина — ту самую, которую мы с Родионом купили на праздник. Когда всё ещё казалось нормальным. Когда я ещё не знала, что наш брак — это ложь, растянутая на десять лет.
Наливаю полный бокал. Рука дрожит, вино расплёскивается на столешницу. Наплевать. Делаю большой глоток. Кислое, холодное, обжигает горло. Ещё глоток. Ещё.
«Ты пьёшь, чтобы забыться», — говорит внутренний голос. — «Чтобы не думать о том, что ты наделала».
Да. Именно поэтому. Потому что мысли не отпускают. Они роятся в голове, как осы в потревоженном гнезде, жалят, жалят и жалят.
Сажусь за стол. Ставлю бокал перед собой. Смотрю на него, как на спасательный круг. Смешно. Вино не спасёт. Ничто не спасёт от осознания собственной мерзости.
«Ты разрушила нашу любовь», — эхом отдаются слова Родиона.
Я разрушила. Я. Жанна Олеговна Градова, урождённая Ветрова, успешный архитектор, мать двоих детей, преданная жена... Стоп. Какая к чёрту преданная? Какая жена? Я — предательница. Я предала его ещё одиннадцать лет назад, когда сидела за чашкой кофе с Татьяной и болтала о работе.
Помню тот день. Октябрь. Мы сидели на работе. Татьяна жаловалась на своего парня-журналиста, что у него никак не идёт карьера, что ему нужна хорошая сенсация или его уволят. И я... Господи, я просто хотела выговориться. Рассказать кому-то о том, что узнала случайно, разбирая документы по проекту для компании Ледяева.
Как потом выяснилось, это были финансовые махинации, уклонение от налогов, подкуп чиновников. Я не должна была это видеть, но увидела. И вместо того, чтобы промолчать, я проболталась Татьяне.
«Просто так, между делом», — оправдываюсь я сейчас перед пустой кухней. — «Обычная болтовня коллег».
Ложь. Я знала, что делаю. В глубине души я прекрасно знала, что Татьяна расскажет своему парню. Что он напишет статью. Что семья Оксаны рухнет. И что Родион... что Родион уйдёт от неё.
Подсознательно я хотела этого. Хотела, чтобы он был свободен. Хотела, чтобы у меня появился шанс.
И я получила свой шанс. Родион разорвал с Оксаной. Я утешала его, была рядом, поддерживала. Через год мы поженились. Я была так счастлива. Я думала, что победила.
«Ты думала, что выиграла», — шепчет внутренний голос. — «А на самом деле просто вырыла себе яму. И теперь падаешь в неё».
Допиваю бокал залпом. Наливаю ещё. Голова уже немного кружится, но этого мало. Мне нужно больше. Мне нужно забыться, отключиться, перестать чувствовать эту чудовищную вину, которая разъедает изнутри.
Встаю. Хожу по кухне из угла в угол. Пять шагов туда, пять шагов обратно. Как тигр в клетке. Только клетка — это я сама. Я заперла себя в ней одиннадцать лет назад, когда сделала тот выбор.
Родион знал. Всё это время он знал. Вытряс из журналиста информацию — кто дал ему компромат. Узнал, что это Татьяна. А потом докопался до меня. И он женился на мне назло обстоятельствам. А потом решил отомстить. Чтобы дать мне почувствовать себя счастливой, а потом разрушить всё одним ударом.
Десять лет мести. Десять лет он притворялся. Целовал меня по утрам. Растил детей. Занимался со мной любовью. И всё это время внутри него жила ненависть.
— Как я могла не заметить? — бормочу я, хватаясь за голову. — Как?!
Пальцы вцепляются в волосы, дёргают так сильно, что больно. Хочется вырвать их, разодрать кожу, выцарапать из себя эту правду, которая жжёт изнутри, как кислота.
Но я знаю ответ.
Я не заметила, потому что любила. Потому что не хотела видеть. Потому что мне было удобно. Потому что он давал мне то, что я хотела — стабильность, семью, дом, статус. А любовь? Любовь я придумала сама. Нарисовала в своей голове красивую картинку и поверила в неё.
Какая же я дура.
Какая жалкая, слепая, самовлюблённая дура.
Я встаю, пошатываясь, хватаюсь за спинку стула. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти — к окну, потому что сидеть больше невыносимо. Нужно двигаться, иначе я сойду с ума прямо здесь, на этой чёртовой кухне, где всё пропахло его словами.
За окном темнота. Ни звёзд, ни луны — ничего. Только моё отражение в стекле, бледное, с размазанной тушью, с красными, опухшими глазами. Я смотрю на себя и не узнаю.
Кто эта женщина?
Жанна Градова. Успешный архитектор. Заботливая мать. Любящая жена.
Нет.
Жанна Градова. Разрушительница чужих жизней. Эгоистка. Инструмент чужой мести.
Я ударяю кулаком по подоконнику. Боль стреляет по костяшкам, но мне плевать. Хочется разбить это окно, разбить всё вокруг, кричать, пока не сорвётся голос, пока не лопнут лёгкие.
Но я не кричу.
Господи, дети.
Он сказал, что любит их. Но как он может любить, если использовал их как часть своего плана? Как он мог растить их, зная, что однажды разрушит их семью?
— Ты урод, — шепчу я в темноту. — Чёртов долбаный урод.
Но ведь и я... Я тоже виновата. Если бы не я, если бы я не поделилась той информацией, ничего бы этого не случилось. Родион был бы с Оксаной. Они были бы счастливы. А я... Я бы осталась одна. И это было бы справедливо.
Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к батарее под окном. Колени подтягиваю к груди, обхватываю руками. Качаюсь взад-вперёд, как ребёнок, пытающийся успокоиться.
Всё разваливается.
Всё, что я строила, во что верила, за что цеплялась — рушится, как карточный домик.
Я вспоминаю Ярослава — как он недавно смотрел на меня своими серьёзными карими глазами, такими похожими на отцовские, и спрашивал: «Мама, ты плакала?» Я соврала. Сказала, что просто устала. Он кивнул, но не поверил. Он всегда чувствует ложь. Как и его отец.
А Дарьяна... Моя малышка, которая потом вечером забралась ко мне на колени и прошептала: «Мамочка, а почему папы нет, и он больше не целует меня на ночь?»
Я не знала, что ответить. Погладила её по голове, прижала к себе и промолчала.
Теперь я знаю ответ.
Потому что папа никогда не любил маму.
Потому что для папы мама — просто средство мести.
— Мать твою, — шепчу я сквозь слёзы. — Мать твою за ногу.
Слова не помогают. Ничего не помогает.
Я встаю, шатаясь, иду к столу. На нём стоит вчерашняя бутылка вина — остатки от вчерашнего ужина. Я хватаю её, откручиваю пробку, делаю глоток прямо из горлышка. Вино обжигает горло, кислое, терпкое, но мне плевать. Ещё глоток. И ещё.
Может, если напьюсь, эта боль притупится. Может, я смогу заснуть и проснуться с мыслью, что всё это был лишь какой-то кошмар.
Но я знаю: это не кошмар.
Это реальность.
Моя реальность.
Я снова сажусь за стол, ставлю бутылку перед собой. Смотрю на неё, как на спасательный круг. Смешно. Раньше я презирала женщин, которые топили горе в алкоголе. А теперь сама стала одной из них.
«Ты отняла у меня любовь. Теперь я отниму у тебя всё».
Его слова эхом звучат в моей голове.
Всё.
Он заберёт детей. Их смех, их вопросы по вечерам, их маленькие руки, которые тянутся ко мне, когда им страшно.
Дом — тот самый, где я мечтала состариться рядом с ним, где каждая стена хранит воспоминания о нашей лживой, но такой кажущейся счастливой жизни.
Деньги — те, что я зарабатывала, строя карьеру, пока он тихо планировал свою месть.
Репутацию — потому что когда правда выплывет, то все узнают, какая я на самом деле. Не просто жена, а разрушительница. Не просто мать, а женщина, которая ради любви предала всё, во что верила.
Он разрушит меня так же, как я разрушила его. Но он не знает одного — я уже разрушена. С того самого момента, когда поняла, что моя любовь была построена на песке чужого горя. Когда осознала, что моё счастье стоило кому-то другой жизни.
И знаете что? Он прав. Он чертовски, адски прав. Я заслужила это. Каждую секунду этой боли, каждый удар судьбы, каждое унижение.
Но почему-то знание этого не делает боль слабее. Оно только усиливает её — потому что теперь я знаю: я не просто потеряла мужа. Я потеряла себя. Ту Жанну, которая верила в любовь, в справедливость, в то, что добро всегда побеждает. И теперь мне предстоит жить с тем, что осталось — с тем, что всё разрушено, к чему я прикасалась. Я это заслужила.
А что стало с Оксаной? С её отцом? С Родионом?
Мне было всё равно.
Тогда.
Теперь я плачу за это.
И расплата будет страшной.
Я кладу голову на стол, зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать. Внутри всё горит, всё рвётся на части, всё кричит от боли и отчаяния.
Я не жертва.
Я виновна.
Виновна в том, что разрушила чужую жизнь.
Виновна в том, что не замечала правды все эти годы.
Виновна в том, что поверила в иллюзию любви.
Виновна в том, что родила детей от человека, который меня ненавидит.
Слёзы текут по щекам и капают на стол. Я всхлипываю, задыхаюсь, пытаюсь взять себя в руки, но не могу. Не могу, чёрт возьми.
Хотя я одна.
Совсем одна.
Теперь в этом доме я чувствую себя брошенной, отрезанной от всего мира, запертой в клетке собственной вины.
Я поднимаю голову, смотрю на часы. Половина первого ночи. Родион, наверное, уже спит в съёмной квартире. Или не спит. Может, лежит и смакует свою победу. Может, пишет Оксане, рассказывает, как всё прошло, как он, наконец, сказал мне правду.
А она... Она, наверное, рада.
Рада, что её бывший любимый отомстил той, кто разрушила их счастье.
И знаете что самое страшное?
Я не могу их винить.
Я не могу злиться на них.
Потому что они правы.
Я заслужила это.
Каждое слово, каждый взгляд, каждую каплю этой боли.
Я встаю, иду к раковине, плескаю холодной водой в лицо. Смотрю на своё отражение в металлической поверхности смесителя — искажённое, уродливое, жалкое.
— Что теперь? — шепчу я своему отражению. — Что мне делать?
Отражение молчит.
Я не знаю.
Не знаю, как жить дальше, зная, что всё, во что я верила, было ложью.
Не знаю, как смотреть в глаза детям, зная, что их семья разваливается из-за меня.
Не знаю, как бороться с Родионом, когда он прав, а я виновата.
Я возвращаюсь к столу, опускаюсь на стул. Беру телефон, смотрю на экран. Несколько пропущенных от Екатерины. Она, наверное, волнуется. Хочет узнать, как я.
Но я не могу ей ответить.
Не могу сказать: «Катя, я разрушила чужую жизнь, и теперь мой муж мстит мне. И знаешь что? Он прав».
Она не поймёт.
Никто не поймёт.
Я кладу телефон обратно на стол, закрываю глаза.
Всё, что я считала своим — муж, дети, дом — было построено на лжи. На мести.
Он никогда меня не любил.
Никогда.
И теперь расплата неизбежна.
Я открываю глаза, смотрю в темноту за окном.
Завтра начнётся новая жизнь.
Жизнь, где я больше не жена.
Где я, возможно, больше не мать.
Где я — виновная.
И мне придётся нести этот крест до конца.
Я допиваю вино, поднимаюсь, выбрасываю бутылку, гашу свет на кухне. Иду по коридору к лестнице. Ступеньки скрипят под ногами. Я поднимаюсь наверх, останавливаюсь у двери детской. Приоткрываю дверь в детскую тихонько, заглядываю внутрь.
Пусто.
Ни Ярослава, обнимающего подушку, ни Дарьяны, свернувшейся калачиком под одеялом. Только тишина, только пустые кроватки, аккуратно застеленные, как будто дети просто исчезли, растворились в воздухе. Их нет. Родион забрал их утром в пятницу к своим родителям на выходные, а я даже не заметила, как прошли эти два дня без их смеха, без их шагов по дому, без их голосов, которые обычно наполняли каждый уголок жизни.
Они такие маленькие. Такие беззащитные. И я не смогла защитить их даже от собственного эгоизма. Не смогла уберечь от той бури, которую сама разбудила одиннадцать лет назад.
Я разрушила не только чужую жизнь — я разрушила их детство. Их уверенность в том, что мама и папа всегда будут вместе, что дом — это место, где их любят больше всего на свете.
А теперь они просыпаются в чужом доме, задаются вопросами, на которые им никто не отвечает, и не понимают, почему их мир внезапно треснул пополам.
— Простите, — шепчу я в пустую комнату, и голос дрожит, потому что я знаю: они никогда не услышат этих слов. Никогда не поймут, как я сожалею о том, что когда-то решила, будто моё счастье важнее всего на свете.
Закрываю дверь, прижимаюсь лбом к холодному дереву. Их здесь нет. Я остаюсь одна — с тишиной, с виной, с осознанием, что мои ошибки теперь их боль.
Иду в спальню. Ложусь на кровать, не раздеваясь, и смотрю в потолок, где тени от фонарей рисуют причудливые узоры. Может, они тоже смотрят сейчас в потолок где-то там, у бабушки с дедушкой, и думают обо мне? Или уже забывают, каково это — засыпать с маминой заботой?
Завтра я проснусь.
И всё начнётся заново.
Боль.
Вина.
Расплата.
Но сейчас... Сейчас я просто закрою глаза и позволю темноте поглотить меня.
Хотя бы на несколько часов.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Темнота не помогает. Я лежу на кровати, не раздеваясь, и смотрю в потолок, где тени от фонарей рисуют причудливые узоры. Те же самые узоры, что и вчера. И позавчера. Но теперь они кажутся зловещими, как паутина, готовая затянуть меня в бездну.
Дети у родителей Родиона. На выходных. Как будто это нормально. Как будто их отец не разрушил только что их семью. Ярослав оборачивался на пороге, когда Родион забирал их в пятницу, кусал губу — точь-в-точь как его отец, когда нервничает. Дарьяна всхлипывала, прижимая к груди своего плюшевого мишку. А я стояла и не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела, как они уезжают.
«Мама сейчас не в состоянии», — сказал им тогда Родион.
И он был прав. Я действительно не в состоянии. Не в состоянии дышать нормально, думать связно, существовать без этой тяжести в груди, которая давит, давит, давит до тех пор, пока не захочется кричать.
Переворачиваюсь на бок. Подушка мокрая от слёз. Когда я успела расплакаться? Не помню. Время размылось, превратилось в вязкую массу, где один час неотличим от другого.
Может, они тоже смотрят сейчас в потолок где-то там, у бабушки с дедушкой, и думают обо мне? Или уже забывают, каково это — засыпать с маминой заботой? Ярослав такой взрослый, он понимает больше, чем я хотела бы. А Дарьяна... Боже, моя маленькая Дарьяна с её серо-зелёными глазами, такими же, как у меня.
Сажусь на кровати. Голова кружится — то ли от слёз, то ли от того, что я ничего не ела весь день. Или это уже вчера было? Суббота. Сейчас ночь с субботы на воскресенье. Дети вернутся в понедельник. Ещё целый день без них. Целая вечность.
Встаю. Ноги ватные, но я заставляю себя идти. Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся эхом в пустом доме. Пустом. Господи, когда он стал таким пустым?
Иду на кухню. Не включаю свет — лунный свет из окна даёт достаточно, чтобы видеть очертания мебели. Открываю холодильник. Яркий свет бьёт по глазам, но я не отворачиваюсь. Пусть больно. Я заслужила эту боль. Достаю бутылку белого вина — ту самую, которую мы с Родионом купили на праздник. Когда всё ещё казалось нормальным. Когда я ещё не знала, что наш брак — это ложь, растянутая на десять лет.
Наливаю полный бокал. Рука дрожит, вино расплёскивается на столешницу. Наплевать. Делаю большой глоток. Кислое, холодное, обжигает горло. Ещё глоток. Ещё.
«Ты пьёшь, чтобы забыться», — говорит внутренний голос. — «Чтобы не думать о том, что ты наделала».
Да. Именно поэтому. Потому что мысли не отпускают. Они роятся в голове, как осы в потревоженном гнезде, жалят, жалят и жалят.
Сажусь за стол. Ставлю бокал перед собой. Смотрю на него, как на спасательный круг. Смешно. Вино не спасёт. Ничто не спасёт от осознания собственной мерзости.
«Ты разрушила нашу любовь», — эхом отдаются слова Родиона.
Я разрушила. Я. Жанна Олеговна Градова, урождённая Ветрова, успешный архитектор, мать двоих детей, преданная жена... Стоп. Какая к чёрту преданная? Какая жена? Я — предательница. Я предала его ещё одиннадцать лет назад, когда сидела за чашкой кофе с Татьяной и болтала о работе.
Помню тот день. Октябрь. Мы сидели на работе. Татьяна жаловалась на своего парня-журналиста, что у него никак не идёт карьера, что ему нужна хорошая сенсация или его уволят. И я... Господи, я просто хотела выговориться. Рассказать кому-то о том, что узнала случайно, разбирая документы по проекту для компании Ледяева.
Как потом выяснилось, это были финансовые махинации, уклонение от налогов, подкуп чиновников. Я не должна была это видеть, но увидела. И вместо того, чтобы промолчать, я проболталась Татьяне.
«Просто так, между делом», — оправдываюсь я сейчас перед пустой кухней. — «Обычная болтовня коллег».
Ложь. Я знала, что делаю. В глубине души я прекрасно знала, что Татьяна расскажет своему парню. Что он напишет статью. Что семья Оксаны рухнет. И что Родион... что Родион уйдёт от неё.
Подсознательно я хотела этого. Хотела, чтобы он был свободен. Хотела, чтобы у меня появился шанс.
И я получила свой шанс. Родион разорвал с Оксаной. Я утешала его, была рядом, поддерживала. Через год мы поженились. Я была так счастлива. Я думала, что победила.
«Ты думала, что выиграла», — шепчет внутренний голос. — «А на самом деле просто вырыла себе яму. И теперь падаешь в неё».
Допиваю бокал залпом. Наливаю ещё. Голова уже немного кружится, но этого мало. Мне нужно больше. Мне нужно забыться, отключиться, перестать чувствовать эту чудовищную вину, которая разъедает изнутри.
Встаю. Хожу по кухне из угла в угол. Пять шагов туда, пять шагов обратно. Как тигр в клетке. Только клетка — это я сама. Я заперла себя в ней одиннадцать лет назад, когда сделала тот выбор.
Родион знал. Всё это время он знал. Вытряс из журналиста информацию — кто дал ему компромат. Узнал, что это Татьяна. А потом докопался до меня. И он женился на мне назло обстоятельствам. А потом решил отомстить. Чтобы дать мне почувствовать себя счастливой, а потом разрушить всё одним ударом.
Десять лет мести. Десять лет он притворялся. Целовал меня по утрам. Растил детей. Занимался со мной любовью. И всё это время внутри него жила ненависть.
