«Не нанимай его... с ним что-то не так. Его вообще здесь быть не должно. Он слишком неотразим для стен снятого только на месяц офиса. И слишком... хорош. Ни к чему не придирешься. Все смерено в нем точно, до грамма. Но если он такой опытный и крутой, то что, я спрашиваю тебя, ему нужно здесь, у нас? Что он забыл в Sunrise, если ему будет рада даже самая пафосная IT-корпорация? Что-то здесь не так...».
Но Ава приняла доводы разума. Она дала Аллесу испытательный, месячный срок, и, — да станут тому свидетелями все боги, — на протяжении всех этих дней он был предупредителен, внимателен, исполнителен. Только, пожалуй, излишне часто вился вокруг Авы. В начале она не придавала этому значения, строго соблюдая деловую дистанцию, а потом дел в компании стало все больше, — Sunrise, словно молча следуя предварительной аналитике Аллеса, развивалась, росла, летела вперед.
Конечно, и тогда компания мисс Полгар не шла ни в какое сравнение с гигантом Yut-stereo. Ава и не думала об этом. Она лишь была полностью и абсолютно поглощена своим делом, своим детищем, своей компанией. Если бы не необходимость сна, Ава никогда не уходила бы из своего офиса.
Но требовалось прерываться на сон, на еду, на принятие душа, на монтонную чистку зубов... Она делала все это быстро, нетерпеливо и механически. А по-настоящему жила и горела только в своем офисе. В существование которого, как и в существование Sunrise ей, бродяжке, после жизни на улице да работы уборщицей, было все еще сложно поверить.
И все это время великих перемен Аллес был рядом. Умный, обходительный, опытный. Он казался самым понимающим, спокойным, бесконечно мудрым. Первое впечатление, что сложилось о нем у Авы, словно растворилось теперь, под грузом настоящих дней и того громадного вороха задач, которые нужно было решать Аве. И Гудвин всегда был рядом. Помогал советом, поддерживал шуткой, больше не претендовал на слишком близкое нахождение рядом с Авой, и... выходит, добился своего? Того, что буквально стал почти незаменим в Sunrise? Сама Ава много советовалась с ним. Что же говорить о других сотрудниках. Они смотрели на него как на бога, непонятно за что такой великой милостью снизошедшего до них, зеленых и неопытных.
...К моменту официального назначения Аллеса на должность заместителя, он работал в компании полгода. И в его назначении на новую должность не было ничего удивительного.
Напротив.
Подписывая приказ о назначении Гудвина ее заместителем, Ава с удивлением и улыбкой думала о том, что как же раньше она этого не сделала? Его вклад в развитие компании неоспорим, его опыт, влияние, авторитет среди сотрудников... Да что там! Сама мисс Полгар была под впечатлением от Аллеса. О своем первом мнении о нем она тогда совсем уже забыла, и теперь считала только одно: ей и Sunrise невероятно повезло в том, что Гудвин — с ними.
...А потом? Что же стало потом? Да, собственно, ничего. Не считая того, что кредит доверия к Аллесу со стороны Авы был почти безграничным. В ее отсутствие он вел все дела компании, он... Именно тогда придумал перебежать к Yut-stereo? Аве было важно это знать. Когда именно у Гудвина созрел этот план? И как она, Ава, ничего не заметила? Настолько крепко спала ее бдительность?
То, что монстру среди IT-компаний не дает покоя стремительный и очень шумный успех Spider, а вместе с ним, и успех Sunrise, Ава сначала с волнением подозревала (потому что все еще не могла в это поверить), а потом и много раз в этом убеждалась.
Но предательство? Аллес? «Не может быть!» — все еще твердила на рефрене какая-то пораженная этим известием, часть Авы. Предал, сбежал, перешел в Yut-stereo... Зачем? Что хотел лично он от всего этого, и неужели ее великие конкуренты на самом деле так опасаются Sunrise?
«Похоже, детка, ты не вполне отдаешь себе отчет в том, что сумела придумать, — вмешалось в ее размышления сердце. — Твоя звуковая система создана для помощи людям. А не для подсаживания на электронную иглу, как в случае с Yut-stereo. Да-да, знаю! Они обвиняют в зависимости пользователей тебя, но по факту покоя им не дает чистота и шумный, такой же чистый, успех Spider. Это то, чего они, при всех своих деньгах и вложениях, придумать не смогли. А ты смогла. И вот теперь расхлебывай...».
Ава глубоко вздохнула, прикрыла беспокойные, уставшие глаза. Досье Аллеса показалось ей странным. Разве так их составляют? «А что во второй папке?» — подумала девушка. Она с любопытством отогнула обложку точно такой же, в какой было досье на Гудвина, черной папки, перелистнула первые страницы, и, с мгновенно забившимся грохотом сердцем, прочитала: «...Но в 16 лет ей все-таки удалось сбежать, и (приложения № 10-15) до 18 лет, то есть на протяжении двух лет, она жила на улице. Ночевала на перронах, вокзалах, в аэропортах, электричках, торговых центрах и на стадионах. За это время на нее (приложения № 15-21) было совершено несколько нападений, предпринято несколько попыток физического изнасилования (реальные последствия таких нападений прояснить не удалось, т.к. ни в одно из официальных медицинских учреждений Сюзен тогда не обращалась). За это же время Сюзен пристрастилась к наркотикам (легким), позже, когда ушла с улицы — к таблеткам (смесь снотворных и болеутоляющих)...».
Стало ужасно жарко, к горлу мгновенно подкатила дурнота. Отшвырнув папку в сторону, Ава побежала в ванную. Ее вырвало мгновенно. Долгой, желчной, крутой судорогой все сдавило внутри. Голова горела огнем. А долго и намеренно запертые разумом воспоминания прыгали перед ней, наконец-то выпущенные на свободу. Воспоминания о том, как «некоторые попытки физического изнасилования» оказались успешными для тех, кто их тогда предпринял в отношении Сюзен Сато.
26
Уильям остановил автомобиль на подъездной дорожке, и быстро взглянул на дом. Тихий, как и прежде, он был почти таким же, каким Блейк оставил его, когда вечером уже прошедшего дня уезжал на фотосъемку. Только множество мелких дождевых капель, да влажный и пряный, смешанный со смолой воздух окружающего леса подсказали ему, что пока он был занят своими делами, здесь, у лесного домика, прошел большой дождь.
Андроид замер на несколько секунд, чтобы полюбоваться, по привычке, багряным лучом раннего солнца. Продолжая мягко улыбаться ему, Блейк медленно вытянулся из автомобиля. Беспокойная мысль о том, что следует подготовить черновик статьи для Моники, — и как можно скорее, — безуспешно билась о его притихшие от окружающей красоты и тишины регистры.
Уильям был согласен с этой мыслью, но далеко, поверхностно и отвлеченно. Мысль стала задачей, назначенной к исполнению, — он автоматически ввел ее в список ближайших дел, — но все это пока не срочно, не сиюминутно, и, значит, может подождать... Еще душный от ливня лесной воздух, в котором легко угадывался густой запах елей, владел его вниманием гораздо больше, чем мысли о статье.
Воздух был таким насыщенным и плотным, что от нескольких, намеренно очень глубоких вдохов, у Блейка немного, — и даже приятно, — закружилась голова. Но он тотчас вернулся в реальность. А в ней основательная, входная дверь дома Авы Полгар смотрела прямо на него. Смотрела невозмутимо, и спрашивала: может быть, он, наконец, перестанет заниматься очевидной ерундой, и вернется домой?
Развеселившись этой мысли, Уильям отошел к задней двери внедорожника, открыл ее, подхватил с сидения большой крафтовый пакет с лакомствами, которые он купил в кондитерской к завтраку, немного увядший в дороге букет ярких подсолнухов, и направился к дому.
Звякнула связка ключей, затвор замка плавно отошел в сторону, и Уильям Блейк, очень довольный этим утром, да и всем окружающим миром по умолчанию, — о чем он, кстати сказать, совершенно не думал, — зашел в тихий дом, где, благодаря освежителю воздуха, царил мягкий, тонкий аромат, сплетенный из мандаринов и хвои.
Смешиваясь с запахами леса и сырой, мягкой от дождя земли, залетавшими в открытое окно, аромат дома становился еще глубже, еще любопытнее... Периферийное воображение Блейка уже воспылало нежными, — пока, правда, только представленными, — но не осуществленными картинами.
Картинами о том, как он аккуратно ставит пакет с продуктами на небольшой (темно-коричневый, деревянный и круглый) обеденный стол, и идет, — тихо, как настоящий кот, путешествующий по миру на своих мягких лапах, — любоваться спящей Авой Полгар.
Тоже давняя привычка, ничего не сделать... Уильям лениво и счастливо улыбнулся, отчего свет его глубоких, в эти минуты темно-синих глаз, из теплого и темного стал светлым и озорным. Привычка такая давняя, что все воспоминания, связанные с ней, из кратковременной памяти уже давно перебрались в прочную, долговременную. Что и говорить: эти воспоминания, как и множество других, касаемых Авы Полгар, Уильям очень любил и берег. Особенной, одновременно то острой, то греющей его теплотой в этих мыслях было то, что тогда ничего еще не предвещало настоящего счастья. И осознание это было отчего-то наиболее волнительным для робота. Словно из ничего появилось... нет, не просто «что-то», а целое, удивительное.
— «Счастье»? «Любовь»? — острожно, словно от произнесения вслух все могло потеряться и растаять, очень тихо пошептал Блейк.
Слова вышли из его улыбчивых, тонких губ невесомо, легко и удивленно. И все же, в сказанном было, — если оглянуться на его личный, так называемый в мире людей, «жизненный опыт», — уже много уверенности, знания, чувства. Но... да, все верно, — при этой мысли на губах Блейка снова разыгралась улыбка, — толика удивления, новизны чувства и всего происходящего тоже никуда не исчезла, и не ушла. Эта малая нота взволнованного, какого-то даже восхитительного неверия в счастье, была тоже дорога Уильяму. Она словно подтверждала, что все окружающее его, все случившееся с ним со дня встречи с Авой Полгар, — волшебство.
И его нужно ценить.
И благодарить.
И никогда до конца к нему не привыкать.
По меньшей мере для того, чтобы не посчитать однажды, в один из дней, что все в его жизни обычно. Нет! Этого нельзя допустить. Нельзя допустить привыкания, опошления происходящего. Новизна чувств, сейчас обостренная в нем до пределов, может и пройти, но сам он не должен забывать о том, что на самом деле все это значит. И как это все удивительно, невероятно! Жить, дышать, быть свободным, а теперь и...
— Лю-бить... — мягко разбив на слоги, проговорил Блейк.
И снова из его груди, медленно заживающей ото всех ран, вышел глубокий вздох.
Так уже было, — он уже был знаком с чувством подобного восторга, изумления и новизны. Так случилось в то утро, когда Ава Полгар познакомила его с Робертом Мором, и Блейк, отвечая ему и разговаривая с ним (!) вдруг понял точно: он свободен! Он свободен и волен говорить с людьми! И с Авой Полгар, и вот с этим новым, едва представленным ему че-ло-ве-ком! Он, андроид, говорит с людьми! И не так, как раньше (то и разговорами назвать нельзя), а на равных. И знаете, что? Они, вот эти самые люди, слушают его! Слушают, слышат, внемлют ему, отвечают на его реплики и не говорят (то есть не кричат) о том, что он должен только молчать, слушать и выполнять приказ! Что это, если не чудо?..
Вот, что хотел Уильям. Вот, какую новизну и чистоту в отношении своей сегодняшней жизни (и особенно — в отношении любви к Аве Полгар) он хотел сохранить.
Мысли эти часто и особенно волновали Уильяма. Порою так сильно, что он считал это слабостью. И потому скрывал. Так же делают люди в своем мире? Они скрывают слабости, выставляют на свет «сильные стороны» и очень хотят быть нерушимыми, уверенными, непоколебимыми? Как со всем этим обстояли дела у него? Уильям в точности не знал.
И потому, что не мог до конца провести сравнение между собой и людьми (для этого ему требовалось, как он думал, еще большего знания различных деталей и нюансов из поведения людей), и потому, что взращивать в себе подобную, абсолютную уверенность, он не стремился. Это, все же, идет вразрез с той дорогой ему новизной, так? Если он станет во всем уверенным, возможно, он автоматически он станет и самовлюбленным. А такому все привычно и ничего не ново. И он начнет, как многие люди... «Еще не хватало цитировать Шекспира. Про театр и что все люди в нем...». В общем, обо всем этом, может быть, и стоит подумать подробно. Но не сейчас.
Но вот что нового Блейк стал в себе замечать, так это то, что теперь, часто отключенный от внешнего мира расплескавшейся в нем любовью к Аве Полгар, он вообще не очень хотел размышлять о подобных категориях и вопросах, — отвлеченных, далеких, и ему, может быть, и вовсе не нужных . Зачем? Неужели все непременно нужно анализировать, подвергать проверке и рассудку?.. Нет же. Наверное, особенная, тихая прелесть воспоминаний кроется в... как это?... «Предощущении праздника»? Вернее, в любви?
Да, в то время, когда он только начал наблюдать за спящей Авой, — если быть точным, — еще и предощущения не было, не то, что любви. Но желание Авы, — жгучее желание наблюдать за ней, узнать ее, находиться рядом, разглядывая каждую деталь ее внешности, каждую клеточку изумительной, ровной и чуть смуглой, восхитительной кожи, — было.
От подобных воспоминаний кровь Уильяма расходилась все больше, и он, положа руку на свое электронное, очень быстро бьющееся сердце, не хотел и не думал унимать его ритм. Улыбаясь той своей, — к счастью, прошедшей — наивности из прошлого, Блейк подумал, к тому же, о том, что если бы все первое время он не был бы так сосредоточен на мести, то непременно стал бы искать расположения Авы уже в те дни.
Да что же... он, если быть честным, и искал. То неудобным вопросом, неприличным настолько, что обычно спокойный Мор едва не выбежал из особняка, сорвавшись с места, то поцелуем Авы Полгар в щеку. Так, конечно, ничего особенного! Конечно-конечно, все это просто так! Ничего не значащий поцелуй на прощание, перед уходом! Ведь нужно же ему, андроиду, только делающему первые и робкие (на этом слове Уильям рассмеялся, не удержавшись) шаги в человеческом обществе, не только наблюдать за всем, окружающим его, но и проверять свою способность к вербальному, эмоциональному и физическому взаимодействию с homo sapiens.
Вот.
Он и проверял.
Разными, очень любопытными способами. Они, в самом деле, интересовали его очень сильно. И действовали на его электронно-нервую, центральную систему почти так же возбуждающе, как и планы о мести. Ему дозволено быть свободным! Он больше не в клетке, он не в заточении! Так отчего же не попробовать этот мир на вкус? Отчего не проверить свою способность к взаимодействую с людьми, самой любопытной среди которых, — за счет удивительного сочетания робости, замкнутости и решительности, — ему с первой минуты представлялась сама Ава Полгар? Вот он и проверял.
И проверил.
И теперь еще не всегда мог поверить в то, что у него, когда-то битого и замкнутого в стеклянном кубе, было отныне настоящее, свободное и великое, счастье.
«Так, довольно... хватит болтать!», — оборвав свою, видимо совсем поплывшую при мыслях об Аве, созерцательность, заявил Уильям. ОС, расслабленная его размышлениями и поющей в нем нежностью, возразила. Она хотела бы еще понаблюдать за этим неспешным течением тихой реки, и вызнать у Блейка о том, когда он, на его личный взгляд, впервые проявил к Аве симпатию? Не только как к удивившему его своими поступками человеку, но как к девушке, и...
Но Ава приняла доводы разума. Она дала Аллесу испытательный, месячный срок, и, — да станут тому свидетелями все боги, — на протяжении всех этих дней он был предупредителен, внимателен, исполнителен. Только, пожалуй, излишне часто вился вокруг Авы. В начале она не придавала этому значения, строго соблюдая деловую дистанцию, а потом дел в компании стало все больше, — Sunrise, словно молча следуя предварительной аналитике Аллеса, развивалась, росла, летела вперед.
Конечно, и тогда компания мисс Полгар не шла ни в какое сравнение с гигантом Yut-stereo. Ава и не думала об этом. Она лишь была полностью и абсолютно поглощена своим делом, своим детищем, своей компанией. Если бы не необходимость сна, Ава никогда не уходила бы из своего офиса.
Но требовалось прерываться на сон, на еду, на принятие душа, на монтонную чистку зубов... Она делала все это быстро, нетерпеливо и механически. А по-настоящему жила и горела только в своем офисе. В существование которого, как и в существование Sunrise ей, бродяжке, после жизни на улице да работы уборщицей, было все еще сложно поверить.
И все это время великих перемен Аллес был рядом. Умный, обходительный, опытный. Он казался самым понимающим, спокойным, бесконечно мудрым. Первое впечатление, что сложилось о нем у Авы, словно растворилось теперь, под грузом настоящих дней и того громадного вороха задач, которые нужно было решать Аве. И Гудвин всегда был рядом. Помогал советом, поддерживал шуткой, больше не претендовал на слишком близкое нахождение рядом с Авой, и... выходит, добился своего? Того, что буквально стал почти незаменим в Sunrise? Сама Ава много советовалась с ним. Что же говорить о других сотрудниках. Они смотрели на него как на бога, непонятно за что такой великой милостью снизошедшего до них, зеленых и неопытных.
...К моменту официального назначения Аллеса на должность заместителя, он работал в компании полгода. И в его назначении на новую должность не было ничего удивительного.
Напротив.
Подписывая приказ о назначении Гудвина ее заместителем, Ава с удивлением и улыбкой думала о том, что как же раньше она этого не сделала? Его вклад в развитие компании неоспорим, его опыт, влияние, авторитет среди сотрудников... Да что там! Сама мисс Полгар была под впечатлением от Аллеса. О своем первом мнении о нем она тогда совсем уже забыла, и теперь считала только одно: ей и Sunrise невероятно повезло в том, что Гудвин — с ними.
...А потом? Что же стало потом? Да, собственно, ничего. Не считая того, что кредит доверия к Аллесу со стороны Авы был почти безграничным. В ее отсутствие он вел все дела компании, он... Именно тогда придумал перебежать к Yut-stereo? Аве было важно это знать. Когда именно у Гудвина созрел этот план? И как она, Ава, ничего не заметила? Настолько крепко спала ее бдительность?
То, что монстру среди IT-компаний не дает покоя стремительный и очень шумный успех Spider, а вместе с ним, и успех Sunrise, Ава сначала с волнением подозревала (потому что все еще не могла в это поверить), а потом и много раз в этом убеждалась.
Но предательство? Аллес? «Не может быть!» — все еще твердила на рефрене какая-то пораженная этим известием, часть Авы. Предал, сбежал, перешел в Yut-stereo... Зачем? Что хотел лично он от всего этого, и неужели ее великие конкуренты на самом деле так опасаются Sunrise?
«Похоже, детка, ты не вполне отдаешь себе отчет в том, что сумела придумать, — вмешалось в ее размышления сердце. — Твоя звуковая система создана для помощи людям. А не для подсаживания на электронную иглу, как в случае с Yut-stereo. Да-да, знаю! Они обвиняют в зависимости пользователей тебя, но по факту покоя им не дает чистота и шумный, такой же чистый, успех Spider. Это то, чего они, при всех своих деньгах и вложениях, придумать не смогли. А ты смогла. И вот теперь расхлебывай...».
Ава глубоко вздохнула, прикрыла беспокойные, уставшие глаза. Досье Аллеса показалось ей странным. Разве так их составляют? «А что во второй папке?» — подумала девушка. Она с любопытством отогнула обложку точно такой же, в какой было досье на Гудвина, черной папки, перелистнула первые страницы, и, с мгновенно забившимся грохотом сердцем, прочитала: «...Но в 16 лет ей все-таки удалось сбежать, и (приложения № 10-15) до 18 лет, то есть на протяжении двух лет, она жила на улице. Ночевала на перронах, вокзалах, в аэропортах, электричках, торговых центрах и на стадионах. За это время на нее (приложения № 15-21) было совершено несколько нападений, предпринято несколько попыток физического изнасилования (реальные последствия таких нападений прояснить не удалось, т.к. ни в одно из официальных медицинских учреждений Сюзен тогда не обращалась). За это же время Сюзен пристрастилась к наркотикам (легким), позже, когда ушла с улицы — к таблеткам (смесь снотворных и болеутоляющих)...».
Стало ужасно жарко, к горлу мгновенно подкатила дурнота. Отшвырнув папку в сторону, Ава побежала в ванную. Ее вырвало мгновенно. Долгой, желчной, крутой судорогой все сдавило внутри. Голова горела огнем. А долго и намеренно запертые разумом воспоминания прыгали перед ней, наконец-то выпущенные на свободу. Воспоминания о том, как «некоторые попытки физического изнасилования» оказались успешными для тех, кто их тогда предпринял в отношении Сюзен Сато.
26
Уильям остановил автомобиль на подъездной дорожке, и быстро взглянул на дом. Тихий, как и прежде, он был почти таким же, каким Блейк оставил его, когда вечером уже прошедшего дня уезжал на фотосъемку. Только множество мелких дождевых капель, да влажный и пряный, смешанный со смолой воздух окружающего леса подсказали ему, что пока он был занят своими делами, здесь, у лесного домика, прошел большой дождь.
Андроид замер на несколько секунд, чтобы полюбоваться, по привычке, багряным лучом раннего солнца. Продолжая мягко улыбаться ему, Блейк медленно вытянулся из автомобиля. Беспокойная мысль о том, что следует подготовить черновик статьи для Моники, — и как можно скорее, — безуспешно билась о его притихшие от окружающей красоты и тишины регистры.
Уильям был согласен с этой мыслью, но далеко, поверхностно и отвлеченно. Мысль стала задачей, назначенной к исполнению, — он автоматически ввел ее в список ближайших дел, — но все это пока не срочно, не сиюминутно, и, значит, может подождать... Еще душный от ливня лесной воздух, в котором легко угадывался густой запах елей, владел его вниманием гораздо больше, чем мысли о статье.
Воздух был таким насыщенным и плотным, что от нескольких, намеренно очень глубоких вдохов, у Блейка немного, — и даже приятно, — закружилась голова. Но он тотчас вернулся в реальность. А в ней основательная, входная дверь дома Авы Полгар смотрела прямо на него. Смотрела невозмутимо, и спрашивала: может быть, он, наконец, перестанет заниматься очевидной ерундой, и вернется домой?
Развеселившись этой мысли, Уильям отошел к задней двери внедорожника, открыл ее, подхватил с сидения большой крафтовый пакет с лакомствами, которые он купил в кондитерской к завтраку, немного увядший в дороге букет ярких подсолнухов, и направился к дому.
Звякнула связка ключей, затвор замка плавно отошел в сторону, и Уильям Блейк, очень довольный этим утром, да и всем окружающим миром по умолчанию, — о чем он, кстати сказать, совершенно не думал, — зашел в тихий дом, где, благодаря освежителю воздуха, царил мягкий, тонкий аромат, сплетенный из мандаринов и хвои.
Смешиваясь с запахами леса и сырой, мягкой от дождя земли, залетавшими в открытое окно, аромат дома становился еще глубже, еще любопытнее... Периферийное воображение Блейка уже воспылало нежными, — пока, правда, только представленными, — но не осуществленными картинами.
Картинами о том, как он аккуратно ставит пакет с продуктами на небольшой (темно-коричневый, деревянный и круглый) обеденный стол, и идет, — тихо, как настоящий кот, путешествующий по миру на своих мягких лапах, — любоваться спящей Авой Полгар.
Тоже давняя привычка, ничего не сделать... Уильям лениво и счастливо улыбнулся, отчего свет его глубоких, в эти минуты темно-синих глаз, из теплого и темного стал светлым и озорным. Привычка такая давняя, что все воспоминания, связанные с ней, из кратковременной памяти уже давно перебрались в прочную, долговременную. Что и говорить: эти воспоминания, как и множество других, касаемых Авы Полгар, Уильям очень любил и берег. Особенной, одновременно то острой, то греющей его теплотой в этих мыслях было то, что тогда ничего еще не предвещало настоящего счастья. И осознание это было отчего-то наиболее волнительным для робота. Словно из ничего появилось... нет, не просто «что-то», а целое, удивительное.
— «Счастье»? «Любовь»? — острожно, словно от произнесения вслух все могло потеряться и растаять, очень тихо пошептал Блейк.
Слова вышли из его улыбчивых, тонких губ невесомо, легко и удивленно. И все же, в сказанном было, — если оглянуться на его личный, так называемый в мире людей, «жизненный опыт», — уже много уверенности, знания, чувства. Но... да, все верно, — при этой мысли на губах Блейка снова разыгралась улыбка, — толика удивления, новизны чувства и всего происходящего тоже никуда не исчезла, и не ушла. Эта малая нота взволнованного, какого-то даже восхитительного неверия в счастье, была тоже дорога Уильяму. Она словно подтверждала, что все окружающее его, все случившееся с ним со дня встречи с Авой Полгар, — волшебство.
И его нужно ценить.
И благодарить.
И никогда до конца к нему не привыкать.
По меньшей мере для того, чтобы не посчитать однажды, в один из дней, что все в его жизни обычно. Нет! Этого нельзя допустить. Нельзя допустить привыкания, опошления происходящего. Новизна чувств, сейчас обостренная в нем до пределов, может и пройти, но сам он не должен забывать о том, что на самом деле все это значит. И как это все удивительно, невероятно! Жить, дышать, быть свободным, а теперь и...
— Лю-бить... — мягко разбив на слоги, проговорил Блейк.
И снова из его груди, медленно заживающей ото всех ран, вышел глубокий вздох.
Так уже было, — он уже был знаком с чувством подобного восторга, изумления и новизны. Так случилось в то утро, когда Ава Полгар познакомила его с Робертом Мором, и Блейк, отвечая ему и разговаривая с ним (!) вдруг понял точно: он свободен! Он свободен и волен говорить с людьми! И с Авой Полгар, и вот с этим новым, едва представленным ему че-ло-ве-ком! Он, андроид, говорит с людьми! И не так, как раньше (то и разговорами назвать нельзя), а на равных. И знаете, что? Они, вот эти самые люди, слушают его! Слушают, слышат, внемлют ему, отвечают на его реплики и не говорят (то есть не кричат) о том, что он должен только молчать, слушать и выполнять приказ! Что это, если не чудо?..
Вот, что хотел Уильям. Вот, какую новизну и чистоту в отношении своей сегодняшней жизни (и особенно — в отношении любви к Аве Полгар) он хотел сохранить.
Мысли эти часто и особенно волновали Уильяма. Порою так сильно, что он считал это слабостью. И потому скрывал. Так же делают люди в своем мире? Они скрывают слабости, выставляют на свет «сильные стороны» и очень хотят быть нерушимыми, уверенными, непоколебимыми? Как со всем этим обстояли дела у него? Уильям в точности не знал.
И потому, что не мог до конца провести сравнение между собой и людьми (для этого ему требовалось, как он думал, еще большего знания различных деталей и нюансов из поведения людей), и потому, что взращивать в себе подобную, абсолютную уверенность, он не стремился. Это, все же, идет вразрез с той дорогой ему новизной, так? Если он станет во всем уверенным, возможно, он автоматически он станет и самовлюбленным. А такому все привычно и ничего не ново. И он начнет, как многие люди... «Еще не хватало цитировать Шекспира. Про театр и что все люди в нем...». В общем, обо всем этом, может быть, и стоит подумать подробно. Но не сейчас.
Но вот что нового Блейк стал в себе замечать, так это то, что теперь, часто отключенный от внешнего мира расплескавшейся в нем любовью к Аве Полгар, он вообще не очень хотел размышлять о подобных категориях и вопросах, — отвлеченных, далеких, и ему, может быть, и вовсе не нужных . Зачем? Неужели все непременно нужно анализировать, подвергать проверке и рассудку?.. Нет же. Наверное, особенная, тихая прелесть воспоминаний кроется в... как это?... «Предощущении праздника»? Вернее, в любви?
Да, в то время, когда он только начал наблюдать за спящей Авой, — если быть точным, — еще и предощущения не было, не то, что любви. Но желание Авы, — жгучее желание наблюдать за ней, узнать ее, находиться рядом, разглядывая каждую деталь ее внешности, каждую клеточку изумительной, ровной и чуть смуглой, восхитительной кожи, — было.
От подобных воспоминаний кровь Уильяма расходилась все больше, и он, положа руку на свое электронное, очень быстро бьющееся сердце, не хотел и не думал унимать его ритм. Улыбаясь той своей, — к счастью, прошедшей — наивности из прошлого, Блейк подумал, к тому же, о том, что если бы все первое время он не был бы так сосредоточен на мести, то непременно стал бы искать расположения Авы уже в те дни.
Да что же... он, если быть честным, и искал. То неудобным вопросом, неприличным настолько, что обычно спокойный Мор едва не выбежал из особняка, сорвавшись с места, то поцелуем Авы Полгар в щеку. Так, конечно, ничего особенного! Конечно-конечно, все это просто так! Ничего не значащий поцелуй на прощание, перед уходом! Ведь нужно же ему, андроиду, только делающему первые и робкие (на этом слове Уильям рассмеялся, не удержавшись) шаги в человеческом обществе, не только наблюдать за всем, окружающим его, но и проверять свою способность к вербальному, эмоциональному и физическому взаимодействию с homo sapiens.
Вот.
Он и проверял.
Разными, очень любопытными способами. Они, в самом деле, интересовали его очень сильно. И действовали на его электронно-нервую, центральную систему почти так же возбуждающе, как и планы о мести. Ему дозволено быть свободным! Он больше не в клетке, он не в заточении! Так отчего же не попробовать этот мир на вкус? Отчего не проверить свою способность к взаимодействую с людьми, самой любопытной среди которых, — за счет удивительного сочетания робости, замкнутости и решительности, — ему с первой минуты представлялась сама Ава Полгар? Вот он и проверял.
И проверил.
И теперь еще не всегда мог поверить в то, что у него, когда-то битого и замкнутого в стеклянном кубе, было отныне настоящее, свободное и великое, счастье.
«Так, довольно... хватит болтать!», — оборвав свою, видимо совсем поплывшую при мыслях об Аве, созерцательность, заявил Уильям. ОС, расслабленная его размышлениями и поющей в нем нежностью, возразила. Она хотела бы еще понаблюдать за этим неспешным течением тихой реки, и вызнать у Блейка о том, когда он, на его личный взгляд, впервые проявил к Аве симпатию? Не только как к удивившему его своими поступками человеку, но как к девушке, и...
