--Ну, наконец-то!—плавно встала с возвышения и, подойдя к евнуху, почтительно ему поклонилась и пожелала доброго дня, благодаря чему, Гюль-ага убедился в том, что их никто не слышит, заинтересованно спросил:
--Ну, как? Тебе удалось что-нибудь узнать о преступлениях Главной Хасеки Хюррем Султан, Хатун?
Девушка положительно кивнула темноволосой головой и, ничего не скрывая,чуть слышно принялась откровенно рассказывать ему обо всём том, что услышала из утреннего разговора Хюррем Султан с Шехзаде Баязидом, невольно приведя это к тому, что, внимательно выслушавший её откровения, Гюль-ага одобрительно кивнул и, приказав девушке вернуться к обычным повседневным делам, внимательно проследил за тем, как наложница всё поняла и, вновь почтительно ему откланявшись, вернулась к подругам по гаремной жизни, внезапно внимательно всмотрелся на верх, где на мраморной террасе стояла Хасеки Хандан Султан вместе с калфой и, почтительно ей поклонившись, утвердительно кивнул, за что получил одобрительный кивок головы от Султанши, которая с победным вздохом:
--Вот проклятая змея Хюррем и подписала себе смертный приговор!—не говоря больше ни единого слова калфе, незамедлительно отправилась в покои к горячо любимому сыну для того, чтобы рассказать ему обо всём том, что узнала из слов, отправленной ещё вечером на хальвет к Шехзаде Баязиду, преданной рабыни по имени Рана Хатун.
Вот только Хандан Султан даже не догадывалась о том, что её горячо любимый сын Шехзаде Селим вместе с возлюбленной Санавбер Хатун ещё крепко спят, с огромной нежностью обнимая друг друга, что продлилось ровно до тех пор, пока створки широкой двери бесшумно ни раскрылись, и в просторные покои к сыну ни вошла его дражайшая Валиде, слегка приподнимая полы роскошного парчового платья розового брусничного оттенка, обшитого золотым гипюром и дополненное атласными вставками, которая решительно подошла к широкому ложу и осторожно принялась будить сына.
--Селим, вставай!—легонько тряся его по мускулистому плечу и руке, невольно приведя это к тому, что юноша недовольно пробормотал сквозь крепкий сон:
--Да, что там ещё случилось?! Дайте поспать!
Только Хандан Султан не унималась, благодаря чему, юноша, наконец, ни, открыв серо-голубые глаза, полные сна и, недовольно смотря на мать, мысленно воскликнул: «Валиде!»
--Можно смело отправлять верховному кадию запрос на фетву о казни Хюррем Султан!—со вздохом огромного облегчения произнесла Хандан Султан, чем ввела Шехзаде Селима в глубокую мрачную задумчивость, с которой бросил беглый взгляд на дражайшую возлюбленную, продолжающую крепко спать, обнимая подушку и напоминая собой безгрешного ангела, вызывающего нежные чувства с порочными желаниями, хотя и прекрасно понимал одно, что милой Санавбер ещё рано предаваться с ним любовным утехам, ведь они совсем недавно потеряли своего ещё не родившегося малыша, который так никогда и не увидит свет, благодаря чему чуть слышно тяжело вздохнул и, вновь ошарашено взглянув на мать, с негодованием воскликнул:
--О чём это вы, Валиде?! Какая ещё фетва?! Султанша итак уже несёт справедливое наказание в камере Девичьей башни!—невольно приведя к тому, что из-за его эмоциональной реакции на требования дражайшей Валиде начала просыпаться милая Санавбер, благодаря чему, он ласково погладил девушку по шелковистым золотистым волосам и чуть слышно попросил, шепча ей на ухо.—Спи, Санавбер! Не обращай на нас с Валиде внимания.
Хандан Султан внимательно проследила за искренним проявлением огромной заботы с нежностью сына в отношении его фаворитки, по-доброму завидуя им, ведь между ними пылает взаимная, полная огромной нежности, доверия и заботы, любовь, что нельзя сказать о ней, Хандан, и Сулеймане, который совершенно перестал её замечать, да и не любил никогда, относясь, как к обычной наложнице из гарема, родившей ему двоих чудесных близняшек; сына и дочь, благодаря чему измождено вздохнула:
--Ладно! Дело твоё Селим!—и, не говоря больше ни единого слова, ушла обратно в гарем, провожаемая благодарственным взглядом сына, решившего ещё немного поспать, в связи с чем, вновь удобно устроился в постели и, с огромной нежностью обнимая дражайшую возлюбленную, забылся крепким сном.
Но, а чуть позже, когда юная Санавбер Хатун уже, вновь находилась в своих просторных покоях, она вальяжно восседала на парчовой тахте и, не обращая никакого внимания на яркие золотые солнечные лучи, заботливо укрывшие её, слово шёлковым покрывалом, была погружена в глубокую мрачную задумчивость с молитвами о том, чтобы Повелитель скорее выздоровел и вернулся к своей семье, но с другой стороны, принесёт ли им всем это огромную радость, ведь он, непременно прикажет вернуть в гарем его горячо любимую Хюррем Султан, а, значит, для них всех начнётся, опять кромешный ад. Что же тогда сделать для того, чтобы Повелитель навсегда забыл свою Хасеки? Найти другую женщину. Только сколько их было, но ни одна из них не смогла вытиснить Хюррем Султан из сердца Падишаха, что пытались сделать покойная Валиде Хавса Султан и его сёстры. Всегда побеждала Хюррем Султан, оставаясь единственной и неповторимой, благодаря чему юная Санавбер Хатун, одетая сегодня в изящное шёлковое платье светлого розового гвоздичного оттенка, которое было обшито серебристым гипюром и дополнено шифоном, сама того не заметила, как измождено вздохнула:
--Ну, где же найти такую Хатун для того, чтобы она смогла вытеснить из сердца Повелителя Хюррем Султан!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно открывших створки двери и мягко вошедших в покои, Дилвин Хатун с Махнур Хатун—русоволосой семнадцатилетней боснийкой с выразительными серыми глазами, обладающей дружелюбным не конфликтным характером, которые почтительно поклонились своей добропорядочной справедливой и милосердной госпоже, пожелав ей самого доброго утра.
--Госпожа, а, если приблизить к Повелителю Нурбану Хатун?! Пусть, она и находится в гареме Шехзаде Селима, но совсем ему не нужна. Хатун искусна в любовных утехах, очень умна хитра и изворотлива. Вам ли не знать о её коварстве?! А так, Вы, хоть избавитесь от очень опасной конкурентки, либо, если вы опасаетесь того, что при своём возвышении, благодаря Повелителю, Нурбану Хатун станет ещё мстительнее Хюррем Султан в отношении Вас с Шехзаде Селимом, тогда лучше отошлите её в Девичью башню прислуживать Главной Хасеки Повелителя.—словно угадав мрачные мысли юной любимицы Шехзаде-регента, разумно предложила ей находчивая Дилвин Хатун, чем заставила Санавбер Хатун ненадолго призадуматься и, вновь печально вздыхая, обречённо произнести:
--Отправить Нурбану Хатун прислуживать в Девичьей башне Хюррем Султан—идея замечательная, Дилвин! Только я здесь ничего не решаю, так как являюсь всего лишь икбаль Шехзаде Селима. Решать здесь должен: либо сам Шехзаде, так как Нурбану входит в его гарем и была уже один раз на его ложе, либо Валиде Хандан Султан, либо управляющая общим гаремом Шах Султан. Конечно, я могу им только подбросить такую идею, как и насчёт наложницы для Повелителя. Дай, Аллах, он скоро выздоровеет и вернётся к нам ко всем!
--Аминь, госпожа!—хором поддержали её Дилвин с Махнур взаимным тяжёлым вздохом.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждая из девушек думала о своём.
Только понимая, что тянуть с важным разговором о наложнице для Повелителя больше нельзя, юная Санавбер Хатун решительно встала с тахты и отправилась в роскошные покои к Валиде Хандан Султан, смутно надеясь на то, что она там.
Чутьё не подвело юную девушку, ведь в своих покоях средняя Хасеки находилась не одна, а с Шах Султан, выглядевшими какими-то чрезмерно и чем-то, очень сильно вбудораженными и, совершенно не обращали никакого внимания на, занимающихся своими обычными повседневными делами, рабынь.
--Как мне стало известно от Лютви-паши, османские пираты напали на венецианский корабль с принцессой Консанцей на борту и, взяв её в плен, привезли сюда в Стамбул, продав в главный гарем. Сюмбуль-ага уже отправился за ней. Шехзаде Селим знает об этом и дал добро, Хандан.—произнесла, загадочно улыбаясь собеседнице, Шах Султан, что её собеседница прекрасно поняла и, царственно поднявшись с парчовой тахты, на которой только что сидела, расправила складки роскошного светлого платья с золотым гипюром, с той же мрачной глубокой задумчивостью, что и до этого, выдохнула с огромным облегчением:
--Слава Аллаху! Вот и нашлась та Хатун, что навсегда вытиснит проклятущую Хюррем Султан из сердца нашего Повелителя! Вот только девушку необходимо сначала обучить всему самому необходимому, Султанша.—чем ввела влиятельную собеседницу в глубокую мрачную задумчивость ещё и о том, что их несчастному Шехзаде-регенту, в данную минуту, вместе с визирями, представителями духовенства и вышестоящими сановниками приходится заниматься похоронами Шехзаде Ахмета, погибшего вчера во время гаремного бунта, случайно попав под раздачу, спасая беременную возлюбленную Элеонур Хатун, которая, тоже погибла от рук мятежниц, что невольно привело к тому, что из соблазнительной груди Шах Султан вырвался печальный вздох:
--Да, упокоятся несчастные Шехзаде Ахмет с Элеонур Хатун с миром!
--Аминь, Султанши!—поддержала покровительниц взаимным скорбным вздохом юная Санавбер Хатун, почтительно им поклонившись, чем привлекла к себе их внимание, заставив с пониманием мгновенно переглянуться между собой и, полностью с ней согласившись, единогласно заключить:
--И не говори, Санавбер! Желая убить вас с Шехзаде Селимом, Хюррем, устроив в гареме восстание, убила собственного младшего сына с его беременной икбаль!—благодаря чему, между ними всеми воцарилось долгое, очень печальное молчание, во время которого юная Санавбер Хатун даже и не знала того, как им всем продолжить разговор о принцессе Констанце Венецианской, душевный разговор обеих Султанш о которой только что слышала, пока смиренно ждала их внимания к себе, но, понимая, что кому-то из них троих необходимо нарушить мрачное молчание, любезно произнесла:
--Позвольте мне искренне поблагодарить вас за приближенную ко мне и в помощь Дилвин Хатун новую рабыню по имени Махнур, Султанши! Девушка действительно очень прилежной оказалась.—что те поддержали единогласным взаимным приветливым тоном:
--Мы искренне рады тому, что Махнур Хатун пришлась тебе по нраву, Санавбер.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь погрузились в глубокую мрачную задумчивость, во время чего, никто из них даже не догадывался о том, что, в данную минуту происходило на одном из кораблей османского адмирала Хызыра Хаереддина-паши Барбароссы, а там происходило, вот что.
Гавань Золотой рог.
В скромную, но по своему уютную и дорого обставленную, каюту, где находилась на протяжении всего плавания до гавани Золотой рог принцесса Констанца Баффо пришёл личный кок Барбароссы с завтраком на подносе, который поставил на небольшой комод, прикрученный к полу и с небрежным распоряжением:
--Завтрак подан! Ешьте! Скоро за вами придёт человек из султанского дворца для того, чтобы забрать вас в гарем!—чем мгновенно вывел преданную компаньонку очаровательной принцессы, которая, в данную минуту, ещё крепко спала, свернувшись в клубок, подобно кошке и укрывшись тёплым одеялом, Литисию Гарсиа—хорошенькую русоволосую и светлоглазую семнадцатилетнюю девушку из глубокой мрачной задумчивости, с которой она внимательно рассматривала Османскую столицу, где суетливо сновали туда-сюда люди, работающие в порту, праздно прогуливаясь и наслаждаясь прекрасной солнечной погодой, либо таская груз с торговых кораблей, не в силах поверить в то, что вольная жизнь для неё с принцессой, отныне закончилась, а их жизни принадлежат турецкому Султану Сулейману, благодаря чему, тяжело вздохнула:
--Хорошо, сэр!—и, не говоря больше ни единого слова, обернулась и, слегка придерживая пышную юбку простенького форменного дорожного серого шёлкового платья, мягко подошла к широкой постели и, осторожно сев на её край, заботливо принялась будить принцессу.
--Принцесса, вставайте! Наше злоключение закончилось. Мы прибыли в столицу Османской Империи в Стамбул. Скоро Вы встретитесь со своей старшей сестрой Сесилией.—до чего моряку уже не было никакого дела по той лишь простой причине, что он бесшумно покинул каюту венецианских пленниц, благодаря чему они могли вздохнуть с огромным облегчением, что непременно сделала Литисия.
Только этого нельзя было сказать о черноволосой стройной, как молодая сосна с пышными упругими формами, надёжно скрытыми под бархатным тёмным с серебристыми вставками и воланами на рукавах роскошного платья, юной шестнадцатилетней красавице-принцессе с выразительными серыми, обрамлёнными густыми шелковистыми иссиня-чёрными ресницами, светлой, как атлас, кожей и чувственными, как кровь, алыми губами, которая нехотя открыла глаза и брезгливо отмахнулась:
--Ну, раз мы прибыли в этот османский ад, то пусть он провалится в преисподнюю, как и её Султан, посмевший, поначалу пленить мою старшую сестру Сесилию, а теперь и нас с тобой!—и, решительно встав с постели, уверенно подошла к комоду с подносом, на котором был их завтрак, брезгливо опрокинула его на дорогой пёстрый ковёр, чем и привлекла внимание своих тюремщиков, мгновенно, вошедших в каюту и, со словами:
--Ну, всё! За вами пришёл человек от Султана! Пора ехать во дворец!—завязали, ничего не понимающим, девушкам глаза тёмной бархатной плотной тканью, похожей на шарф и, грубо вытащив их с корабля, не обращая никакого внимания на справедливые возмущения обеих, поволокли куда-то в неизвестном внимании, что, казалось, продлилось целую вечность.
Но, вот вся процессия, наконец-то, остановилась. Воцарилось долгое мрачное, сводящее с ума от неизвестности, молчание, заставившее юную венецианскую принцессу инстинктивно занервничать и спросить по-турецки, благо она его знала, как родной испанский, обращаясь к своим надзирателям:
--Куда вы меня привели, варвары? Мы во дворце проклятущего Султана Сулеймана?
Только в ответ ей был угрожающий толчок одного из пиратов, предупреждающий девушку о том, что, если она скажет ещё, хоть одно непочтительное слово в адрес Повелителя Великих Османов, он её поколотит собственноручно. Констанца не стала больше испытывать судьбу и замолчала, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в соблазнительной груди разгорячённое неукротимое сердце, а хорошенькое лицо пылает пунцом и не обращала никакого внимания на, обвеваемый её, сильный ветер, нещадно хлещущий по лицу шикарными иссиня-чёрными волосами и треплющий складки пышной юбки роскошного платья, не говоря уже о том, что бесконечно мешающий под ногами гравий, натолкнувший девушку на мысль о том, что они все покинули корабль и, теперь находятся на берегу, где к ним на встречу вышел главный евнух Султанского гарема Сюмбуль-ага в сопровождении нескольких дворцовых стражников, несущих в руках сундуки с золотом, что передали пиратам.
--Вот, ровно та сумма, о которой Великий визирь Лютфи-паша договаривался с вашим капитаном.—доброжелательно проговорил кизляр-ага, что
--Ну, как? Тебе удалось что-нибудь узнать о преступлениях Главной Хасеки Хюррем Султан, Хатун?
Девушка положительно кивнула темноволосой головой и, ничего не скрывая,чуть слышно принялась откровенно рассказывать ему обо всём том, что услышала из утреннего разговора Хюррем Султан с Шехзаде Баязидом, невольно приведя это к тому, что, внимательно выслушавший её откровения, Гюль-ага одобрительно кивнул и, приказав девушке вернуться к обычным повседневным делам, внимательно проследил за тем, как наложница всё поняла и, вновь почтительно ему откланявшись, вернулась к подругам по гаремной жизни, внезапно внимательно всмотрелся на верх, где на мраморной террасе стояла Хасеки Хандан Султан вместе с калфой и, почтительно ей поклонившись, утвердительно кивнул, за что получил одобрительный кивок головы от Султанши, которая с победным вздохом:
--Вот проклятая змея Хюррем и подписала себе смертный приговор!—не говоря больше ни единого слова калфе, незамедлительно отправилась в покои к горячо любимому сыну для того, чтобы рассказать ему обо всём том, что узнала из слов, отправленной ещё вечером на хальвет к Шехзаде Баязиду, преданной рабыни по имени Рана Хатун.
Вот только Хандан Султан даже не догадывалась о том, что её горячо любимый сын Шехзаде Селим вместе с возлюбленной Санавбер Хатун ещё крепко спят, с огромной нежностью обнимая друг друга, что продлилось ровно до тех пор, пока створки широкой двери бесшумно ни раскрылись, и в просторные покои к сыну ни вошла его дражайшая Валиде, слегка приподнимая полы роскошного парчового платья розового брусничного оттенка, обшитого золотым гипюром и дополненное атласными вставками, которая решительно подошла к широкому ложу и осторожно принялась будить сына.
--Селим, вставай!—легонько тряся его по мускулистому плечу и руке, невольно приведя это к тому, что юноша недовольно пробормотал сквозь крепкий сон:
--Да, что там ещё случилось?! Дайте поспать!
Только Хандан Султан не унималась, благодаря чему, юноша, наконец, ни, открыв серо-голубые глаза, полные сна и, недовольно смотря на мать, мысленно воскликнул: «Валиде!»
--Можно смело отправлять верховному кадию запрос на фетву о казни Хюррем Султан!—со вздохом огромного облегчения произнесла Хандан Султан, чем ввела Шехзаде Селима в глубокую мрачную задумчивость, с которой бросил беглый взгляд на дражайшую возлюбленную, продолжающую крепко спать, обнимая подушку и напоминая собой безгрешного ангела, вызывающего нежные чувства с порочными желаниями, хотя и прекрасно понимал одно, что милой Санавбер ещё рано предаваться с ним любовным утехам, ведь они совсем недавно потеряли своего ещё не родившегося малыша, который так никогда и не увидит свет, благодаря чему чуть слышно тяжело вздохнул и, вновь ошарашено взглянув на мать, с негодованием воскликнул:
--О чём это вы, Валиде?! Какая ещё фетва?! Султанша итак уже несёт справедливое наказание в камере Девичьей башни!—невольно приведя к тому, что из-за его эмоциональной реакции на требования дражайшей Валиде начала просыпаться милая Санавбер, благодаря чему, он ласково погладил девушку по шелковистым золотистым волосам и чуть слышно попросил, шепча ей на ухо.—Спи, Санавбер! Не обращай на нас с Валиде внимания.
Хандан Султан внимательно проследила за искренним проявлением огромной заботы с нежностью сына в отношении его фаворитки, по-доброму завидуя им, ведь между ними пылает взаимная, полная огромной нежности, доверия и заботы, любовь, что нельзя сказать о ней, Хандан, и Сулеймане, который совершенно перестал её замечать, да и не любил никогда, относясь, как к обычной наложнице из гарема, родившей ему двоих чудесных близняшек; сына и дочь, благодаря чему измождено вздохнула:
--Ладно! Дело твоё Селим!—и, не говоря больше ни единого слова, ушла обратно в гарем, провожаемая благодарственным взглядом сына, решившего ещё немного поспать, в связи с чем, вновь удобно устроился в постели и, с огромной нежностью обнимая дражайшую возлюбленную, забылся крепким сном.
Но, а чуть позже, когда юная Санавбер Хатун уже, вновь находилась в своих просторных покоях, она вальяжно восседала на парчовой тахте и, не обращая никакого внимания на яркие золотые солнечные лучи, заботливо укрывшие её, слово шёлковым покрывалом, была погружена в глубокую мрачную задумчивость с молитвами о том, чтобы Повелитель скорее выздоровел и вернулся к своей семье, но с другой стороны, принесёт ли им всем это огромную радость, ведь он, непременно прикажет вернуть в гарем его горячо любимую Хюррем Султан, а, значит, для них всех начнётся, опять кромешный ад. Что же тогда сделать для того, чтобы Повелитель навсегда забыл свою Хасеки? Найти другую женщину. Только сколько их было, но ни одна из них не смогла вытиснить Хюррем Султан из сердца Падишаха, что пытались сделать покойная Валиде Хавса Султан и его сёстры. Всегда побеждала Хюррем Султан, оставаясь единственной и неповторимой, благодаря чему юная Санавбер Хатун, одетая сегодня в изящное шёлковое платье светлого розового гвоздичного оттенка, которое было обшито серебристым гипюром и дополнено шифоном, сама того не заметила, как измождено вздохнула:
--Ну, где же найти такую Хатун для того, чтобы она смогла вытеснить из сердца Повелителя Хюррем Султан!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно открывших створки двери и мягко вошедших в покои, Дилвин Хатун с Махнур Хатун—русоволосой семнадцатилетней боснийкой с выразительными серыми глазами, обладающей дружелюбным не конфликтным характером, которые почтительно поклонились своей добропорядочной справедливой и милосердной госпоже, пожелав ей самого доброго утра.
--Госпожа, а, если приблизить к Повелителю Нурбану Хатун?! Пусть, она и находится в гареме Шехзаде Селима, но совсем ему не нужна. Хатун искусна в любовных утехах, очень умна хитра и изворотлива. Вам ли не знать о её коварстве?! А так, Вы, хоть избавитесь от очень опасной конкурентки, либо, если вы опасаетесь того, что при своём возвышении, благодаря Повелителю, Нурбану Хатун станет ещё мстительнее Хюррем Султан в отношении Вас с Шехзаде Селимом, тогда лучше отошлите её в Девичью башню прислуживать Главной Хасеки Повелителя.—словно угадав мрачные мысли юной любимицы Шехзаде-регента, разумно предложила ей находчивая Дилвин Хатун, чем заставила Санавбер Хатун ненадолго призадуматься и, вновь печально вздыхая, обречённо произнести:
--Отправить Нурбану Хатун прислуживать в Девичьей башне Хюррем Султан—идея замечательная, Дилвин! Только я здесь ничего не решаю, так как являюсь всего лишь икбаль Шехзаде Селима. Решать здесь должен: либо сам Шехзаде, так как Нурбану входит в его гарем и была уже один раз на его ложе, либо Валиде Хандан Султан, либо управляющая общим гаремом Шах Султан. Конечно, я могу им только подбросить такую идею, как и насчёт наложницы для Повелителя. Дай, Аллах, он скоро выздоровеет и вернётся к нам ко всем!
--Аминь, госпожа!—хором поддержали её Дилвин с Махнур взаимным тяжёлым вздохом.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждая из девушек думала о своём.
Только понимая, что тянуть с важным разговором о наложнице для Повелителя больше нельзя, юная Санавбер Хатун решительно встала с тахты и отправилась в роскошные покои к Валиде Хандан Султан, смутно надеясь на то, что она там.
Чутьё не подвело юную девушку, ведь в своих покоях средняя Хасеки находилась не одна, а с Шах Султан, выглядевшими какими-то чрезмерно и чем-то, очень сильно вбудораженными и, совершенно не обращали никакого внимания на, занимающихся своими обычными повседневными делами, рабынь.
--Как мне стало известно от Лютви-паши, османские пираты напали на венецианский корабль с принцессой Консанцей на борту и, взяв её в плен, привезли сюда в Стамбул, продав в главный гарем. Сюмбуль-ага уже отправился за ней. Шехзаде Селим знает об этом и дал добро, Хандан.—произнесла, загадочно улыбаясь собеседнице, Шах Султан, что её собеседница прекрасно поняла и, царственно поднявшись с парчовой тахты, на которой только что сидела, расправила складки роскошного светлого платья с золотым гипюром, с той же мрачной глубокой задумчивостью, что и до этого, выдохнула с огромным облегчением:
--Слава Аллаху! Вот и нашлась та Хатун, что навсегда вытиснит проклятущую Хюррем Султан из сердца нашего Повелителя! Вот только девушку необходимо сначала обучить всему самому необходимому, Султанша.—чем ввела влиятельную собеседницу в глубокую мрачную задумчивость ещё и о том, что их несчастному Шехзаде-регенту, в данную минуту, вместе с визирями, представителями духовенства и вышестоящими сановниками приходится заниматься похоронами Шехзаде Ахмета, погибшего вчера во время гаремного бунта, случайно попав под раздачу, спасая беременную возлюбленную Элеонур Хатун, которая, тоже погибла от рук мятежниц, что невольно привело к тому, что из соблазнительной груди Шах Султан вырвался печальный вздох:
--Да, упокоятся несчастные Шехзаде Ахмет с Элеонур Хатун с миром!
--Аминь, Султанши!—поддержала покровительниц взаимным скорбным вздохом юная Санавбер Хатун, почтительно им поклонившись, чем привлекла к себе их внимание, заставив с пониманием мгновенно переглянуться между собой и, полностью с ней согласившись, единогласно заключить:
--И не говори, Санавбер! Желая убить вас с Шехзаде Селимом, Хюррем, устроив в гареме восстание, убила собственного младшего сына с его беременной икбаль!—благодаря чему, между ними всеми воцарилось долгое, очень печальное молчание, во время которого юная Санавбер Хатун даже и не знала того, как им всем продолжить разговор о принцессе Констанце Венецианской, душевный разговор обеих Султанш о которой только что слышала, пока смиренно ждала их внимания к себе, но, понимая, что кому-то из них троих необходимо нарушить мрачное молчание, любезно произнесла:
--Позвольте мне искренне поблагодарить вас за приближенную ко мне и в помощь Дилвин Хатун новую рабыню по имени Махнур, Султанши! Девушка действительно очень прилежной оказалась.—что те поддержали единогласным взаимным приветливым тоном:
--Мы искренне рады тому, что Махнур Хатун пришлась тебе по нраву, Санавбер.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь погрузились в глубокую мрачную задумчивость, во время чего, никто из них даже не догадывался о том, что, в данную минуту происходило на одном из кораблей османского адмирала Хызыра Хаереддина-паши Барбароссы, а там происходило, вот что.
Гавань Золотой рог.
В скромную, но по своему уютную и дорого обставленную, каюту, где находилась на протяжении всего плавания до гавани Золотой рог принцесса Констанца Баффо пришёл личный кок Барбароссы с завтраком на подносе, который поставил на небольшой комод, прикрученный к полу и с небрежным распоряжением:
--Завтрак подан! Ешьте! Скоро за вами придёт человек из султанского дворца для того, чтобы забрать вас в гарем!—чем мгновенно вывел преданную компаньонку очаровательной принцессы, которая, в данную минуту, ещё крепко спала, свернувшись в клубок, подобно кошке и укрывшись тёплым одеялом, Литисию Гарсиа—хорошенькую русоволосую и светлоглазую семнадцатилетнюю девушку из глубокой мрачной задумчивости, с которой она внимательно рассматривала Османскую столицу, где суетливо сновали туда-сюда люди, работающие в порту, праздно прогуливаясь и наслаждаясь прекрасной солнечной погодой, либо таская груз с торговых кораблей, не в силах поверить в то, что вольная жизнь для неё с принцессой, отныне закончилась, а их жизни принадлежат турецкому Султану Сулейману, благодаря чему, тяжело вздохнула:
--Хорошо, сэр!—и, не говоря больше ни единого слова, обернулась и, слегка придерживая пышную юбку простенького форменного дорожного серого шёлкового платья, мягко подошла к широкой постели и, осторожно сев на её край, заботливо принялась будить принцессу.
--Принцесса, вставайте! Наше злоключение закончилось. Мы прибыли в столицу Османской Империи в Стамбул. Скоро Вы встретитесь со своей старшей сестрой Сесилией.—до чего моряку уже не было никакого дела по той лишь простой причине, что он бесшумно покинул каюту венецианских пленниц, благодаря чему они могли вздохнуть с огромным облегчением, что непременно сделала Литисия.
Только этого нельзя было сказать о черноволосой стройной, как молодая сосна с пышными упругими формами, надёжно скрытыми под бархатным тёмным с серебристыми вставками и воланами на рукавах роскошного платья, юной шестнадцатилетней красавице-принцессе с выразительными серыми, обрамлёнными густыми шелковистыми иссиня-чёрными ресницами, светлой, как атлас, кожей и чувственными, как кровь, алыми губами, которая нехотя открыла глаза и брезгливо отмахнулась:
--Ну, раз мы прибыли в этот османский ад, то пусть он провалится в преисподнюю, как и её Султан, посмевший, поначалу пленить мою старшую сестру Сесилию, а теперь и нас с тобой!—и, решительно встав с постели, уверенно подошла к комоду с подносом, на котором был их завтрак, брезгливо опрокинула его на дорогой пёстрый ковёр, чем и привлекла внимание своих тюремщиков, мгновенно, вошедших в каюту и, со словами:
--Ну, всё! За вами пришёл человек от Султана! Пора ехать во дворец!—завязали, ничего не понимающим, девушкам глаза тёмной бархатной плотной тканью, похожей на шарф и, грубо вытащив их с корабля, не обращая никакого внимания на справедливые возмущения обеих, поволокли куда-то в неизвестном внимании, что, казалось, продлилось целую вечность.
Но, вот вся процессия, наконец-то, остановилась. Воцарилось долгое мрачное, сводящее с ума от неизвестности, молчание, заставившее юную венецианскую принцессу инстинктивно занервничать и спросить по-турецки, благо она его знала, как родной испанский, обращаясь к своим надзирателям:
--Куда вы меня привели, варвары? Мы во дворце проклятущего Султана Сулеймана?
Только в ответ ей был угрожающий толчок одного из пиратов, предупреждающий девушку о том, что, если она скажет ещё, хоть одно непочтительное слово в адрес Повелителя Великих Османов, он её поколотит собственноручно. Констанца не стала больше испытывать судьбу и замолчала, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в соблазнительной груди разгорячённое неукротимое сердце, а хорошенькое лицо пылает пунцом и не обращала никакого внимания на, обвеваемый её, сильный ветер, нещадно хлещущий по лицу шикарными иссиня-чёрными волосами и треплющий складки пышной юбки роскошного платья, не говоря уже о том, что бесконечно мешающий под ногами гравий, натолкнувший девушку на мысль о том, что они все покинули корабль и, теперь находятся на берегу, где к ним на встречу вышел главный евнух Султанского гарема Сюмбуль-ага в сопровождении нескольких дворцовых стражников, несущих в руках сундуки с золотом, что передали пиратам.
--Вот, ровно та сумма, о которой Великий визирь Лютфи-паша договаривался с вашим капитаном.—доброжелательно проговорил кизляр-ага, что
