Поправив волосы, Уильям вытянулся из машины, — вверх, в ночное и темное, удивительно звездное небо, и напомнил себе о том, что и до любви с Авой Полгар он всегда был (да таким и остался) в глазах человеческого социума эгоцентристом.
«Нет, больше. Индивидуалистом. Эгоцентрик не признает иной точки зрения, кроме собственной. И он не способен к сочувствию, не способен поставить себя на место иного человека. А индивидуалист? — Блейк усмехнулся. — Он может участвовать в социальных группах и даже организациях, но при случае всегда выберет свои собственные интересы...».
«Индивидуалист отличается большим стремлением к автономности. Он способен успешно действовать самостоятельно. Часто — на свой страх и риск», — отвечая мысли андроида, добавила его операционка, и вывела текстовое сообщение на экран, доступный только Блейку.
— Спасибо. Ты очень предупредительна, — иронично, но вполне миролюбиво заметил Уильям ОС, проверяя фотоаппарат и диктофон.
Все работало идеально. Новоиспеченый репортер Уильям Блейк мог смело приступать к исполнению своих обязанностей.
«Ты не стал хуже с момента отношений с Авой. Ты только... начал меняться. По-моему, — в лучшую, мягкую сторону», — поделилась своими соображениями операционная система, обрадованная вниманием Блейка.
— Мне наплевать. Хуже я стал или нет. В морально-этическом, социальном или каком другом аспекте человеческого социума, — горячо и с долей высокомерия оборвал ее Блейк. — Я хочу счастья. С Авой Полгар. И это — все. И если для этого нужно еще что-то сделать или за кем-то присмотреть, я сделаю это. Сделаю все, что нужно. И мне неважно, какой я теперь: мягкий, мирный или какой-то еще. Единственное, что теперь имеет значение — наш мир с Авой Полгар. На мнения всех других...
«Знаю-знаю, тебе наплевать, — закончила за Уильяма ОС. — Но ты же способен работать в команде. С Келсом, например. Или с Риз. А «присмотреть»... это об Аллесе, да?».
Блейк чуть ядовито усмехнулся. Какого хорошего, оказывается, мнения была о нем его собственная операционная система! Он напомнил ОС, что его дружелюбность — явление временное, вызванное вполне конкретными целями по защите Авы Полгар, попросил ее не особенно считать его добрым («этого только мне не хватало!»), поправил козырек кепки, и, перепрыгнув через ограду «в неположенном месте» (прямо перед табличкой, сообщавшей о том, что это место для прохода — неположенное), пошел к ночному клубу.
Воздуха здесь, в отличие от количества слепяще-беспорядочных прожекторов, почти не было. Даже на той высоте, которую, благодаря своему немалому росту, занимал Уильям. Впрочем, это тоже не было важным. Нехватку воздуха в замкнутом, душном и переполненном людьми клубе он отметил автоматически, на входе, предъявляя охраннику в черном костюме и с белым наушником в правом ухе удостоверение журналиста.
Плотный парень, передернув широкими плечами, с брезгливостью и сомнением скосился на документы Блейка, но возражать не стал. Фото на документах вполне соответствовало тому лицу, что было у блондина, а значит пока в этом случае все было в порядке. Если же этот переросток вздумает нарушить правила клуба, то он, несмотря на внушительный рост, с ним справится.
Уильям, верно считав предупреждение, засветившееся в глазах охранника, весело хмыкнул, изобразил безобидную улыбку ягненка, и пошел дальше, вглубь зала.
Именно здесь ему и предстояло осветить своим журналистским словом всю обстановку в целом (клуб был новым, с закрытым режимом, допускавшим только избранных, и потому пока особенно интересным читающей публике), и появление теперь уже своих уже бывших коллег-манекенщиков, — в частности.
Осмотревшись кругом коротким и быстрым взглядом, Блейк решил начать с частностей. Потому как общее, по его мысли, поднимется на поверхность само, сотканное из интервью гостей. «Мне нужен хороший репортаж, Уильям. Разговоры с гостями, впечатления, атмосфера, легкость, смех и красота», — напомнил ему чуть хриплый голос Моники, взятый из воспоминаний.
Уильям согласился. Не упускать же более, чем щедрый гонорар. Но как, черт вас подери, это делается? Блейк застыл на месте в растерянности. «Так, — подумал он, — давай по порядку. Что нужно?..». Но то, что ему было нужно, клуб и его гости знали лучше Блейка.
Какая-то девица, вцепившись в локоть Уильяма, стараясь перекричать шум беспорядочной музыки, потребовала, чтобы он с ней потанцевал. Блейк, с сомнительным сарказмом и до ее появления недоуменно озиравшийся по сторонам, посмотрел на девицу с таким видом, как будто только что сошел из огромной инопланетной тарелки на Землю.
— Извините, я не могу! Я журналист!
— Что?!
— Я журналист! Делаю репортаж!
Блейк ткнул указательным пальцем в свой бейдж, закрепленный лентой, надетой на его шею, и растянул губы в подобие улыбки.
— Журналист?! — взвизгнула девчонка. — А о чем репортаж?
— А что у тебя есть? — наклоняясь к ней ближе и включаясь в игру, спросил Уильям.
«Только говори легче и проще, без этих своих привычных фраз...» — напомнил он сам себе, разглядывая заволновавшуюся от его слов девушку, а вслед за ней — клуб.
— Я знаю здесь все! Последние сплетни! — радостно заявила новая знакомая Блейка. — Что ты хочешь узнать?
— Все, что угодно! Что ты можешь сказать о клубе?
Даже в неоновых цветах клуба андроид уловил огонек, которым засветились глаза девушки.
— Это новый клуб, открылся только вчера! Но здесь уже есть гости из Фриско!
«Откуда?» — хотел уточнить Блейк, но ОС вовремя шепнула ему: «Сан-Франциско!».
— Клуб новый, «для своих», посторонних сюда не пускают! Он открывается в полночь, в расчете на то, что сюда заедут гости из других клубов.
— И какие здесь гости? — прокричал Блейк, надеясь на то, что он выглядит и ведет себя хотя бы немного в соответствии с этим местом.
— Ну... как ты. И как я! — с явным намеком отозвалась девушка, сильнее обхватывая руку Блейка. — Меня зовут Сильвия, я модель!
— «Сильвия»? — с сомнением переспросил Блейк. — Как Сильвия Стоун?
— А ты ее знаешь? — в голосе девушки зазвучало неприкрытое любопытство.
— А кто о ней не знает? Она известная модель!
— Уже нет! После скандала на подиуме! Взяла и столкнула манекенщика вниз!
Блейк изобразил полный священного ужаса взгляд. Который, впрочем, новая Сильвия не заметила, — так она была увлечена собственным рассказом. Уильям еще думал о Стоун, когда эта Сильвия, не на шутку вцепившаяся в его руку, уже рассказывала ему о гостях. Ее бурная речь оборвалась с окончанием музыкального трека и с началом нового: радостно взвизгнув, она объявила журналисту, что теперь он просто обязан с ней потанцевать! От этих слов на лице андроида изобразилась такая скука, что он начал спешно искать выход из грозившей ему ситуации. Что может быть лучше? Чем отвлечь ее, эту Сильвию?
— Извини, не могу! Мне нужно еще сделать снимки! Ты не против? — уточнил он.
Как же она, модель, могла быть против? Мгновенно, — словно и в ней, как в фотоаппарате, что был в руках Блейка, открылся затвор, — новая Сильвия изобразила перед новичком-журналистом чуть ли не с десяток профессиональных, модельных поз. Если бы не задание редакции и Моники, Уильям, взглянув на эти выученные позы и отрепетированные взгляды, наверняка рассмеялся бы. Но ему сейчас это было нельзя. И он, в сопровождении возмущенных и торопливых сообщений ОС, начал, наконец-то, исполнять свой репортерский долг. Фото, фото и фото! Сначала несколько — с одной Сильвией, а позже, когда от фотовспышек они стали заметны окружающим, — со слетевшимися на их свет другими моделями.
...Прошла только четверть часа, а у Блейка, если верить редакционному заданию, уже было на руках все, необходимое для великолепной статьи: общие сведения о клубе, интервью с моделями, записанные на диктофон, и нескончаемый поток снимков. О том, что позировать для неизвестного фотографа, чье лицо в полутемном клубе дополнительно и удачно было затемнено скругленным по краям козырьком кепки, девушки согласились не только в обмен на новые фотографии, но и на внимание со стороны самого репортера, Блейк не хотел. Наговорив какой-то ерунды и сторонясь пошлых, двусмысленных разговоров, он к концу заявленной четверти часа наулыбался так, что губы, без всякого преувеличения, сводило судорогой. Модели ждали его, звали и хотели. А он, отговорившись огромной занятостью и острейшей необходимостью срочно проявить их великолепные снимки, ретировался из клуба.
«Довольно неуклюже для репортера! — со злостью и досадой думал он, забираясь в салон своего Land Rover. — Если так и дальше пойдет...».
«Совсем скоро я представлю вам всю информацию об Аве Полгар. И тогда вы узнаете, на чем основана ее, так называемая, успешная компания Sunrise».
Заголовок вчерашней статьи из интернет-СМИ, составленный из слов Аллеса Гудвина и набранный огромными, жирными буквами, ослепил Блейка. Прошло несколько секунд. Уильям оглянулся на клуб, в котором совсем недавно он чувствовал себя так неуютно и неуклюже, и лицо его озарилось довольной, хищной улыбкой. Завтра Моника Бейли получит от него замечательную, просто великолепную статью! Нашептывая себе незамысловатый стишок, симпатичный и легкий, как летний день, Уильям завел автомобиль и поехал домой.
Он заглушил машину перед загородным домом Авы Полгар, и остался в салоне, долго обдумывая то, что теперь предстояло сделать. Вскинув голову вверх единым, резким движением, Уильям рассматривал дом, затаившийся в ночной темноте.
Но это был не дом.
А домик.
Небольшой, — особенно в сравнении с тем, в котором прежде жила Ава и он, ваш покорный слуга, — но очень уютный. Андроид, разглядывая в темноте и в гулких, ночных шорохах леса дом, задумался о том, что именно делает это жилище в его понимании «уютным»? Компактный, невеликий размер? Сочетание дерева и стекла? Большие, почти панорамные окна, которые в ливень и даже в мелкий, моросящий дождь (особенно если в эти минуты в вашей гостиной зажжен камин, и вы, погружаясь в потустороннюю дрему, обнимаете своего любимого человека, как он тогда обнимал, буквально забрав ее всю в свои крепкие и теплые объятия, Аву Полгар) делают весь облик и само существование такого дома невероятно, нездешне теплым?
Или это множество огней, больших и малых светильников, то разбросанных, то развешанных по дороге к дому подобно хаотичному морю желтых, греющих звезд? Или шорох собственных шагов, ведущий тебя по гравию, к входной, стеклянной двери? Или, наконец, темный, — а ночью то зеленый, а то и вовсе черный, еловый лес? Любоваться таким можно, уйдя в целую бесконечность... Или виной всему небо, раньше всегда далекое, а теперь, с Авой Полгар, такое захватывающе близкое?
Уильям улыбнулся тихо и очень медленно, почти лениво. С момента их примирения все в этом мире бесконечно грело его сердце. Он словно перешел или внезапно попал на теплую, уютную, укачивающую покоем, волну. А сердце, замирающее от неведомого до того чуда взаимной любви, не обжигалось ею, не сгорало и не тлело. Огонь любви горел ровно и сильно, отбрасывая причудливые, волшебные и завораживающие тени на стены комнат, в которых он и Ава теперь жили, любили и грели друг друга теплом.
Все это было так удивительно. И, даже по по прошествии времени, ново. Уильям замечал, как его тело, раньше подчинявшееся только ему, теперь странно и мгновенно реагирует на прикосновение Авы. Как бежит по коже, начинаясь едва заметно, дорожка тех самых мурашек, о которых он когда-то поставил себе цель узнать... И с тех пор узнал так много, что должен был бы, по законам земного опыта, пресытиться и этим знанием, и всем другим. Но нет. Этого как раз и не происходило.
Его тело, то греясь и млея, то исходя холодно-прохладными волнами восхительного возбуждения, кажется, жило отныне своей жизнью. Быть с Авой Полгар, — из-за шрамов, — он все еще полноценно не мог.
И тело его, кажется, дошло до того, что, обретя собственный разум и свои желания, ничего более не желало слушать. Оно хотело близости, горело мыслью об этом. Так, что самый холодный, рассудочный и рассуждающий разум Блейка был перед тем бессилен.
Конечно, он слукавил бы, скажи, что тело было объято теми желаниями, которых у него не было. Но... требовалось ждать. А ждать было излишне мучительно, иногда — так, что Уильям думал, что готов выдержать боль. И стыд. От прикосновений Авы к шрамам.
Он знал, знал непременно, что она прикоснется к ним. Своими тонкими, невесомыми, паряще-изящными пальцами. И, кажется в начале, что не последует за ее касанием никакой боли. Но... это ошибка. Мираж и обман. Боль, заспанная на первых мгновениях ласки, очнется вполне чуть позже. И разрядит о него свою силу, похожую на электрический ток. И он, как бы того не желал, не сможет этого стерпеть... Хватит пока. Они пробовали. Начинали то нежно и мучительно осторожно, то страстно. Но, независимая от градуса, боль все равно наступала. Иногда с самого начала, иногда — после нескольких секунд, — а порой даже минут, — забвения.
Уильям все еще стыдился своих шрамов так остро, что часто вся нежность, заостряясь в стыде, иссякала. Уступая место глухой непремиримости, она отторгала его от Авы, уводила от нее прочь. Сам обожая красоту и внешность девушки, он, следуя своему стыду, требовал в минуты их новых попыток сближения темноты, котрой никогда не было раньше.
В такие мгновения все было острым. Темнота, тишина, шорохи, их дыхания... Порывистыми и резкими становились его движения, всегда до того отличавшиеся изумительной, грациозной ленью и плавностью. Острым, болезненным за него, становился и взгляд Авы, блестящий в темноте.
Но надо отдать ей все должное. Теперь она ни на чем не настаивала. Боль за Уильяма и кротость любви изменили ее, сделали движения девушки еще нежнее и легче. Хотя и до того они были такими ласковыми, что это граничило с безумием. И безумие от жажды близости только подогревало.
Настаивая на праве защиты Авы от Аллеса или от кого-то другого, подобного ему, Уильям напомнил ей об их договоре. Но сам уже тогда, в момент произнесения фразы, знал про себя: он не сможет подпустить Аву Полгар к себе так сразу, и так быстро, как о том заявлял сам.
Но и здесь, теперь, после всех разногласий, что были между ними прежде, она его изумила. На каждый новый его, — нетерпеливый и нервный, — отказ в обработке ран, Ава отвечала молчанием и долгим, глубоким и скорбным взглядом. Под этим взглядом решимость Блейка рушилась и ломалась, он изнывал от жажды быть с ней, быть всецело. Но на краю его сознания всегда, даже в самые бурные и страстные их минуты, горело предупреждение: нельзя.
Ава, конечно, ничего о том предупреждении не знала. Оно было негласно, и светилось во взгляде Уильяма только злостью на самого себя и еще большим, громадным стыдом.
Клеймо. Они оставили на его теле одно, — если собрать в единое целое все шрамы, — клеймо. Он был их раб? Выходит, что так, если и теперь, пройдя через всю искреннюю нежность Авы, он не пускал себя, заклейменного, к ней. Она рисовалась ему чистой. Такой, которой не пристало иметь дела с таким, как он.
И если бы Ава знала об этих невысказанных вслух заключениях Уильяма, то она непременно сказала бы, что теперь, похоже, они поменялись местами? Она сама долго считала себя недостойной его, а теперь?..
«Нет, больше. Индивидуалистом. Эгоцентрик не признает иной точки зрения, кроме собственной. И он не способен к сочувствию, не способен поставить себя на место иного человека. А индивидуалист? — Блейк усмехнулся. — Он может участвовать в социальных группах и даже организациях, но при случае всегда выберет свои собственные интересы...».
«Индивидуалист отличается большим стремлением к автономности. Он способен успешно действовать самостоятельно. Часто — на свой страх и риск», — отвечая мысли андроида, добавила его операционка, и вывела текстовое сообщение на экран, доступный только Блейку.
— Спасибо. Ты очень предупредительна, — иронично, но вполне миролюбиво заметил Уильям ОС, проверяя фотоаппарат и диктофон.
Все работало идеально. Новоиспеченый репортер Уильям Блейк мог смело приступать к исполнению своих обязанностей.
«Ты не стал хуже с момента отношений с Авой. Ты только... начал меняться. По-моему, — в лучшую, мягкую сторону», — поделилась своими соображениями операционная система, обрадованная вниманием Блейка.
— Мне наплевать. Хуже я стал или нет. В морально-этическом, социальном или каком другом аспекте человеческого социума, — горячо и с долей высокомерия оборвал ее Блейк. — Я хочу счастья. С Авой Полгар. И это — все. И если для этого нужно еще что-то сделать или за кем-то присмотреть, я сделаю это. Сделаю все, что нужно. И мне неважно, какой я теперь: мягкий, мирный или какой-то еще. Единственное, что теперь имеет значение — наш мир с Авой Полгар. На мнения всех других...
«Знаю-знаю, тебе наплевать, — закончила за Уильяма ОС. — Но ты же способен работать в команде. С Келсом, например. Или с Риз. А «присмотреть»... это об Аллесе, да?».
Блейк чуть ядовито усмехнулся. Какого хорошего, оказывается, мнения была о нем его собственная операционная система! Он напомнил ОС, что его дружелюбность — явление временное, вызванное вполне конкретными целями по защите Авы Полгар, попросил ее не особенно считать его добрым («этого только мне не хватало!»), поправил козырек кепки, и, перепрыгнув через ограду «в неположенном месте» (прямо перед табличкой, сообщавшей о том, что это место для прохода — неположенное), пошел к ночному клубу.
Воздуха здесь, в отличие от количества слепяще-беспорядочных прожекторов, почти не было. Даже на той высоте, которую, благодаря своему немалому росту, занимал Уильям. Впрочем, это тоже не было важным. Нехватку воздуха в замкнутом, душном и переполненном людьми клубе он отметил автоматически, на входе, предъявляя охраннику в черном костюме и с белым наушником в правом ухе удостоверение журналиста.
Плотный парень, передернув широкими плечами, с брезгливостью и сомнением скосился на документы Блейка, но возражать не стал. Фото на документах вполне соответствовало тому лицу, что было у блондина, а значит пока в этом случае все было в порядке. Если же этот переросток вздумает нарушить правила клуба, то он, несмотря на внушительный рост, с ним справится.
Уильям, верно считав предупреждение, засветившееся в глазах охранника, весело хмыкнул, изобразил безобидную улыбку ягненка, и пошел дальше, вглубь зала.
Именно здесь ему и предстояло осветить своим журналистским словом всю обстановку в целом (клуб был новым, с закрытым режимом, допускавшим только избранных, и потому пока особенно интересным читающей публике), и появление теперь уже своих уже бывших коллег-манекенщиков, — в частности.
Осмотревшись кругом коротким и быстрым взглядом, Блейк решил начать с частностей. Потому как общее, по его мысли, поднимется на поверхность само, сотканное из интервью гостей. «Мне нужен хороший репортаж, Уильям. Разговоры с гостями, впечатления, атмосфера, легкость, смех и красота», — напомнил ему чуть хриплый голос Моники, взятый из воспоминаний.
Уильям согласился. Не упускать же более, чем щедрый гонорар. Но как, черт вас подери, это делается? Блейк застыл на месте в растерянности. «Так, — подумал он, — давай по порядку. Что нужно?..». Но то, что ему было нужно, клуб и его гости знали лучше Блейка.
Какая-то девица, вцепившись в локоть Уильяма, стараясь перекричать шум беспорядочной музыки, потребовала, чтобы он с ней потанцевал. Блейк, с сомнительным сарказмом и до ее появления недоуменно озиравшийся по сторонам, посмотрел на девицу с таким видом, как будто только что сошел из огромной инопланетной тарелки на Землю.
— Извините, я не могу! Я журналист!
— Что?!
— Я журналист! Делаю репортаж!
Блейк ткнул указательным пальцем в свой бейдж, закрепленный лентой, надетой на его шею, и растянул губы в подобие улыбки.
— Журналист?! — взвизгнула девчонка. — А о чем репортаж?
— А что у тебя есть? — наклоняясь к ней ближе и включаясь в игру, спросил Уильям.
«Только говори легче и проще, без этих своих привычных фраз...» — напомнил он сам себе, разглядывая заволновавшуюся от его слов девушку, а вслед за ней — клуб.
— Я знаю здесь все! Последние сплетни! — радостно заявила новая знакомая Блейка. — Что ты хочешь узнать?
— Все, что угодно! Что ты можешь сказать о клубе?
Даже в неоновых цветах клуба андроид уловил огонек, которым засветились глаза девушки.
— Это новый клуб, открылся только вчера! Но здесь уже есть гости из Фриско!
«Откуда?» — хотел уточнить Блейк, но ОС вовремя шепнула ему: «Сан-Франциско!».
— Клуб новый, «для своих», посторонних сюда не пускают! Он открывается в полночь, в расчете на то, что сюда заедут гости из других клубов.
— И какие здесь гости? — прокричал Блейк, надеясь на то, что он выглядит и ведет себя хотя бы немного в соответствии с этим местом.
— Ну... как ты. И как я! — с явным намеком отозвалась девушка, сильнее обхватывая руку Блейка. — Меня зовут Сильвия, я модель!
— «Сильвия»? — с сомнением переспросил Блейк. — Как Сильвия Стоун?
— А ты ее знаешь? — в голосе девушки зазвучало неприкрытое любопытство.
— А кто о ней не знает? Она известная модель!
— Уже нет! После скандала на подиуме! Взяла и столкнула манекенщика вниз!
Блейк изобразил полный священного ужаса взгляд. Который, впрочем, новая Сильвия не заметила, — так она была увлечена собственным рассказом. Уильям еще думал о Стоун, когда эта Сильвия, не на шутку вцепившаяся в его руку, уже рассказывала ему о гостях. Ее бурная речь оборвалась с окончанием музыкального трека и с началом нового: радостно взвизгнув, она объявила журналисту, что теперь он просто обязан с ней потанцевать! От этих слов на лице андроида изобразилась такая скука, что он начал спешно искать выход из грозившей ему ситуации. Что может быть лучше? Чем отвлечь ее, эту Сильвию?
— Извини, не могу! Мне нужно еще сделать снимки! Ты не против? — уточнил он.
Как же она, модель, могла быть против? Мгновенно, — словно и в ней, как в фотоаппарате, что был в руках Блейка, открылся затвор, — новая Сильвия изобразила перед новичком-журналистом чуть ли не с десяток профессиональных, модельных поз. Если бы не задание редакции и Моники, Уильям, взглянув на эти выученные позы и отрепетированные взгляды, наверняка рассмеялся бы. Но ему сейчас это было нельзя. И он, в сопровождении возмущенных и торопливых сообщений ОС, начал, наконец-то, исполнять свой репортерский долг. Фото, фото и фото! Сначала несколько — с одной Сильвией, а позже, когда от фотовспышек они стали заметны окружающим, — со слетевшимися на их свет другими моделями.
...Прошла только четверть часа, а у Блейка, если верить редакционному заданию, уже было на руках все, необходимое для великолепной статьи: общие сведения о клубе, интервью с моделями, записанные на диктофон, и нескончаемый поток снимков. О том, что позировать для неизвестного фотографа, чье лицо в полутемном клубе дополнительно и удачно было затемнено скругленным по краям козырьком кепки, девушки согласились не только в обмен на новые фотографии, но и на внимание со стороны самого репортера, Блейк не хотел. Наговорив какой-то ерунды и сторонясь пошлых, двусмысленных разговоров, он к концу заявленной четверти часа наулыбался так, что губы, без всякого преувеличения, сводило судорогой. Модели ждали его, звали и хотели. А он, отговорившись огромной занятостью и острейшей необходимостью срочно проявить их великолепные снимки, ретировался из клуба.
«Довольно неуклюже для репортера! — со злостью и досадой думал он, забираясь в салон своего Land Rover. — Если так и дальше пойдет...».
«Совсем скоро я представлю вам всю информацию об Аве Полгар. И тогда вы узнаете, на чем основана ее, так называемая, успешная компания Sunrise».
Заголовок вчерашней статьи из интернет-СМИ, составленный из слов Аллеса Гудвина и набранный огромными, жирными буквами, ослепил Блейка. Прошло несколько секунд. Уильям оглянулся на клуб, в котором совсем недавно он чувствовал себя так неуютно и неуклюже, и лицо его озарилось довольной, хищной улыбкой. Завтра Моника Бейли получит от него замечательную, просто великолепную статью! Нашептывая себе незамысловатый стишок, симпатичный и легкий, как летний день, Уильям завел автомобиль и поехал домой.
***
Он заглушил машину перед загородным домом Авы Полгар, и остался в салоне, долго обдумывая то, что теперь предстояло сделать. Вскинув голову вверх единым, резким движением, Уильям рассматривал дом, затаившийся в ночной темноте.
Но это был не дом.
А домик.
Небольшой, — особенно в сравнении с тем, в котором прежде жила Ава и он, ваш покорный слуга, — но очень уютный. Андроид, разглядывая в темноте и в гулких, ночных шорохах леса дом, задумался о том, что именно делает это жилище в его понимании «уютным»? Компактный, невеликий размер? Сочетание дерева и стекла? Большие, почти панорамные окна, которые в ливень и даже в мелкий, моросящий дождь (особенно если в эти минуты в вашей гостиной зажжен камин, и вы, погружаясь в потустороннюю дрему, обнимаете своего любимого человека, как он тогда обнимал, буквально забрав ее всю в свои крепкие и теплые объятия, Аву Полгар) делают весь облик и само существование такого дома невероятно, нездешне теплым?
Или это множество огней, больших и малых светильников, то разбросанных, то развешанных по дороге к дому подобно хаотичному морю желтых, греющих звезд? Или шорох собственных шагов, ведущий тебя по гравию, к входной, стеклянной двери? Или, наконец, темный, — а ночью то зеленый, а то и вовсе черный, еловый лес? Любоваться таким можно, уйдя в целую бесконечность... Или виной всему небо, раньше всегда далекое, а теперь, с Авой Полгар, такое захватывающе близкое?
Уильям улыбнулся тихо и очень медленно, почти лениво. С момента их примирения все в этом мире бесконечно грело его сердце. Он словно перешел или внезапно попал на теплую, уютную, укачивающую покоем, волну. А сердце, замирающее от неведомого до того чуда взаимной любви, не обжигалось ею, не сгорало и не тлело. Огонь любви горел ровно и сильно, отбрасывая причудливые, волшебные и завораживающие тени на стены комнат, в которых он и Ава теперь жили, любили и грели друг друга теплом.
Все это было так удивительно. И, даже по по прошествии времени, ново. Уильям замечал, как его тело, раньше подчинявшееся только ему, теперь странно и мгновенно реагирует на прикосновение Авы. Как бежит по коже, начинаясь едва заметно, дорожка тех самых мурашек, о которых он когда-то поставил себе цель узнать... И с тех пор узнал так много, что должен был бы, по законам земного опыта, пресытиться и этим знанием, и всем другим. Но нет. Этого как раз и не происходило.
Его тело, то греясь и млея, то исходя холодно-прохладными волнами восхительного возбуждения, кажется, жило отныне своей жизнью. Быть с Авой Полгар, — из-за шрамов, — он все еще полноценно не мог.
И тело его, кажется, дошло до того, что, обретя собственный разум и свои желания, ничего более не желало слушать. Оно хотело близости, горело мыслью об этом. Так, что самый холодный, рассудочный и рассуждающий разум Блейка был перед тем бессилен.
Конечно, он слукавил бы, скажи, что тело было объято теми желаниями, которых у него не было. Но... требовалось ждать. А ждать было излишне мучительно, иногда — так, что Уильям думал, что готов выдержать боль. И стыд. От прикосновений Авы к шрамам.
Он знал, знал непременно, что она прикоснется к ним. Своими тонкими, невесомыми, паряще-изящными пальцами. И, кажется в начале, что не последует за ее касанием никакой боли. Но... это ошибка. Мираж и обман. Боль, заспанная на первых мгновениях ласки, очнется вполне чуть позже. И разрядит о него свою силу, похожую на электрический ток. И он, как бы того не желал, не сможет этого стерпеть... Хватит пока. Они пробовали. Начинали то нежно и мучительно осторожно, то страстно. Но, независимая от градуса, боль все равно наступала. Иногда с самого начала, иногда — после нескольких секунд, — а порой даже минут, — забвения.
Уильям все еще стыдился своих шрамов так остро, что часто вся нежность, заостряясь в стыде, иссякала. Уступая место глухой непремиримости, она отторгала его от Авы, уводила от нее прочь. Сам обожая красоту и внешность девушки, он, следуя своему стыду, требовал в минуты их новых попыток сближения темноты, котрой никогда не было раньше.
В такие мгновения все было острым. Темнота, тишина, шорохи, их дыхания... Порывистыми и резкими становились его движения, всегда до того отличавшиеся изумительной, грациозной ленью и плавностью. Острым, болезненным за него, становился и взгляд Авы, блестящий в темноте.
Но надо отдать ей все должное. Теперь она ни на чем не настаивала. Боль за Уильяма и кротость любви изменили ее, сделали движения девушки еще нежнее и легче. Хотя и до того они были такими ласковыми, что это граничило с безумием. И безумие от жажды близости только подогревало.
Настаивая на праве защиты Авы от Аллеса или от кого-то другого, подобного ему, Уильям напомнил ей об их договоре. Но сам уже тогда, в момент произнесения фразы, знал про себя: он не сможет подпустить Аву Полгар к себе так сразу, и так быстро, как о том заявлял сам.
Но и здесь, теперь, после всех разногласий, что были между ними прежде, она его изумила. На каждый новый его, — нетерпеливый и нервный, — отказ в обработке ран, Ава отвечала молчанием и долгим, глубоким и скорбным взглядом. Под этим взглядом решимость Блейка рушилась и ломалась, он изнывал от жажды быть с ней, быть всецело. Но на краю его сознания всегда, даже в самые бурные и страстные их минуты, горело предупреждение: нельзя.
Ава, конечно, ничего о том предупреждении не знала. Оно было негласно, и светилось во взгляде Уильяма только злостью на самого себя и еще большим, громадным стыдом.
Клеймо. Они оставили на его теле одно, — если собрать в единое целое все шрамы, — клеймо. Он был их раб? Выходит, что так, если и теперь, пройдя через всю искреннюю нежность Авы, он не пускал себя, заклейменного, к ней. Она рисовалась ему чистой. Такой, которой не пристало иметь дела с таким, как он.
И если бы Ава знала об этих невысказанных вслух заключениях Уильяма, то она непременно сказала бы, что теперь, похоже, они поменялись местами? Она сама долго считала себя недостойной его, а теперь?..
