— Подожди. Не совсем сходится. Когда на моих племянников нападала стая, они прям вот схватили и потащили их. А ты говоришь…
— Это отдельное натаскивание. Там были несколько пленных магов. На них тренировались. Как собак служебных на нарушителя, так и нулей. Чистый инстинкт.
— Скоты… — Сорвалась Звягинцева.
— Вот это вот управление нам и преподавала Изобель.
Сергей поднялся из-за стола. Сделал несколько шагов по комнате.
— А почему ты решил, что она натуральный маг?
— Потому что она управляла не только такими куклами как наши, но и теми, у кого сохранилось мышление. И она совершенно точно знала, что она делает, а не так, как мы. Это выглядело как естественное состояние дел. — Маргарита сделала пометки в блокноте.
— Она управляла базой? — Неожиданный вопрос.
Пётр покачал головой.
— Сильно вряд ли. Она была как будто командированная из головного офиса. Ей позволялось всё, кроме убийства персонала. И то я не уверен.
— База была большая?
— Не знаю. У нас даже полигон был в помещении. Всё очень рядом.
— А выпускали в мир вас откуда?
— Меня из Одессы через Турцию, Азербайджан и Казахстан, через неприметные места морем, автобусами. Сопровождающие менялись, но нас везде пропускали. — Пётр понял суть вопроса и исправился. — А если вы про отбытие с базы — так, как и прибытие: закрытые кунги, бадья, запрет на выход.
— Меры безопасности на уровне. Ничего не скажешь. — С горечью сказала Звягинцева.
— Давайте вернёмся к обучению. Что-то ещё можете про управление стаей сказать?
— Не знаю. Мой опыт такой, не слишком яркий. Собственно, и вопросов ко мне со стороны Изобель не было. А после того, как она показала, кто в доме хозяин, я и не против был. — Пётр поморщился. — А, вот. У нас один был, у которого несколько человек могли по его команде слова сказать. Немного, буквально фразами по три-четыре слова.
— Так тюремщики его уже на второй день как узнали, куда-то перевели. Наверное, в отдельную команду. Ведьма прямо-таки цветущая ходила тогда.
Майор шумно перевернула лист в блокноте, привлекая внимание всех в комнате. Со скрипом и нажимом чёркала карандашом, затем подняла голову, давая понять: всё нормально.
— А если про магию говорить, то здесь я не особо получился. Стрелы с напрягом и то, средненькие. Молнию недалеко мог метнуть, и та максимум крола могла убить. Даже барана только глушила.
— Вы на животных тренировались?
— Да, сначала на манекенах принцип отрабатывали. Затем были животные. Тех, кто удовольствие получал — садистов — на психокондиции дополнительно обрабатывали. Тех, кто надломился — тоже.
— Психокондиции? — напрягся Сергей.
— Да. Там на базе был гипнотизёр. Сильный гад. Давил суицидальные позывы, инстинкт самосохранения, возможность предательства или отказа от службы. Наверное, какой-то дар у него был, потому что мозги были как после ёршика.
Это звучало как-то особенно жутко. Но в то же время было сложно поверить в такое. Хотя, если вспомнить о том, что на поганом острове завелись мозгокруты, а организация нам противостояла явно международная, то всё могло быть.
Похоже, эта мысль посетила не только меня, потому что прямых возражений или недоверия высказано не было. Но был иной вопрос.
— Но ведь вы как-то смогли этот блок снять?
— Моя бывшая йогой занималась. Бесила меня жутко своими асанами, чакрами, дыханием. Но когда я понял, что за нами не особо следят и не могут проверить результат гипноза, я начал потихоньку их применять. И уже к моменту заброса был вполне свободен.
Тональность фразы нарастала, и слово «свободен» прозвучало как «накося-выкуси». Победность обломала Звягинцева.
— Можете сказать, как зовут бывшую? Жену?
— Зачем?
— Пётр…
— Оксана… Оксана Вадимовна. Фамилию она оставила мою — Глущенко. Только не подставляйте её, пожалуйста.
— Спасибо. — Тоном «и в мыслях не было», ответила майор.
— Вы упомянули животных. А людей приходилось атаковать магией?
— Нет. Только стаю… — Пётр осёкся. — Да…
— И вы упоминали третье направление занятий. Это была оперативная работа? Внедрение и основы инфильтрации?
Сергей бил в десятку с завязанными глазами. Маг вздрагивал на каждой фразе.
— Как вы догадались?
— Это несложно. Вы от границы добрались в Москву. Вы отлично разместились в гаражах. Если бы не ваше желание себя выдать, вас вряд ли бы нашли.
Правильно, не нужно озвучивать возможности Марата.
Пётр, получив признание своих способностей, чуть распрямился.
— Собственно, вы всё сказали. Мы изолированы друг от друга. В гараже остались два мобильника и несколько сим-карт, которые я должен менять по расписанию. Сам имею право на вызов только с одного телефона и только для двух случаев — обнаружение инициата и запрос на координацию совместной атаки.
— Координация внешняя?
— Только теоретически — да. Все операции готовятся отдельными специалистами. До нас доводится только план действий и маршруты.
— До вас, это «принудительно инициированных»?
Больно, Сергей. Очень больно. Но Пётр удержал удар.
— Да. Мы несамостоятельны. Инструмент, не игроки.
— Я понимаю. Скажите, а когда вы поняли, что не хотите играть по правилам?
— Первый раз, когда прочувствовал чужую агонию. А утвердился, когда началась промывка мозгов.
— И последний вопрос от меня. Чувствую, что уже замучил вас. Почему вы не взбунтовались на базе? Что помешало натравить нулей на другого… драйвера? Изобель — понятно. Она бы перехватила стаю.
По мере построения вопроса Пётр бледнел, достиг какого-то внутреннего предела и взял себя в руки.
— Во-первых, их использовали, как и меня. Они — жертвы. А во-вторых, товарищ полковник, если бы меня закопали там, здесь бы от меня пользы уже не было!
— Спасибо. У нас ещё будут отдельные беседы. Но вы можете всегда попросить встречи, и я постараюсь выделить для вас время вне графика.
Сергей протянул руку, как бы подводя финал брифинга. Чуть ошалевший маг осторожно её пожал и повертел головой, как бы в поисках выхода.
Тюрин нажал клавишу на селекторе.
— Женя, пригласи, пожалуйста, Юрия.
Через пару минут в дверях появился старлей-адъютант, полковник вышел с ним в коридор и почти сразу же они вернулись в комнату. Юрий попросил проследовать с ним, и Пётр, несколько неуклюже обернулся на пороге и кивнув, сказал:
— До свидания…
В голосе было непонимание от открытости финала встречи, но он не мог не понимать, что каким откровенным ни был бы разговор, решение будет приниматься не этим составом.
Когда дверь закрылась и звук шагов в коридоре стих, Яков первым нарушил молчание.
— Всё-таки мы не соврали.
— Да, — согласился Тюрин. Это не омоложение. Или не только оно…
— Я склонна считать, что точно не оно.
— Голосовать не будем, надеюсь? — Сергей в своём стиле.
— Нет. Но этот… конвейер… — Михалыч, выглядевший как будто дремлет в углу, подал голос. — Он ненамного лучше. Он только даёт нам возможность смотреть на этот процесс с отдельной ступеньки моральной лестницы.
— Да, Павел. Увы.
— Яков, ты что можешь сказать?
— Мне сложно что-то считать, но если нас ещё не смели, то либо они копят резервы, а это не согласуется со сроком «эксплуатации», либо у них с процессами не всё хорошо.
— Либо это относительная новинка, и они только разводят пары. — Вмешалась Звягинцева.
Я слушал реплики, и мне чудилось то, что никто не озвучивает вслух. Облегчение. От того, что власти не придётся проходить испытание искушением. От того, что не придётся рубиться против своих ещё и на этом фронте. От того, что никому из нас не придётся смотреть в глаза своим друзьям, ставшим палачами или жертвами.
Только облегчение. Не радость. Потому что фабрика по превращению людей в нулей, работает и сейчас. И сейчас там кому-то заливают адскую жижу, вытравливая человеческое, превращая в бездумный расходный инструмент. Лишая воли.
— Алексей!
Волна ярости схлынула, оставив только ощущение, что сейчас мог снова потерять контроль.
Тюрин кивнул.
— Я думаю, что руководство в свете полученной информации не станет искать путь для повторения сомнительных достижений наших «партнёров». Эту грязь отмыть не получится. Это уже не соблазн. Это — яма. Бездна.
Михалыч тихо добавил:
— Людей, конечно, не вернуть. Здесь мы бессильны. Их не починить. Но…
— …но лабораторию мы уничтожить обязаны. Нравится нам это или нет. — Закончил за него Сергей.
Старый маг благодарно кивнул.
— Вы же понимаете, что такой объект даже танковой дивизией брать — жертв не обобраться?
— Да, Антон Афанасьевич. — Я помолчал. — Лекарство будет горше болезни. Много горше.
Каждый представил что-то своё и было понятно, что методы, которые видятся, большим разнообразием не блещут. И все как один ведут к очень серьезным последствиям.
— Сначала найдите. — Звягинцева поставила точку в блокноте, сломав грифель.
Генерал посмотрел на неё пристальным взглядом.
Затем обвёл всех по очереди. Без спешки, без давления.
— Работаем.
Не «работаем дальше». Просто — работаем. Как будто до сего момента была просто подготовка. И вот гудок собирает на завод.
Яков встал первым. На лице мелькали тысячи мыслей. Ему нужно было обдумать, обсчитать, переосмыслить произнесённое. Мешать никто не стал. Михалыч вышел следом, трость, опора пальцами рук на стол. Как будто запоминал пальцами.
Майор взяла блокнот, посмотрела на сломанный карандаш, как будто первый раз его видела. Вздохнула. Кивнула своим мыслям. Повернулась в дверях ко мне. Я поймал взгляд.
«Зайди», — читалось в нём.
«Зайду».
Я вышел. Меня никто не остановил.
В коридоре стояла Женя с подносом, на котором дымились две чашки кофе. Я кивнул и придержал дверь.
Зверь, казалось шествовал рядом со мной, заполняя коридор. Хотелось положить ему руку на холку, но я понимал, как буду выглядеть на камерах.
Впереди был длинный и долгий путь.
Другого нет.
И не надо.
?
Сентябрь всерьёз вознамерился вылить всю воду с неба, не оставив её октябрю.
Третий день без солнца. Наверху не тучи — просто серятина, размазанная ровным слоем по небесам, без намерения меняться. Листья на тополях едва держались, теперь проглядывали голые ветки и мокрый асфальт на плацу, который никто не успевал подметать. Да и по такой погоде. Кто-то из бойцов притащил с хозяйственного склада деревянный щит с шахматами и поставил у входа в корпус. Повесили переключатель «белые-чёрные».
Кто проходил мимо — делал ход, между делом, чтобы руки не скучали и мозги не кисли. Тут же мелом был счёт. Чёрные вели 2:4. Зверь иногда выглядывал и принюхивался. Шахматы его не интересовали. Что-то другое.
Третий день какой-то тоски. Таня всё ещё мучила Бориса и Родиона, вместе с ними забегая к Якову. Меня они сторонились. Родион так и вовсе пугался. Получив «условно-досрочное», он вздрагивал, когда проходил рядом. Даже в столовой сторонился.
На мои попытки узнать, что происходит — отмахивались и просили закрыть дверь. Волшебное слово «потом» поселилось в их лексиконе для общения за пределами тройки. Я спросил было Яшку, но он улыбнулся и сказал, что пока рано, но если получится, то «ого-го», и потряс кулаком.
У него самого ком керамопласта приобрел устрашающие размеры. Ещё чуть-чуть и он выселит всех из лаборатории. Но геммолог ходил вокруг него и смотрел влюблённым взглядом. Неожиданно взрослый Толик на вопросы, что к чему, грустно улыбался и говорил, что это не его секрет. Последние дни он нашел себя в подгонке брони под наших бойцов — Яков решил делать заготовки чуть грубее, а мой племянник со своими деструктивными наклонностями как Микеланджело отсекал всё лишнее.
Я спросил, а как же преднапряжённое состояние материала, и выслушал пространную лекцию, из которой понял почти ничего, но запомнил, что всё посчитано, и брака не будет.
В тоске я попросился было к аналитикам, которые считали результаты взаимодействия со спецназом в рамках подавления условного бунта.
Там было тесно.
Без меня.
Даже с Петром работали мимо. Вера при взгляде на кукловода обмолвилась, что внутри бабочки летают. Потом поправилась. Как будто ночные бабочки. Тени от них.
Я отвернулся. Промолчал.
Я сидел в коридоре медблока на подоконнике с кружкой и слушал, что происходит за дверью кабинета.
Слушать снаружи — отдельное занятие. Слов не слышно, только тон. Тон бывает рабочий, бывает напряжённый, бывает тот, слыша который надо входить немедленно. Сейчас — рабочий, сосредоточенный, без провалов. Значит, пока держатся. Значит, можно не входить. Не мешать.
Пока.
За дверью работали третий час подряд. Артём и Настя. Костя — внутри, на кушетке, куда же без него. Горячев пришёл в половине девятого, просидел сорок минут молча, как сова на жёрдочке — через матовое окошко было видно силуэт, вышел, ничего не сказав. Это само по себе было диагнозом.
В пятницу Настя и Артём принесли свои соображения преподавателю. Он внимательно изучил их наброски. Обвёл некоторые вещи в их тетрадях, уверенно почёркал что-то и сказал:
— Дерзайте.
Решение было простое, быстрое, чёткое. И, очевидно, неправильное.
Артём — боевой маг, огонь, контроль, мощь — он даже притащил с собой идею контактной сварки. Инвертировал гулявшие у него мысли по срезанию петель на дверях. Силы — навалом. Точки приложения нет. Настя умеет доносить клеткам организма цель и задачи, понимает куда и как. Но… не хватает генератора. Свои силы весьма ограничены, восстановление тяжёлое.
Несколько дней назад у нас была эйфория — сложили два и два. Генератор и трансформатор. Логично же. Поставили задачу — проработать, представить соображения. Представили. Поставили задачу — решайте задачу. У вас есть всё необходимое.
На первый день было тихо. Пробовали. «Нащупывали» друг друга.
В субботу в столовой повздорили. Сидели наособицу, что-то говорили между едой, когда Артём бросил на стол зазвеневшую ложку.
— Насть! Я же тебе говорил — я не могу тоньше. Это не кран, чтобы вентиль крутить...
— Да я что, не понимаю? Но мне не нужно «сколько могу», мне нужно «сколько надо».
— И большая разница?
Я развесил уши, не донеся вилку ко рту и получил в бок локотком Веры. Стало стыдно.
— Огромная, — успел услышать.
Они тогда больше не говорили.
Сегодня воскресенье, можно было бы и отдохнуть. Но нельзя. Костя.
Всё понимающий Костя. Иногда мне кажется, что он смирился и только желание быть нужным держит его с нами. То желание, которое выжигается чужой жалостью и бессилием что-то изменить.
Рабочее молчание в кабинете перемежается короткими репликами. Уже без злости — просто без результата. Это хуже злости. Злость означает, что ещё есть огонь. А сейчас — усталость от правильного. Того правильного, что хуже ошибки.
Зачем я сидел? Наверное, надеялся, что меня позовут. Не позвали.
Я допил чуть водянистый кофе. Кружка была уже третья, делал послабее. Поморщился. Зря.
Я постучал и вошёл.
Костя на кушетке — сидит, не лежит, спина прямая, стремится удержать себя, придать себе какой-то цели. Правая рука на колене, пальцы сжаты — сейчас не трясутся, но именно потому что держит, отпустит — снова задрожат. Левая лежит вдоль тела. Тремор заметен даже от двери.
Настя рядом, руки опущены, лицо чуть бледное — опять потерялась в себе. Работа не ладится. Артём у окна, спиной к нам. Напряжён, виноватая поза. Смотрит на мокрый двор и явно не видит его.
— Это отдельное натаскивание. Там были несколько пленных магов. На них тренировались. Как собак служебных на нарушителя, так и нулей. Чистый инстинкт.
— Скоты… — Сорвалась Звягинцева.
— Вот это вот управление нам и преподавала Изобель.
Сергей поднялся из-за стола. Сделал несколько шагов по комнате.
— А почему ты решил, что она натуральный маг?
— Потому что она управляла не только такими куклами как наши, но и теми, у кого сохранилось мышление. И она совершенно точно знала, что она делает, а не так, как мы. Это выглядело как естественное состояние дел. — Маргарита сделала пометки в блокноте.
— Она управляла базой? — Неожиданный вопрос.
Пётр покачал головой.
— Сильно вряд ли. Она была как будто командированная из головного офиса. Ей позволялось всё, кроме убийства персонала. И то я не уверен.
— База была большая?
— Не знаю. У нас даже полигон был в помещении. Всё очень рядом.
— А выпускали в мир вас откуда?
— Меня из Одессы через Турцию, Азербайджан и Казахстан, через неприметные места морем, автобусами. Сопровождающие менялись, но нас везде пропускали. — Пётр понял суть вопроса и исправился. — А если вы про отбытие с базы — так, как и прибытие: закрытые кунги, бадья, запрет на выход.
— Меры безопасности на уровне. Ничего не скажешь. — С горечью сказала Звягинцева.
— Давайте вернёмся к обучению. Что-то ещё можете про управление стаей сказать?
— Не знаю. Мой опыт такой, не слишком яркий. Собственно, и вопросов ко мне со стороны Изобель не было. А после того, как она показала, кто в доме хозяин, я и не против был. — Пётр поморщился. — А, вот. У нас один был, у которого несколько человек могли по его команде слова сказать. Немного, буквально фразами по три-четыре слова.
— Так тюремщики его уже на второй день как узнали, куда-то перевели. Наверное, в отдельную команду. Ведьма прямо-таки цветущая ходила тогда.
Майор шумно перевернула лист в блокноте, привлекая внимание всех в комнате. Со скрипом и нажимом чёркала карандашом, затем подняла голову, давая понять: всё нормально.
— А если про магию говорить, то здесь я не особо получился. Стрелы с напрягом и то, средненькие. Молнию недалеко мог метнуть, и та максимум крола могла убить. Даже барана только глушила.
— Вы на животных тренировались?
— Да, сначала на манекенах принцип отрабатывали. Затем были животные. Тех, кто удовольствие получал — садистов — на психокондиции дополнительно обрабатывали. Тех, кто надломился — тоже.
— Психокондиции? — напрягся Сергей.
— Да. Там на базе был гипнотизёр. Сильный гад. Давил суицидальные позывы, инстинкт самосохранения, возможность предательства или отказа от службы. Наверное, какой-то дар у него был, потому что мозги были как после ёршика.
Это звучало как-то особенно жутко. Но в то же время было сложно поверить в такое. Хотя, если вспомнить о том, что на поганом острове завелись мозгокруты, а организация нам противостояла явно международная, то всё могло быть.
Похоже, эта мысль посетила не только меня, потому что прямых возражений или недоверия высказано не было. Но был иной вопрос.
— Но ведь вы как-то смогли этот блок снять?
— Моя бывшая йогой занималась. Бесила меня жутко своими асанами, чакрами, дыханием. Но когда я понял, что за нами не особо следят и не могут проверить результат гипноза, я начал потихоньку их применять. И уже к моменту заброса был вполне свободен.
Тональность фразы нарастала, и слово «свободен» прозвучало как «накося-выкуси». Победность обломала Звягинцева.
— Можете сказать, как зовут бывшую? Жену?
— Зачем?
— Пётр…
— Оксана… Оксана Вадимовна. Фамилию она оставила мою — Глущенко. Только не подставляйте её, пожалуйста.
— Спасибо. — Тоном «и в мыслях не было», ответила майор.
— Вы упомянули животных. А людей приходилось атаковать магией?
— Нет. Только стаю… — Пётр осёкся. — Да…
— И вы упоминали третье направление занятий. Это была оперативная работа? Внедрение и основы инфильтрации?
Сергей бил в десятку с завязанными глазами. Маг вздрагивал на каждой фразе.
— Как вы догадались?
— Это несложно. Вы от границы добрались в Москву. Вы отлично разместились в гаражах. Если бы не ваше желание себя выдать, вас вряд ли бы нашли.
Правильно, не нужно озвучивать возможности Марата.
Пётр, получив признание своих способностей, чуть распрямился.
— Собственно, вы всё сказали. Мы изолированы друг от друга. В гараже остались два мобильника и несколько сим-карт, которые я должен менять по расписанию. Сам имею право на вызов только с одного телефона и только для двух случаев — обнаружение инициата и запрос на координацию совместной атаки.
— Координация внешняя?
— Только теоретически — да. Все операции готовятся отдельными специалистами. До нас доводится только план действий и маршруты.
— До вас, это «принудительно инициированных»?
Больно, Сергей. Очень больно. Но Пётр удержал удар.
— Да. Мы несамостоятельны. Инструмент, не игроки.
— Я понимаю. Скажите, а когда вы поняли, что не хотите играть по правилам?
— Первый раз, когда прочувствовал чужую агонию. А утвердился, когда началась промывка мозгов.
— И последний вопрос от меня. Чувствую, что уже замучил вас. Почему вы не взбунтовались на базе? Что помешало натравить нулей на другого… драйвера? Изобель — понятно. Она бы перехватила стаю.
По мере построения вопроса Пётр бледнел, достиг какого-то внутреннего предела и взял себя в руки.
— Во-первых, их использовали, как и меня. Они — жертвы. А во-вторых, товарищ полковник, если бы меня закопали там, здесь бы от меня пользы уже не было!
— Спасибо. У нас ещё будут отдельные беседы. Но вы можете всегда попросить встречи, и я постараюсь выделить для вас время вне графика.
Сергей протянул руку, как бы подводя финал брифинга. Чуть ошалевший маг осторожно её пожал и повертел головой, как бы в поисках выхода.
Тюрин нажал клавишу на селекторе.
— Женя, пригласи, пожалуйста, Юрия.
Через пару минут в дверях появился старлей-адъютант, полковник вышел с ним в коридор и почти сразу же они вернулись в комнату. Юрий попросил проследовать с ним, и Пётр, несколько неуклюже обернулся на пороге и кивнув, сказал:
— До свидания…
В голосе было непонимание от открытости финала встречи, но он не мог не понимать, что каким откровенным ни был бы разговор, решение будет приниматься не этим составом.
Когда дверь закрылась и звук шагов в коридоре стих, Яков первым нарушил молчание.
— Всё-таки мы не соврали.
— Да, — согласился Тюрин. Это не омоложение. Или не только оно…
— Я склонна считать, что точно не оно.
— Голосовать не будем, надеюсь? — Сергей в своём стиле.
— Нет. Но этот… конвейер… — Михалыч, выглядевший как будто дремлет в углу, подал голос. — Он ненамного лучше. Он только даёт нам возможность смотреть на этот процесс с отдельной ступеньки моральной лестницы.
— Да, Павел. Увы.
— Яков, ты что можешь сказать?
— Мне сложно что-то считать, но если нас ещё не смели, то либо они копят резервы, а это не согласуется со сроком «эксплуатации», либо у них с процессами не всё хорошо.
— Либо это относительная новинка, и они только разводят пары. — Вмешалась Звягинцева.
Я слушал реплики, и мне чудилось то, что никто не озвучивает вслух. Облегчение. От того, что власти не придётся проходить испытание искушением. От того, что не придётся рубиться против своих ещё и на этом фронте. От того, что никому из нас не придётся смотреть в глаза своим друзьям, ставшим палачами или жертвами.
Только облегчение. Не радость. Потому что фабрика по превращению людей в нулей, работает и сейчас. И сейчас там кому-то заливают адскую жижу, вытравливая человеческое, превращая в бездумный расходный инструмент. Лишая воли.
— Алексей!
Волна ярости схлынула, оставив только ощущение, что сейчас мог снова потерять контроль.
Тюрин кивнул.
— Я думаю, что руководство в свете полученной информации не станет искать путь для повторения сомнительных достижений наших «партнёров». Эту грязь отмыть не получится. Это уже не соблазн. Это — яма. Бездна.
Михалыч тихо добавил:
— Людей, конечно, не вернуть. Здесь мы бессильны. Их не починить. Но…
— …но лабораторию мы уничтожить обязаны. Нравится нам это или нет. — Закончил за него Сергей.
Старый маг благодарно кивнул.
— Вы же понимаете, что такой объект даже танковой дивизией брать — жертв не обобраться?
— Да, Антон Афанасьевич. — Я помолчал. — Лекарство будет горше болезни. Много горше.
Каждый представил что-то своё и было понятно, что методы, которые видятся, большим разнообразием не блещут. И все как один ведут к очень серьезным последствиям.
— Сначала найдите. — Звягинцева поставила точку в блокноте, сломав грифель.
Генерал посмотрел на неё пристальным взглядом.
Затем обвёл всех по очереди. Без спешки, без давления.
— Работаем.
Не «работаем дальше». Просто — работаем. Как будто до сего момента была просто подготовка. И вот гудок собирает на завод.
Яков встал первым. На лице мелькали тысячи мыслей. Ему нужно было обдумать, обсчитать, переосмыслить произнесённое. Мешать никто не стал. Михалыч вышел следом, трость, опора пальцами рук на стол. Как будто запоминал пальцами.
Майор взяла блокнот, посмотрела на сломанный карандаш, как будто первый раз его видела. Вздохнула. Кивнула своим мыслям. Повернулась в дверях ко мне. Я поймал взгляд.
«Зайди», — читалось в нём.
«Зайду».
Я вышел. Меня никто не остановил.
В коридоре стояла Женя с подносом, на котором дымились две чашки кофе. Я кивнул и придержал дверь.
Зверь, казалось шествовал рядом со мной, заполняя коридор. Хотелось положить ему руку на холку, но я понимал, как буду выглядеть на камерах.
Впереди был длинный и долгий путь.
Другого нет.
И не надо.
?
Глава 20. Сентябрь 2017. Нижегородская область.
Сентябрь всерьёз вознамерился вылить всю воду с неба, не оставив её октябрю.
Третий день без солнца. Наверху не тучи — просто серятина, размазанная ровным слоем по небесам, без намерения меняться. Листья на тополях едва держались, теперь проглядывали голые ветки и мокрый асфальт на плацу, который никто не успевал подметать. Да и по такой погоде. Кто-то из бойцов притащил с хозяйственного склада деревянный щит с шахматами и поставил у входа в корпус. Повесили переключатель «белые-чёрные».
Кто проходил мимо — делал ход, между делом, чтобы руки не скучали и мозги не кисли. Тут же мелом был счёт. Чёрные вели 2:4. Зверь иногда выглядывал и принюхивался. Шахматы его не интересовали. Что-то другое.
Третий день какой-то тоски. Таня всё ещё мучила Бориса и Родиона, вместе с ними забегая к Якову. Меня они сторонились. Родион так и вовсе пугался. Получив «условно-досрочное», он вздрагивал, когда проходил рядом. Даже в столовой сторонился.
На мои попытки узнать, что происходит — отмахивались и просили закрыть дверь. Волшебное слово «потом» поселилось в их лексиконе для общения за пределами тройки. Я спросил было Яшку, но он улыбнулся и сказал, что пока рано, но если получится, то «ого-го», и потряс кулаком.
У него самого ком керамопласта приобрел устрашающие размеры. Ещё чуть-чуть и он выселит всех из лаборатории. Но геммолог ходил вокруг него и смотрел влюблённым взглядом. Неожиданно взрослый Толик на вопросы, что к чему, грустно улыбался и говорил, что это не его секрет. Последние дни он нашел себя в подгонке брони под наших бойцов — Яков решил делать заготовки чуть грубее, а мой племянник со своими деструктивными наклонностями как Микеланджело отсекал всё лишнее.
Я спросил, а как же преднапряжённое состояние материала, и выслушал пространную лекцию, из которой понял почти ничего, но запомнил, что всё посчитано, и брака не будет.
В тоске я попросился было к аналитикам, которые считали результаты взаимодействия со спецназом в рамках подавления условного бунта.
Там было тесно.
Без меня.
Даже с Петром работали мимо. Вера при взгляде на кукловода обмолвилась, что внутри бабочки летают. Потом поправилась. Как будто ночные бабочки. Тени от них.
Я отвернулся. Промолчал.
Я сидел в коридоре медблока на подоконнике с кружкой и слушал, что происходит за дверью кабинета.
Слушать снаружи — отдельное занятие. Слов не слышно, только тон. Тон бывает рабочий, бывает напряжённый, бывает тот, слыша который надо входить немедленно. Сейчас — рабочий, сосредоточенный, без провалов. Значит, пока держатся. Значит, можно не входить. Не мешать.
Пока.
За дверью работали третий час подряд. Артём и Настя. Костя — внутри, на кушетке, куда же без него. Горячев пришёл в половине девятого, просидел сорок минут молча, как сова на жёрдочке — через матовое окошко было видно силуэт, вышел, ничего не сказав. Это само по себе было диагнозом.
В пятницу Настя и Артём принесли свои соображения преподавателю. Он внимательно изучил их наброски. Обвёл некоторые вещи в их тетрадях, уверенно почёркал что-то и сказал:
— Дерзайте.
Решение было простое, быстрое, чёткое. И, очевидно, неправильное.
Артём — боевой маг, огонь, контроль, мощь — он даже притащил с собой идею контактной сварки. Инвертировал гулявшие у него мысли по срезанию петель на дверях. Силы — навалом. Точки приложения нет. Настя умеет доносить клеткам организма цель и задачи, понимает куда и как. Но… не хватает генератора. Свои силы весьма ограничены, восстановление тяжёлое.
Несколько дней назад у нас была эйфория — сложили два и два. Генератор и трансформатор. Логично же. Поставили задачу — проработать, представить соображения. Представили. Поставили задачу — решайте задачу. У вас есть всё необходимое.
На первый день было тихо. Пробовали. «Нащупывали» друг друга.
В субботу в столовой повздорили. Сидели наособицу, что-то говорили между едой, когда Артём бросил на стол зазвеневшую ложку.
— Насть! Я же тебе говорил — я не могу тоньше. Это не кран, чтобы вентиль крутить...
— Да я что, не понимаю? Но мне не нужно «сколько могу», мне нужно «сколько надо».
— И большая разница?
Я развесил уши, не донеся вилку ко рту и получил в бок локотком Веры. Стало стыдно.
— Огромная, — успел услышать.
Они тогда больше не говорили.
Сегодня воскресенье, можно было бы и отдохнуть. Но нельзя. Костя.
Всё понимающий Костя. Иногда мне кажется, что он смирился и только желание быть нужным держит его с нами. То желание, которое выжигается чужой жалостью и бессилием что-то изменить.
Рабочее молчание в кабинете перемежается короткими репликами. Уже без злости — просто без результата. Это хуже злости. Злость означает, что ещё есть огонь. А сейчас — усталость от правильного. Того правильного, что хуже ошибки.
Зачем я сидел? Наверное, надеялся, что меня позовут. Не позвали.
Я допил чуть водянистый кофе. Кружка была уже третья, делал послабее. Поморщился. Зря.
Я постучал и вошёл.
Костя на кушетке — сидит, не лежит, спина прямая, стремится удержать себя, придать себе какой-то цели. Правая рука на колене, пальцы сжаты — сейчас не трясутся, но именно потому что держит, отпустит — снова задрожат. Левая лежит вдоль тела. Тремор заметен даже от двери.
Настя рядом, руки опущены, лицо чуть бледное — опять потерялась в себе. Работа не ладится. Артём у окна, спиной к нам. Напряжён, виноватая поза. Смотрит на мокрый двор и явно не видит его.
