девочка! Она устраняет всех своих врагов: выдавая кого-то замуж, как Нигяр-калфу с Махмелек Султан, либо ссылая в старый дворец, как поступила ещё в прошлом месяце с несчастными Селимие, Дилвин и Нурмелек-хатун, которых, в итоге, тоже ждёт безрадостное замужество.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, погружённая в глубокую задумчивость, Мейлишах-хатун сама того не заметила, как вошла вовнутрь общей комнаты, где, выглядевшие какими-то, очень встревоженными, наложницы сидели по группам и о чём-то чуть слышно разговаривали друг с другом.
Именно к ним и шагнула юная Мейлишах-хатун, правда для этого ей, поначалу пришлось, слегка приподнять полы зелёного, обшитого гипюром, шёлкового платья, шагнуть на возвышение и немного пройти вглубь просторной комнаты, оказавшись радушно встреченной Михринур с Айшегуль-хатун и их подругами, которые незамедлительно окружили Мейлишах-хатун и завели с ней, едва уловимый слухом, душевный разговор, что ни укрылось от внимания, стоявших немного в стороне от них, Сюмбуля-аги с Махнур-калфой, мрачно беседующих друг с другом о суровом правлении Баш Хасеки Нурбану Султан с её сестрицей Мелексимой-хатун, делающей за сестру всю грязную работу, непосредственно по тайному приказанию старшей венецианки:
--Неужели на этих проклятых венецианок нет никакой управы, Сюмбуль-ага?! Долго они ещё будут издеваться над всеми нами?! Когда Повелитель, наконец-то, прозреет и наведёт порядок в своём гареме?! Неужели он не понимает, что вся эта тирания Его жестокой Баш Хасеки приведёт к новому восстанию?!—измождённо вздыхая, посетовала молоденькая младшая калфа, с чем мудрый кизляр-ага был полностью согласен, ведь ему, тоже очень сильно не нравилась, возникшая в гареме, предреволюционная, очень опасная ситуация, благодаря чему, он сам того не заметил, как измождено вздохнул и, смутно надеясь на её взаимопонимание, мудро рассудил:
--Повелитель прекрасно всё видит и понимает, но старается не вмешиваться в дела гарема из-за чрезмерной занятости государственными делами, обрушившимися на него, подобно снежной лавине, в чём ему бескорыстно помогают Великий визирь Лютфи-паша с Шехзаде Баязидом.
Конечно, Махнур-калфа поняла мудрые рассуждения кизляра-аги и искренне жалела их, весьма юного Повелителя, пытающегося успешно справляться со всеми своими делами, не говоря уже о том, что трепетно оберегая мир с благополучием не только в Султанской семье, главой которой является, но и в гареме, что, тоже очень важно, благодаря чему, вновь тяжело вздохнув:
--Понятно!—вернулась к своим прямым обязанностям, а именно к сопровождению рабынь в учебные классы, провожаемая понимающим взглядом кизляра-аги Сюмбуля, внимательно проследившим за всем этим действом, вверенных ему в подчинение, младших калф с евнухами.
Но, а чуть позже, когда наложницы, в число которых входила и юная Мейлишах-хатун, вместе с калфами и евнухами уже вышли из общей комнаты и выстроились в линию для того, чтобы отправиться в учебные классы, при этом, продолжая что-то воодушевлённо между собой обсуждать, что сопровождалось беззаботным звонким смехом, до них громогласно донёсся голос кизляра-аги Сюмбуля:
--Внимание! Шехзаде Баязид Хазретлири!—чем заставил наложниц, мгновенно смолкнуть и замереть в почтительной поклоне, стараясь не поднимать голов из страха быть сурово наказанной, но, не смотря на это, девушкам так искренне хотелось привлечь к себе внимание мужественного красавца Шехзаде, который, хотя и пламенно любил свою дражайшую фаворитку Михринур-хатун и проводил с ней всё своё свободное от государственных дел и выхода в народ время, но она уже не могла быть с ним, как женщина лишь из-за того, что носила под сердцем ребёнка, а значит путь к его ложу, отныне был, снова свободен.
Это же понимала и, стоявшая на террасе, Баш Хасеки Нурбану Султан, которая вела чуть слышно душевный разговор с преданной Джанфеде-калфой о том, что неплохо бы подложить в постель к юному Шехзаде свою шпионку, которая станет докладывать им о каждом шаге и действии Баязида. Только, кто сможет стать этой рабыней, Султанша излучающая свет, пока ещё не знала, что продлилось ровно до тех пор, пока их вниманием ни завладело то, с какой заинтересованностью юный Шехзаде ни заговорил с Мейлишах-хатун, уверенно подойдя к ней и остановившись напротив очаровательной юной золотоволосой девушки.
--Как хорошо, что ты, наконец-то, всё вспомнила, Мейлишах! Вот только мне не понятно одно, зачем ты прислуживаешь этой проклятой венецианке Нурбану, хотя по статусу, ты на одну ступень выше её?—негодовал юноша, доброжелательно улыбаясь невестке, залившейся застенчивым румянцем и ничего не скрывая, но со скромной улыбкой объяснившей шурину о том, что так нужно для сохранения благополучия в гареме и душевного спокойствия Повелителя:
--Мне необходимо подобрать побольше доказательств для вынесения сурового, но при этом, справедливого наказания обеим венецианкам, Шехзаде! Нам всем не долго осталось терпеть их тиранию. Скоро они получат по заслугам.—доброжелательно улыбаясь Шехзаде с Махмелек Султан, заверила их Мейлишах Султан, с молчаливого их одобрения решившая сейчас же отправиться в покои к кормилице для того, чтобы проведать своих с Повелителем малышей, что пришлось брату с сестрой по душе, благодаря чему, они, не говоря больше ни единого слова, отправились обратно в главные покои для того, чтобы доложить Повелителю о том, что в столице началась новая эпидемия чумы, о чём Шехзаде Баязид узнал от ремесленников во время очередного своего выхода в народ, даже не догадываясь о том, что решение о новой наложнице Шехзаде Баязида, который уже успел сменить одежду на чистую после тщательного своего омовения в хаммаме, в мерах предосторожности, уже принято, о чём Баш Хасеки Нурбану Султан и поспешила отдать верной калфе незамедлительное распоряжение:
--Немедленно приведи ко мне Сюмбуля-агу, Джанфеда! Пора нашу Мейлишах-хатун отправить в покои к Шехзаде Баязиду!
Джанфеде-калфа, хотя и была потрясена до глубины души столь неожиданным распоряжением Султанши, прекрасно зная о том, что юная девушка является главной Хасеки Повелителя, уже успевшей всё вспомнить, но решила не выдавать добросердечную госпожу, считая, что рано или поздно та сама раскроется перед их Баш Хасеки, но лишь для того, чтобы свергнуть её и отправить в преисподнюю, в связи с чем понимающе сдержано вздохнув:
--Как прикажете, Султанша!—почтительно откланялась и ушла выполнять, крайне неразумный, как ей казалось, приказ Баш Хасеки, провожаемая её одобрительным взглядом.
А между тем, что же касается Шехзаде Баязида с Махмелек Султан, то они уже вернулись в главные покои, где Султан Селим, восседая на софе за рабочим столом, внимательно вчитывался в доклады визирей, делая в них свои поправки и не обращая никакого внимания на, согревающие его приятным теплом, яркие золотистые солнечные лучи, дерзко проникающие сквозь стёкла арочных окон и окутывающие юного Падишаха, подобно мягкой шерстяной шали, либо шёлковому платку.
Вот только, вскоре ему пришлось прервать своё увлекательное занятие, а всё из-за того, что, в эту самую минуту, его вниманием завладели, вернувшиеся к нему, брат с сестрой, благодаря которым, Селим, мгновенно отложил все свои государственные дела в сторону и с чрезвычайной серьёзностью заговорил с ними.
--Ну и, как обстоят дела у горожан? Есть ли у них какие жалобы, либо пожелания, Баязид?—обращаясь к брату с доброжелательной улыбкой, поинтересовался у него Селим, чем заставил собеседников печально вздохнуть, а Шехзаде Баязиду, ничего от старшего брата не скрывая, доложить:
--Чума вернулась в Османскую Империю, брат. Люди мрут, как мухи, прямо на улицах города.—невольно приведя это к тому, что доброжелательная беззаботная улыбка, мгновенно сошла с лица юного Падишаха, сменившись чрезвычайной серьёзностью вместе с искренней опечаленностью, благодаря чему, он ненадолго погрузился в глубокую мрачную задумчивость, после чего и, словно на автомате, решительно проговорил:
--Необходимо немедленно прекратить выходы евнухов в город и запретить торговкам тканей проходить во дворец. Дайте распоряжения дворцовым лекарям о том, чтобы они усилили бдительность по отношению ко всем обитателям для того, чтобы вовремя выявить проявление эпидемии и закрыть на карантин всех контактёров с заболевшими.
Его, внимательные и погружённые в глубокую мрачную задумчивость, брат с сестрой прекрасно поняли его и одобрительно кивнули, единогласно заверив:
--Можешь не о чём не волноваться, брат! Мы обо всём позаботимся и внимательно проследим!—что заценилось одобрительным кивком головы юного Падишаха, даже ни на чуть не сомневающимся в успехе их всеобщей противочумной борьбы, но, вспомнив о душевном дисбалансе горячо любимой сестры, вызванном решением Баш Хасеки Нурбану Султан о том, чтобы как можно скорее выдать Махмелек Султан замуж, Селим обратился к сестре с самым разумным, как ему казалось, решением.—Можешь выдохнуть с облегчением, Махмелек, ибо ты можешь не выходить замуж до тех пор, пока сама того ни захочешь и за кого ни захочешь!
Юная Султанша оказалась, снова окрылённой столь разумным решением горячо любимого брата, ведь таким своим, весьма разумным распоряжением, Селим ещё больше воодушевил сестру на отважную отчаянную борьбу с ненавистной ей Баш Хасеки Нурбану Султан, в связи с чем, венценосные братья с сестрой продолжили беззаботно беседовать друг с другом, совершенно не заметив того, как за окнами постепенно сгустились тёмные сумерки, что ознаменовалось вступлением в свои законные права вечера, даже не догадываясь о том, что слуги всюду уже начали зажигать все возможные светильники и растапливать камины, благодаря чему великолепный дворец постепенно окутался приятным теплом и лёгким медным мерцанием, что сделало его по-домашнему уютным.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в музыкальный класс, где удобно расположившись на, разбросанных по персидскому ковру, мягких подушках с тёмными рубинового оттенка бархатными наволочками, юная Мейлишах-хатун сконцентрировано наигрывала на медной арфе какую-то лирическую мелодию, благодаря чему, даже не заметила того, что осталась совершенно одна по той лишь простой причине, что все другие наложницы закончили на сегодня своё обучение и вернулись в общую комнату, крайне бесшумно прошёл кизляр-ага Сюмбуль, который, привлекая к себе её внимание, громко кашлянул.
Юная девушка услышала его и, осознав, что учебный день завершился и для неё, мгновенно перестала музицировать и, плавно поднявшись с мягких подушек, почтительно поклонилась кизляру-аге и, проявляя к нему искреннюю заинтересованность, участливо спросила:
--Что-то случилось, Сюмбуль-ага? Почему вы такой мрачный?—чем вызвала у него взаимный, невыносимо печальный вздох, во время которого он небрежно отмахнулся и, ничего от неё не скрывая, ответил:
--Лучше не спрашивай, девочка! Совсем уже эта проклятущая венецианка по имени Нурбану сдурела! Ты бы только знала то, что она на этот раз задумала устроить!—невольно приведя это к тому, что из соблазнительной упругой груди очаровательной юной Мейлишах вырвался сдержанный вздох, во время которого она, вновь спросила:
--Ну и, что же на этот раз удумала Баш Хасеки Нурбану Султан, Сюмбуль?—чем заставила собеседника, вновь, ничего от неё не скрывая, ответить:
--Она днём вызвала меня к себе, но лишь для того, чтобы дать мне распоряжение о том, чтобы я вместе с младшими евнухами и калфами подготовили и сопроводили тебя в покои к Шехзаде Баязиду, девочка.—благодаря чему, между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, юная Мейлишах сделала для себя неутешительный вывод в том, что, вот и пришло для неё время раскрыться перед Баш Хасеки Нурбану Султан, в связи с чем, она, вновь сдержано вздохнула и решительно заключила:
--Чему быть—того не миновать, Сюмбуль-ага! Веди меня к ней в покои!—чем потрясла кизляра-агу до глубины души, ведь он прекрасно знал одно, что, раскрывая себя перед жестокими венецианками, юная Мейлишах обрекает себя на страшную смерть.
Только, как бы у него от невыносимого отчаяния ни кричала душа, призывая девушку к благоразумию с самосохранением, Сюмбулю-аге пришлось подчиниться и с измождённым вздохом:
--Как прикажете, госпожа!—он, не произнося больше ни единого слова, повёл подопечную по мраморному, тускло освещаемому, дворцовому коридору в роскошные покои Баш Хасеки Нурбану Султан, погружённый в глубокую мрачную задумчивость. Для преодоления всего расстояния им потребовалось, буквально пару минут, которые для них пролетели, подобно вихрю.
И вот очаровательная юная Мейлишах уже находилась в великолепных покоях Баш Хасеки Нурбану Султан, вальяжно восседающей на софе напротив горящего камина и согреваемая, исходящим от него приятным теплом с лёгким медным мерцанием, заботливо обволакивающим её и комнату, подобно шёлковому платку, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей раз и навсегда избавиться от, мешающего ей править полноценно, Шехзаде Баязида, пока ни вспомнила о, вспыхнувшей, как ей казалось, весьма вовремя, новой эпидемии чумы, от понимания о чём, её красивое лицо озарилось коварной улыбкой, не укрывшейся от внимания, застывшей на пороге в почтительном поклоне, Мейлишах, которой даже стало как-то не по себе, в связи с чем, она судорожно сглотнула и, привлекая к себе внимание Баш Хасеки Нурбану Султан, любезно заговорила с ней:
--Султанша, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, только я больше не могу Вас обманывать, и пришла сюда для того, чтобы признаться Вам во всём том, что…
--О чём это ты таком хочешь повиниться передо мной, Хатун? Я тебя не понимаю. Объяснись!—внезапно перебив собеседницу, обеспокоенно осведомилась у неё Баш Хасеки Нурбану Султан, продолжая доброжелательно ей улыбаться, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Мейлишах ни заговорила, вновь измождено вздохнув:
--Я не могу сейчас отправиться в покои к Шехзаде Баязиду и уж тем-более стать его фавориткой для шпионажа вам по той лишь простой причине, что уже являюсь дражайшей фавориткой Повелителя, ради душевного благополучия которого готова даже умереть!—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время чего с очаровательного лица Баш Хасеки Нурбану Султан мгновенно сошла доброжелательная улыбка, сменившаяся, вполне себе естественным потрясением, во время которого она с царственной важностью встала с софы и, мягко подойдя к, смиренно ожидающей её справедливой реакции, наложнице и, дав ей оглушительную звонкую пощёчину, яростно принялась душить ошарашенную соперницу с воинственными гневными словами:
--Ах, ты подлая предательница! Да, как ты посмела перейти мне дорогу?! Жить тебе, как я посмотрю, надоело?! Так я, мигом, удушу тебя собственными руками!—благодаря чему юной Мейлишах стало постепенно не хватать воздуха, из-за чего она предприняла отчаянную попытку спастись тем, что с воинственной решительностью угрожающе бросила Султанше прямо в лицо:
Именно к ним и шагнула юная Мейлишах-хатун, правда для этого ей, поначалу пришлось, слегка приподнять полы зелёного, обшитого гипюром, шёлкового платья, шагнуть на возвышение и немного пройти вглубь просторной комнаты, оказавшись радушно встреченной Михринур с Айшегуль-хатун и их подругами, которые незамедлительно окружили Мейлишах-хатун и завели с ней, едва уловимый слухом, душевный разговор, что ни укрылось от внимания, стоявших немного в стороне от них, Сюмбуля-аги с Махнур-калфой, мрачно беседующих друг с другом о суровом правлении Баш Хасеки Нурбану Султан с её сестрицей Мелексимой-хатун, делающей за сестру всю грязную работу, непосредственно по тайному приказанию старшей венецианки:
--Неужели на этих проклятых венецианок нет никакой управы, Сюмбуль-ага?! Долго они ещё будут издеваться над всеми нами?! Когда Повелитель, наконец-то, прозреет и наведёт порядок в своём гареме?! Неужели он не понимает, что вся эта тирания Его жестокой Баш Хасеки приведёт к новому восстанию?!—измождённо вздыхая, посетовала молоденькая младшая калфа, с чем мудрый кизляр-ага был полностью согласен, ведь ему, тоже очень сильно не нравилась, возникшая в гареме, предреволюционная, очень опасная ситуация, благодаря чему, он сам того не заметил, как измождено вздохнул и, смутно надеясь на её взаимопонимание, мудро рассудил:
--Повелитель прекрасно всё видит и понимает, но старается не вмешиваться в дела гарема из-за чрезмерной занятости государственными делами, обрушившимися на него, подобно снежной лавине, в чём ему бескорыстно помогают Великий визирь Лютфи-паша с Шехзаде Баязидом.
Конечно, Махнур-калфа поняла мудрые рассуждения кизляра-аги и искренне жалела их, весьма юного Повелителя, пытающегося успешно справляться со всеми своими делами, не говоря уже о том, что трепетно оберегая мир с благополучием не только в Султанской семье, главой которой является, но и в гареме, что, тоже очень важно, благодаря чему, вновь тяжело вздохнув:
--Понятно!—вернулась к своим прямым обязанностям, а именно к сопровождению рабынь в учебные классы, провожаемая понимающим взглядом кизляра-аги Сюмбуля, внимательно проследившим за всем этим действом, вверенных ему в подчинение, младших калф с евнухами.
Но, а чуть позже, когда наложницы, в число которых входила и юная Мейлишах-хатун, вместе с калфами и евнухами уже вышли из общей комнаты и выстроились в линию для того, чтобы отправиться в учебные классы, при этом, продолжая что-то воодушевлённо между собой обсуждать, что сопровождалось беззаботным звонким смехом, до них громогласно донёсся голос кизляра-аги Сюмбуля:
--Внимание! Шехзаде Баязид Хазретлири!—чем заставил наложниц, мгновенно смолкнуть и замереть в почтительной поклоне, стараясь не поднимать голов из страха быть сурово наказанной, но, не смотря на это, девушкам так искренне хотелось привлечь к себе внимание мужественного красавца Шехзаде, который, хотя и пламенно любил свою дражайшую фаворитку Михринур-хатун и проводил с ней всё своё свободное от государственных дел и выхода в народ время, но она уже не могла быть с ним, как женщина лишь из-за того, что носила под сердцем ребёнка, а значит путь к его ложу, отныне был, снова свободен.
Это же понимала и, стоявшая на террасе, Баш Хасеки Нурбану Султан, которая вела чуть слышно душевный разговор с преданной Джанфеде-калфой о том, что неплохо бы подложить в постель к юному Шехзаде свою шпионку, которая станет докладывать им о каждом шаге и действии Баязида. Только, кто сможет стать этой рабыней, Султанша излучающая свет, пока ещё не знала, что продлилось ровно до тех пор, пока их вниманием ни завладело то, с какой заинтересованностью юный Шехзаде ни заговорил с Мейлишах-хатун, уверенно подойдя к ней и остановившись напротив очаровательной юной золотоволосой девушки.
--Как хорошо, что ты, наконец-то, всё вспомнила, Мейлишах! Вот только мне не понятно одно, зачем ты прислуживаешь этой проклятой венецианке Нурбану, хотя по статусу, ты на одну ступень выше её?—негодовал юноша, доброжелательно улыбаясь невестке, залившейся застенчивым румянцем и ничего не скрывая, но со скромной улыбкой объяснившей шурину о том, что так нужно для сохранения благополучия в гареме и душевного спокойствия Повелителя:
--Мне необходимо подобрать побольше доказательств для вынесения сурового, но при этом, справедливого наказания обеим венецианкам, Шехзаде! Нам всем не долго осталось терпеть их тиранию. Скоро они получат по заслугам.—доброжелательно улыбаясь Шехзаде с Махмелек Султан, заверила их Мейлишах Султан, с молчаливого их одобрения решившая сейчас же отправиться в покои к кормилице для того, чтобы проведать своих с Повелителем малышей, что пришлось брату с сестрой по душе, благодаря чему, они, не говоря больше ни единого слова, отправились обратно в главные покои для того, чтобы доложить Повелителю о том, что в столице началась новая эпидемия чумы, о чём Шехзаде Баязид узнал от ремесленников во время очередного своего выхода в народ, даже не догадываясь о том, что решение о новой наложнице Шехзаде Баязида, который уже успел сменить одежду на чистую после тщательного своего омовения в хаммаме, в мерах предосторожности, уже принято, о чём Баш Хасеки Нурбану Султан и поспешила отдать верной калфе незамедлительное распоряжение:
--Немедленно приведи ко мне Сюмбуля-агу, Джанфеда! Пора нашу Мейлишах-хатун отправить в покои к Шехзаде Баязиду!
Джанфеде-калфа, хотя и была потрясена до глубины души столь неожиданным распоряжением Султанши, прекрасно зная о том, что юная девушка является главной Хасеки Повелителя, уже успевшей всё вспомнить, но решила не выдавать добросердечную госпожу, считая, что рано или поздно та сама раскроется перед их Баш Хасеки, но лишь для того, чтобы свергнуть её и отправить в преисподнюю, в связи с чем понимающе сдержано вздохнув:
--Как прикажете, Султанша!—почтительно откланялась и ушла выполнять, крайне неразумный, как ей казалось, приказ Баш Хасеки, провожаемая её одобрительным взглядом.
А между тем, что же касается Шехзаде Баязида с Махмелек Султан, то они уже вернулись в главные покои, где Султан Селим, восседая на софе за рабочим столом, внимательно вчитывался в доклады визирей, делая в них свои поправки и не обращая никакого внимания на, согревающие его приятным теплом, яркие золотистые солнечные лучи, дерзко проникающие сквозь стёкла арочных окон и окутывающие юного Падишаха, подобно мягкой шерстяной шали, либо шёлковому платку.
Вот только, вскоре ему пришлось прервать своё увлекательное занятие, а всё из-за того, что, в эту самую минуту, его вниманием завладели, вернувшиеся к нему, брат с сестрой, благодаря которым, Селим, мгновенно отложил все свои государственные дела в сторону и с чрезвычайной серьёзностью заговорил с ними.
--Ну и, как обстоят дела у горожан? Есть ли у них какие жалобы, либо пожелания, Баязид?—обращаясь к брату с доброжелательной улыбкой, поинтересовался у него Селим, чем заставил собеседников печально вздохнуть, а Шехзаде Баязиду, ничего от старшего брата не скрывая, доложить:
--Чума вернулась в Османскую Империю, брат. Люди мрут, как мухи, прямо на улицах города.—невольно приведя это к тому, что доброжелательная беззаботная улыбка, мгновенно сошла с лица юного Падишаха, сменившись чрезвычайной серьёзностью вместе с искренней опечаленностью, благодаря чему, он ненадолго погрузился в глубокую мрачную задумчивость, после чего и, словно на автомате, решительно проговорил:
--Необходимо немедленно прекратить выходы евнухов в город и запретить торговкам тканей проходить во дворец. Дайте распоряжения дворцовым лекарям о том, чтобы они усилили бдительность по отношению ко всем обитателям для того, чтобы вовремя выявить проявление эпидемии и закрыть на карантин всех контактёров с заболевшими.
Его, внимательные и погружённые в глубокую мрачную задумчивость, брат с сестрой прекрасно поняли его и одобрительно кивнули, единогласно заверив:
--Можешь не о чём не волноваться, брат! Мы обо всём позаботимся и внимательно проследим!—что заценилось одобрительным кивком головы юного Падишаха, даже ни на чуть не сомневающимся в успехе их всеобщей противочумной борьбы, но, вспомнив о душевном дисбалансе горячо любимой сестры, вызванном решением Баш Хасеки Нурбану Султан о том, чтобы как можно скорее выдать Махмелек Султан замуж, Селим обратился к сестре с самым разумным, как ему казалось, решением.—Можешь выдохнуть с облегчением, Махмелек, ибо ты можешь не выходить замуж до тех пор, пока сама того ни захочешь и за кого ни захочешь!
Юная Султанша оказалась, снова окрылённой столь разумным решением горячо любимого брата, ведь таким своим, весьма разумным распоряжением, Селим ещё больше воодушевил сестру на отважную отчаянную борьбу с ненавистной ей Баш Хасеки Нурбану Султан, в связи с чем, венценосные братья с сестрой продолжили беззаботно беседовать друг с другом, совершенно не заметив того, как за окнами постепенно сгустились тёмные сумерки, что ознаменовалось вступлением в свои законные права вечера, даже не догадываясь о том, что слуги всюду уже начали зажигать все возможные светильники и растапливать камины, благодаря чему великолепный дворец постепенно окутался приятным теплом и лёгким медным мерцанием, что сделало его по-домашнему уютным.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в музыкальный класс, где удобно расположившись на, разбросанных по персидскому ковру, мягких подушках с тёмными рубинового оттенка бархатными наволочками, юная Мейлишах-хатун сконцентрировано наигрывала на медной арфе какую-то лирическую мелодию, благодаря чему, даже не заметила того, что осталась совершенно одна по той лишь простой причине, что все другие наложницы закончили на сегодня своё обучение и вернулись в общую комнату, крайне бесшумно прошёл кизляр-ага Сюмбуль, который, привлекая к себе её внимание, громко кашлянул.
Юная девушка услышала его и, осознав, что учебный день завершился и для неё, мгновенно перестала музицировать и, плавно поднявшись с мягких подушек, почтительно поклонилась кизляру-аге и, проявляя к нему искреннюю заинтересованность, участливо спросила:
--Что-то случилось, Сюмбуль-ага? Почему вы такой мрачный?—чем вызвала у него взаимный, невыносимо печальный вздох, во время которого он небрежно отмахнулся и, ничего от неё не скрывая, ответил:
--Лучше не спрашивай, девочка! Совсем уже эта проклятущая венецианка по имени Нурбану сдурела! Ты бы только знала то, что она на этот раз задумала устроить!—невольно приведя это к тому, что из соблазнительной упругой груди очаровательной юной Мейлишах вырвался сдержанный вздох, во время которого она, вновь спросила:
--Ну и, что же на этот раз удумала Баш Хасеки Нурбану Султан, Сюмбуль?—чем заставила собеседника, вновь, ничего от неё не скрывая, ответить:
--Она днём вызвала меня к себе, но лишь для того, чтобы дать мне распоряжение о том, чтобы я вместе с младшими евнухами и калфами подготовили и сопроводили тебя в покои к Шехзаде Баязиду, девочка.—благодаря чему, между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, юная Мейлишах сделала для себя неутешительный вывод в том, что, вот и пришло для неё время раскрыться перед Баш Хасеки Нурбану Султан, в связи с чем, она, вновь сдержано вздохнула и решительно заключила:
--Чему быть—того не миновать, Сюмбуль-ага! Веди меня к ней в покои!—чем потрясла кизляра-агу до глубины души, ведь он прекрасно знал одно, что, раскрывая себя перед жестокими венецианками, юная Мейлишах обрекает себя на страшную смерть.
Только, как бы у него от невыносимого отчаяния ни кричала душа, призывая девушку к благоразумию с самосохранением, Сюмбулю-аге пришлось подчиниться и с измождённым вздохом:
--Как прикажете, госпожа!—он, не произнося больше ни единого слова, повёл подопечную по мраморному, тускло освещаемому, дворцовому коридору в роскошные покои Баш Хасеки Нурбану Султан, погружённый в глубокую мрачную задумчивость. Для преодоления всего расстояния им потребовалось, буквально пару минут, которые для них пролетели, подобно вихрю.
И вот очаровательная юная Мейлишах уже находилась в великолепных покоях Баш Хасеки Нурбану Султан, вальяжно восседающей на софе напротив горящего камина и согреваемая, исходящим от него приятным теплом с лёгким медным мерцанием, заботливо обволакивающим её и комнату, подобно шёлковому платку, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей раз и навсегда избавиться от, мешающего ей править полноценно, Шехзаде Баязида, пока ни вспомнила о, вспыхнувшей, как ей казалось, весьма вовремя, новой эпидемии чумы, от понимания о чём, её красивое лицо озарилось коварной улыбкой, не укрывшейся от внимания, застывшей на пороге в почтительном поклоне, Мейлишах, которой даже стало как-то не по себе, в связи с чем, она судорожно сглотнула и, привлекая к себе внимание Баш Хасеки Нурбану Султан, любезно заговорила с ней:
--Султанша, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, только я больше не могу Вас обманывать, и пришла сюда для того, чтобы признаться Вам во всём том, что…
--О чём это ты таком хочешь повиниться передо мной, Хатун? Я тебя не понимаю. Объяснись!—внезапно перебив собеседницу, обеспокоенно осведомилась у неё Баш Хасеки Нурбану Султан, продолжая доброжелательно ей улыбаться, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Мейлишах ни заговорила, вновь измождено вздохнув:
--Я не могу сейчас отправиться в покои к Шехзаде Баязиду и уж тем-более стать его фавориткой для шпионажа вам по той лишь простой причине, что уже являюсь дражайшей фавориткой Повелителя, ради душевного благополучия которого готова даже умереть!—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время чего с очаровательного лица Баш Хасеки Нурбану Султан мгновенно сошла доброжелательная улыбка, сменившаяся, вполне себе естественным потрясением, во время которого она с царственной важностью встала с софы и, мягко подойдя к, смиренно ожидающей её справедливой реакции, наложнице и, дав ей оглушительную звонкую пощёчину, яростно принялась душить ошарашенную соперницу с воинственными гневными словами:
--Ах, ты подлая предательница! Да, как ты посмела перейти мне дорогу?! Жить тебе, как я посмотрю, надоело?! Так я, мигом, удушу тебя собственными руками!—благодаря чему юной Мейлишах стало постепенно не хватать воздуха, из-за чего она предприняла отчаянную попытку спастись тем, что с воинственной решительностью угрожающе бросила Султанше прямо в лицо:
