гласу, вопиющего в пустыне, ведь её оппонентки даже и не думали внимать её яростным словам, а, наоборот, всё увереннее и увереннее наступали на, отчаянно отмахивающуюся от них, Дилвин Хатун, которая отступала к широкому ложу добросердечной госпожи, затерянному в густых складках плотного газового золотого балдахина, хорошо понимая, что сейчас погибнет, как это уже случилось, скорее всего с несчастным Гюлем-агой, несколько мгновений тому назад, благодаря чему ощущала невыносимую душевную боль и сожаление, смешанное с бешеным стуком разгорячённого сердца, которые эхом отдавались в её темноволосой голове, что продлилось ровно до тех пор, пока разъярённая до крайности, предводительница угрожающе ни воскликнула:
--Я в последний раз предупреждаю тебя, Дилвин! Пошла вон отсюда и не чини нам препятствия!—за что тринадцатилетняя её оппонентка воинственно рассмеялась и, провоцируя на решительные действия, презрительно с вызовом отважно воскликнула:
--А то, что вы со мной сделаете? Убьёте, как это уже сделали с Гюлем-агой, подлые предательницы? Горите в аду!
--Ну, всё! Ты сама напросилась!—не в силах больше терпеть прирекательства от малолетней наложницы, угрожающе прошипела, подобно кобре, предводительница и, что есть силы ударила Дилвин Хатун по лицу, благодаря чему, другие мятежницы, наконец, опомнились и, повалив неугомонную девчонку на кровать, принялись её крепко удерживать, не позволяя Дилвин Хатун вырваться их крепких рук, пока остальные искали, вовремя сбежавших, Шехзаде Селима с Санавбер Хатун, что вызвало в бунтовщицах огромное рахочарование, ведь они так и не выполнили коварное распоряжение Главной Хасеки Повелителя Османской Империи Султана Сулеймана Хюррем Султан.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, и к его глубочайшей радости, чудом выжившему после неудачного приземления на камни, юному Шехзаде Селиму не долго суждено было лежать в кустах и ждать безопасного момента для того, чтобы выбраться из своего надёжного убежища, хотя он ещё отчётливо слышал, доносящиеся с балкона покоев, находящейся рядом с ним, дражайшей возлюбленной ошалелые голоса рабынь, внимательно вглядывающихся в непроглядную ночную мглу, но ничего не смогли там разглядеть.
--Девочки, если Шехзаде Селим вместе с Санавбер Хатун выжили, упав с балкона, значит, нам необходимо готовиться к массовым допросам и казням!—заключила одна из наложниц, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, прогуливающийся по дворцовому саду, Шехзаде Баязед случайно услышал тихие стоны своего старшего брата, доносящиеся откуда-то из кустов, что очень сильно насторожило парня, заставив, мгновенно выйти из глубокой мрачной задумчивости и приняться, внимательно осматриваться по сторонам в поисках брата, ощущая, при этом, невыносимое беспокойство, благодаря чему, его бунтующее разгорячённое сердце, учащённо забилось в мужественной мускулистой груди.
--Селим! Где, ты? я не могу тебя, найти!—звал он в тишину с непроглядной тьмой, внимательно вслушиваясь в ночные звуки, что продлилось до тех пор, пока, наконец-то, ни услышал, вновь тихий стон:
--Я здесь, Баязед! Помоги мне!—благодаря чему юный Шехзаде, каким-то внутренним чутьём, наконец-то, понял, откуда доносится голос брата, из-за чего стремительно побежал туда и не ошибся.
Его дражайший брат действительно находился за одним из кустов густой цветочной аллеи, лежащий на зелёном шелковистом травяном ковре, распластавшись и превозмогая невыносимую боль во всём теле, из-за чего несколько раз терял сознание, да и сейчас находился в предобморочном состоянии и весь бледный, что заставило юного Шехзаде мгновенно склониться над братом и попытаться выяснить у него о том, что случилось, ведь не спроста, же Селим спрыгнул с балкона своих покоев. Он, же не самоубийца. Да и ещё час тому назад мило проводил время с дражайшей возлюбленной, ужиная в её приятном обществе.
--Селим, ради Аллаха, скажи мне, что случилось? Почему ты оказался здесь?—осторожно расспрашивал брата юноша, не позволяя ему, опять потерять сознание, при этом, слегка придерживая его за мужественную мускулистую спину, из-за чего юный Шехзаде через силу открыл, затуманенные пеленой, серо-голубые глаза и, теряя сознание от невыносимой боли во всём теле, произнёс:
--Бунт… В гареме случился бунт… Рабыни пришли в покои к моей фаворитке для того, чтобы убить меня с Санавбер… Таков приказ Хюррем Султан…--и отключился, что ввело Шехзаде Баязеда в состояние, близкое к глубокому шоку вместе с праведным гневом, из-за чего его ясные серые глаза, мгновенно налились кровью от, переполняющего трепетную душу, праведного гнева с жаждой беспощадной расправы, в связи с чем, он, не обращая никакого внимания на, стоявшую здесь же Санавбер Хатун, осторожно растормошил брата и помог ему подняться с травы на ноги, которые Селиму, казалось, что налились свинцом, крайне бережно повёл его к нему в покои, где ему должны были оказать помощь, в чём парней сопровождали стражники, возглавляемые Лютфи-пашой, который, несколько раз порывался подхватить своего юного воспитанника на руки, благо комплекция позволяет, но сам Селим был непреклонен и постоянно отговаривался:
--Я, что, маленькое дитя для того, чтобы вы меня на руках таскали, Искандер-бей! Не позорьте меня перед стражниками, пожалуйста.—заливаясь, при этом, румянцем смущения на болезненно-бледном лице.
Шехзаде смутно надеялся на то, что, в эту самую минуту, гаремная стража, возглавляемая кизляром-агой с ункяр-калфой занимаются жёстким подавлением бунта со справедливыми дознанием и казнями зачинщиц с исполнителями, что, собственно, так и происходило в гареме.
Только юному Шехзаде Баязиде не было никакого дела до них, а всё из-за того, что его мрачные мысли занимала, организовавшая весь этот беспорядок, дражайшая Валиде Хюррем Султан, о чём и поспешил душевно заговорить с братом незамедлительно:
--Конечно, от моей Валиде можно, легко ожидать проявления любой жестокости ради того, чтобы усадить на трон кого-либо из её сыновей, только никто из, совершенно не желает выполнения кровопролитного братоубийственного Закона Султана Мехмета-Фатиха, пусть и между нами всеми периодически и случаются ссоры.—что было приятно слышать, вальяжно сидящему на парчовом покрывале широкого ложа, спустив босые ноги в чёрных парчовых шароварах, шехзаде Селиму, хорошо ощущая то, как его от действия, выпитых лекарственных средств, уже начинает неумолимо клонить в сон, с которым светловолосый юноша отчаянно боролся.
--Шехзаде, мы с Шехзаде Селимом, конечно, искренне благодарим Вас за проявленную помощь и очень рады тому, что между вами, наконец-то, воцарился долгожданный мир. Только Ваш брат Шехзаде Селим, сейчас нуждается в отдыхе.—принеся искренние извинения за то, что вынуждена вмешаться в душевный разговор двух братьев, робко проговорила Санавбер Хатун, смутно надеясь на взаимопонимание Шехзаде Баязида.
Он одобрительно кивнул и, пожелав младшему брату доброй ночи, покинул его просторные, дорого обставленные, покои, оставляя Селима на заботливое попечение дражайшей фаворитки, внимательно проследившей за тем, как за Шехзаде Баязидом, крайне бесшумно закрылись створки широкой двери и, выждав немного времени, помогла возлюбленному осторожно улечься в постели и, укрыв тёплым одеялом, продолжила вести с возлюбленным душевную беседу, обмениваясь с ним беззаботными добродушными шутками, что сопровождалось из весёлым добрым смехом.
5 глава.
Дворец Топкапы.
Но, а, что же касается Шехзаде Баязида, то он, оказавшись, наконец, за пределами покоев младшего брата, ощущал то, как учащённо колотится в мужественной груди его разгорячённое сердце, а в мыслях проносилось лишь одно—непреодолимое рвение о том, чтобы незамедлительно отправиться в покои к дражайшей Валиде и настоятельно просить перестать терроризировать семью Шехзаде Селима и, оставив их в покое, заняться управлением гарема, как полагается, и готовиться к отъезду вместе с кем-то из своих сыновей в санджак.
--Эх, Валиде! Что, же вы наделали?!—печально вздыхая, мрачно констатировал Шехзаде Баязид, уверенно проходя по затемнённому мраморному коридору, наслаждаясь своим одиночеством, которое вскоре оказалось дерзко нарушено внезапным появлением Хасеки Хандан Султан, выглядевшей какой-то чрезмерно перевозбуждённой, вернее даже встревоженной, не говоря уже о том, разгневанной, с чем Султанша и накинулась на, прекрасно понимающего её пламенные чувства, Шехзаде Баязида, словно снежная лавина с горного склона, погребая под собой всё то, что ни попадётся ей на пути.
--Что тебе здесь нужно?! Неужели пришёл лично убедиться в смерти моего несчастного сына, чтобы потом обо всём доложить своей проклятущей мамаше?!—бушевала Хандан Султан, яростно молотя юного Шехзаде Баязида по мускулистой мужественной груди, сжатыми в кулак, изящными руками, что вызвало в парне понимающий печальный вздох, с которым он слегка встряхнул, совершенно потерявшую над собой контроль, среднюю Хасеки горячо любимого отца-Повелителя и вразумительно проговорил:
--Успокойтесь, Султанша! С моим несчастным братом уже всё хорошо! Можете свободно выдохнуть! Я только что был у него! Мы помирились! Теперь между нами больше нет вражды и никогда не будет!—что прозвучало для весьма эмоциональной Хасеки Хандан Султан, подобно отрезвляющей пощёчине, которую она дала ошарашенному парню с всё теми же яростными словами:
--Да, кого ты пытаешься обмануть, Шехзаде! Ты такой же коварный и жестокий, как твоя неугомонная мамаша Хюррем Султан!—что напоминало крик невыносимого душевного отчаянья, оказавшегося хорошо понятным Шехзаде Баязидом, не ставшим больше ничего ей говорить и почтительно откланявшись, отправился в свои просторные покои, провожаемый всё тем же праведным яростным взглядом Султанши, к которой, наконец-таки, подошёл, стоявший всё это время в почтительном поклоне, кизляр-ага Сюмбуль, в трепетном ожидании внимания Хандан Султан.
--Ладно! Подойди, Сюмбуль!—измождённо вздыхая, подозвала она к себе главного гаремного агу, незамедлительно подошедшего к ней и, вновь почтительно поклонившись, доложил ей о том, что все виновницы восстания уже допрошены с пристрастием и утоплены в Босфоре, что вызвало в Хасеки Хандан Султан одобрительный кивок головы, после чего Султанша, не говоря больше ни единого слова, прошла в покои горячо любимого сына, провожаемая понимающим взглядом Сюмбуля-аги, в связи с чем, он, простояв так какое-то время, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, с которой кизляр-ага вернулся в гарем.
И вот, терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые стражники безропотно распахнули перед Хасеки Хандан Султан створки широкой двери, она с царственной важностью уверенно вошла в просторные покои к единственному сыну, который, в данную минуту, уже находился в постели и душевно беседовал с дражайшей фавориткой очаровательной юной Санавбер Хатун, чувствуя себя превосходно, о чём свидетельствовал здоровый румянец, озаряющий его привлекательное мужественно тронутое лёгкой, еле заметной шелковистой светлой русой щетиной с рыжеватым оттенком, смотря на любимую девушку с огромным обожанием, как и она на него, и никого больше не ожидая из посетителей в столь поздний час.
Только душевный покой возлюбленных оказался, вновь нарушен внезапным приходом к ним в просторные покои их Валиде Хандан Султан, которая еле боролась с непреодолимым порывом, немедленно кинуться к сыну и заключить его в крепкие материнские объятия, что оказалось хорошо понятно очаровательной юной Санавбер Хатун, которая, словно, вовремя спохватившись, выбралась из объятий с постелью дражайшего возлюбленного и, почтительно поклонившись, чуть слышно выдохнула:
--Валиде!—до чего Хандан Султан не было никакого дела, а всё из-за того, что она прямо, практически с порога, принялась воинственно настраивать сына на проведение решительных действий по поводу главной зачинщицы бунта в гареме.
--Селим, на правах регента государства ты обязан вынести этой главной бунтовщице по имени Хюррем справедливый приговор! Она должна быть казнена в самое ближайшее время!—взывала к благоразумию сына Хандан Султан, чем заставила его измождено вздохнуть:
--Валиде, я не хочу сейчас думать об этом! Я устал. Вернёмся к данному разговору завтра.—хотя и прекрасно понимал, его дражайшая Валиде не успокоится до тех пор, пока ни добьётся от него справедливого решения, так и получилось. Хандан Султан продолжала докучать ему вразумительными, как ей казалось, речами.
--Селим, да как ты не можешь понять, что сегодня эта подлая предательница покушалась не только на тебя с твоей фавориткой, но и на спокойствие гареме со всеми нами! Если бы ни своевременное появление в моих покоях Дилвин Хатун, успевшей, вырваться из рук этих предательниц, которые, едва ни убили её, возможно погибли бы мы с Нурбану Хатун и с Михримах Султан! Рабыня вовремя предупредила нас, предварительно вызвав подмогу в лице гаремной и дворцовой стражи!—не унималась Султанша, чем вызвала в сыне новый измождённый вздох:
--Ну хорошо, Валиде! Пусть Хюррем Султан бросят в темницу! Днём я с ней разбирусь!—благодаря чему Хандан Султан начала постепенно успокаиваться и даже, наконец-то, вспомнила о присутствии в покоях сына его главной фаворитки, к которой соизволила проявить доброжелательность с вниманием, совершенно забыв о том, что пару минут тому назад столкнулась в коридоре с, выходящим от Шехзаде Селима его средним братом Шехзаде Баязидом, который, скорее всего уже вернулся в свои покои.
Шехзаде Баязид прошёл в свои просторные покои, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о недавнем, весьма эмоциональном разговоре с Хасеки Хандан Султан, до сих пор хорошо ощущая то, как пылает от удара его щека, которую он инстинктивно потирал гладкой ладонью, совершенно не испытывая к женщине никакого гнева, наоборот. Шехзаде было искренне жаль Хандан Султан, ведь любая добропорядочная заботливая мать, да и отец, обязательно прибежали бы разбираться с обидчиками своих детей, желая их, пусть и не убить, но справедливо наказать за душевные, моральные и физические страдания отпрысков, что вполне себе нормально и естественно, от понимания о чём из мужественной мускулистой груди юного Шехзаде вырвался измождённый понимающий вздох:
--Не беспокойтесь, Султанша, виновные понесёт своё справедливое наказание!—с которым он подошёл, наконец, к своему широкому ложу и оказался приятно удивлён, застав, лежащую на нём, очаровательную юную темноволосую наложницу, крепко спящую, бережно обнимая мягкую подушку с парчовой наволочкой, напоминая собой прекрасного ангела, что натолкнуло юношу на мысль о том, что девушку прислал к нему в покои Сюмбуль-ага, но из-за чрезвычайных событий этого вечера и первой половины ночи, Хатун не дождалась парня и, поддавшись слабости, уснула, за что Шехзаде Баязид, совершенно не гневался на неё, а наоборот, крайне осторожно взобрался на постель и, удобно устроившись с краю, закрыл глаза и попытался уснуть, ведь усталость одолела его, с чем он не смог бороться и с рабской покорностью отдался заботливым объятиям
--Я в последний раз предупреждаю тебя, Дилвин! Пошла вон отсюда и не чини нам препятствия!—за что тринадцатилетняя её оппонентка воинственно рассмеялась и, провоцируя на решительные действия, презрительно с вызовом отважно воскликнула:
--А то, что вы со мной сделаете? Убьёте, как это уже сделали с Гюлем-агой, подлые предательницы? Горите в аду!
--Ну, всё! Ты сама напросилась!—не в силах больше терпеть прирекательства от малолетней наложницы, угрожающе прошипела, подобно кобре, предводительница и, что есть силы ударила Дилвин Хатун по лицу, благодаря чему, другие мятежницы, наконец, опомнились и, повалив неугомонную девчонку на кровать, принялись её крепко удерживать, не позволяя Дилвин Хатун вырваться их крепких рук, пока остальные искали, вовремя сбежавших, Шехзаде Селима с Санавбер Хатун, что вызвало в бунтовщицах огромное рахочарование, ведь они так и не выполнили коварное распоряжение Главной Хасеки Повелителя Османской Империи Султана Сулеймана Хюррем Султан.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, и к его глубочайшей радости, чудом выжившему после неудачного приземления на камни, юному Шехзаде Селиму не долго суждено было лежать в кустах и ждать безопасного момента для того, чтобы выбраться из своего надёжного убежища, хотя он ещё отчётливо слышал, доносящиеся с балкона покоев, находящейся рядом с ним, дражайшей возлюбленной ошалелые голоса рабынь, внимательно вглядывающихся в непроглядную ночную мглу, но ничего не смогли там разглядеть.
--Девочки, если Шехзаде Селим вместе с Санавбер Хатун выжили, упав с балкона, значит, нам необходимо готовиться к массовым допросам и казням!—заключила одна из наложниц, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, прогуливающийся по дворцовому саду, Шехзаде Баязед случайно услышал тихие стоны своего старшего брата, доносящиеся откуда-то из кустов, что очень сильно насторожило парня, заставив, мгновенно выйти из глубокой мрачной задумчивости и приняться, внимательно осматриваться по сторонам в поисках брата, ощущая, при этом, невыносимое беспокойство, благодаря чему, его бунтующее разгорячённое сердце, учащённо забилось в мужественной мускулистой груди.
--Селим! Где, ты? я не могу тебя, найти!—звал он в тишину с непроглядной тьмой, внимательно вслушиваясь в ночные звуки, что продлилось до тех пор, пока, наконец-то, ни услышал, вновь тихий стон:
--Я здесь, Баязед! Помоги мне!—благодаря чему юный Шехзаде, каким-то внутренним чутьём, наконец-то, понял, откуда доносится голос брата, из-за чего стремительно побежал туда и не ошибся.
Его дражайший брат действительно находился за одним из кустов густой цветочной аллеи, лежащий на зелёном шелковистом травяном ковре, распластавшись и превозмогая невыносимую боль во всём теле, из-за чего несколько раз терял сознание, да и сейчас находился в предобморочном состоянии и весь бледный, что заставило юного Шехзаде мгновенно склониться над братом и попытаться выяснить у него о том, что случилось, ведь не спроста, же Селим спрыгнул с балкона своих покоев. Он, же не самоубийца. Да и ещё час тому назад мило проводил время с дражайшей возлюбленной, ужиная в её приятном обществе.
--Селим, ради Аллаха, скажи мне, что случилось? Почему ты оказался здесь?—осторожно расспрашивал брата юноша, не позволяя ему, опять потерять сознание, при этом, слегка придерживая его за мужественную мускулистую спину, из-за чего юный Шехзаде через силу открыл, затуманенные пеленой, серо-голубые глаза и, теряя сознание от невыносимой боли во всём теле, произнёс:
--Бунт… В гареме случился бунт… Рабыни пришли в покои к моей фаворитке для того, чтобы убить меня с Санавбер… Таков приказ Хюррем Султан…--и отключился, что ввело Шехзаде Баязеда в состояние, близкое к глубокому шоку вместе с праведным гневом, из-за чего его ясные серые глаза, мгновенно налились кровью от, переполняющего трепетную душу, праведного гнева с жаждой беспощадной расправы, в связи с чем, он, не обращая никакого внимания на, стоявшую здесь же Санавбер Хатун, осторожно растормошил брата и помог ему подняться с травы на ноги, которые Селиму, казалось, что налились свинцом, крайне бережно повёл его к нему в покои, где ему должны были оказать помощь, в чём парней сопровождали стражники, возглавляемые Лютфи-пашой, который, несколько раз порывался подхватить своего юного воспитанника на руки, благо комплекция позволяет, но сам Селим был непреклонен и постоянно отговаривался:
--Я, что, маленькое дитя для того, чтобы вы меня на руках таскали, Искандер-бей! Не позорьте меня перед стражниками, пожалуйста.—заливаясь, при этом, румянцем смущения на болезненно-бледном лице.
Шехзаде смутно надеялся на то, что, в эту самую минуту, гаремная стража, возглавляемая кизляром-агой с ункяр-калфой занимаются жёстким подавлением бунта со справедливыми дознанием и казнями зачинщиц с исполнителями, что, собственно, так и происходило в гареме.
Только юному Шехзаде Баязиде не было никакого дела до них, а всё из-за того, что его мрачные мысли занимала, организовавшая весь этот беспорядок, дражайшая Валиде Хюррем Султан, о чём и поспешил душевно заговорить с братом незамедлительно:
--Конечно, от моей Валиде можно, легко ожидать проявления любой жестокости ради того, чтобы усадить на трон кого-либо из её сыновей, только никто из, совершенно не желает выполнения кровопролитного братоубийственного Закона Султана Мехмета-Фатиха, пусть и между нами всеми периодически и случаются ссоры.—что было приятно слышать, вальяжно сидящему на парчовом покрывале широкого ложа, спустив босые ноги в чёрных парчовых шароварах, шехзаде Селиму, хорошо ощущая то, как его от действия, выпитых лекарственных средств, уже начинает неумолимо клонить в сон, с которым светловолосый юноша отчаянно боролся.
--Шехзаде, мы с Шехзаде Селимом, конечно, искренне благодарим Вас за проявленную помощь и очень рады тому, что между вами, наконец-то, воцарился долгожданный мир. Только Ваш брат Шехзаде Селим, сейчас нуждается в отдыхе.—принеся искренние извинения за то, что вынуждена вмешаться в душевный разговор двух братьев, робко проговорила Санавбер Хатун, смутно надеясь на взаимопонимание Шехзаде Баязида.
Он одобрительно кивнул и, пожелав младшему брату доброй ночи, покинул его просторные, дорого обставленные, покои, оставляя Селима на заботливое попечение дражайшей фаворитки, внимательно проследившей за тем, как за Шехзаде Баязидом, крайне бесшумно закрылись створки широкой двери и, выждав немного времени, помогла возлюбленному осторожно улечься в постели и, укрыв тёплым одеялом, продолжила вести с возлюбленным душевную беседу, обмениваясь с ним беззаботными добродушными шутками, что сопровождалось из весёлым добрым смехом.
Прода от 14.02.2023, 14:55
5 глава.
Дворец Топкапы.
Но, а, что же касается Шехзаде Баязида, то он, оказавшись, наконец, за пределами покоев младшего брата, ощущал то, как учащённо колотится в мужественной груди его разгорячённое сердце, а в мыслях проносилось лишь одно—непреодолимое рвение о том, чтобы незамедлительно отправиться в покои к дражайшей Валиде и настоятельно просить перестать терроризировать семью Шехзаде Селима и, оставив их в покое, заняться управлением гарема, как полагается, и готовиться к отъезду вместе с кем-то из своих сыновей в санджак.
--Эх, Валиде! Что, же вы наделали?!—печально вздыхая, мрачно констатировал Шехзаде Баязид, уверенно проходя по затемнённому мраморному коридору, наслаждаясь своим одиночеством, которое вскоре оказалось дерзко нарушено внезапным появлением Хасеки Хандан Султан, выглядевшей какой-то чрезмерно перевозбуждённой, вернее даже встревоженной, не говоря уже о том, разгневанной, с чем Султанша и накинулась на, прекрасно понимающего её пламенные чувства, Шехзаде Баязида, словно снежная лавина с горного склона, погребая под собой всё то, что ни попадётся ей на пути.
--Что тебе здесь нужно?! Неужели пришёл лично убедиться в смерти моего несчастного сына, чтобы потом обо всём доложить своей проклятущей мамаше?!—бушевала Хандан Султан, яростно молотя юного Шехзаде Баязида по мускулистой мужественной груди, сжатыми в кулак, изящными руками, что вызвало в парне понимающий печальный вздох, с которым он слегка встряхнул, совершенно потерявшую над собой контроль, среднюю Хасеки горячо любимого отца-Повелителя и вразумительно проговорил:
--Успокойтесь, Султанша! С моим несчастным братом уже всё хорошо! Можете свободно выдохнуть! Я только что был у него! Мы помирились! Теперь между нами больше нет вражды и никогда не будет!—что прозвучало для весьма эмоциональной Хасеки Хандан Султан, подобно отрезвляющей пощёчине, которую она дала ошарашенному парню с всё теми же яростными словами:
--Да, кого ты пытаешься обмануть, Шехзаде! Ты такой же коварный и жестокий, как твоя неугомонная мамаша Хюррем Султан!—что напоминало крик невыносимого душевного отчаянья, оказавшегося хорошо понятным Шехзаде Баязидом, не ставшим больше ничего ей говорить и почтительно откланявшись, отправился в свои просторные покои, провожаемый всё тем же праведным яростным взглядом Султанши, к которой, наконец-таки, подошёл, стоявший всё это время в почтительном поклоне, кизляр-ага Сюмбуль, в трепетном ожидании внимания Хандан Султан.
--Ладно! Подойди, Сюмбуль!—измождённо вздыхая, подозвала она к себе главного гаремного агу, незамедлительно подошедшего к ней и, вновь почтительно поклонившись, доложил ей о том, что все виновницы восстания уже допрошены с пристрастием и утоплены в Босфоре, что вызвало в Хасеки Хандан Султан одобрительный кивок головы, после чего Султанша, не говоря больше ни единого слова, прошла в покои горячо любимого сына, провожаемая понимающим взглядом Сюмбуля-аги, в связи с чем, он, простояв так какое-то время, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, с которой кизляр-ага вернулся в гарем.
И вот, терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые стражники безропотно распахнули перед Хасеки Хандан Султан створки широкой двери, она с царственной важностью уверенно вошла в просторные покои к единственному сыну, который, в данную минуту, уже находился в постели и душевно беседовал с дражайшей фавориткой очаровательной юной Санавбер Хатун, чувствуя себя превосходно, о чём свидетельствовал здоровый румянец, озаряющий его привлекательное мужественно тронутое лёгкой, еле заметной шелковистой светлой русой щетиной с рыжеватым оттенком, смотря на любимую девушку с огромным обожанием, как и она на него, и никого больше не ожидая из посетителей в столь поздний час.
Только душевный покой возлюбленных оказался, вновь нарушен внезапным приходом к ним в просторные покои их Валиде Хандан Султан, которая еле боролась с непреодолимым порывом, немедленно кинуться к сыну и заключить его в крепкие материнские объятия, что оказалось хорошо понятно очаровательной юной Санавбер Хатун, которая, словно, вовремя спохватившись, выбралась из объятий с постелью дражайшего возлюбленного и, почтительно поклонившись, чуть слышно выдохнула:
--Валиде!—до чего Хандан Султан не было никакого дела, а всё из-за того, что она прямо, практически с порога, принялась воинственно настраивать сына на проведение решительных действий по поводу главной зачинщицы бунта в гареме.
--Селим, на правах регента государства ты обязан вынести этой главной бунтовщице по имени Хюррем справедливый приговор! Она должна быть казнена в самое ближайшее время!—взывала к благоразумию сына Хандан Султан, чем заставила его измождено вздохнуть:
--Валиде, я не хочу сейчас думать об этом! Я устал. Вернёмся к данному разговору завтра.—хотя и прекрасно понимал, его дражайшая Валиде не успокоится до тех пор, пока ни добьётся от него справедливого решения, так и получилось. Хандан Султан продолжала докучать ему вразумительными, как ей казалось, речами.
--Селим, да как ты не можешь понять, что сегодня эта подлая предательница покушалась не только на тебя с твоей фавориткой, но и на спокойствие гареме со всеми нами! Если бы ни своевременное появление в моих покоях Дилвин Хатун, успевшей, вырваться из рук этих предательниц, которые, едва ни убили её, возможно погибли бы мы с Нурбану Хатун и с Михримах Султан! Рабыня вовремя предупредила нас, предварительно вызвав подмогу в лице гаремной и дворцовой стражи!—не унималась Султанша, чем вызвала в сыне новый измождённый вздох:
--Ну хорошо, Валиде! Пусть Хюррем Султан бросят в темницу! Днём я с ней разбирусь!—благодаря чему Хандан Султан начала постепенно успокаиваться и даже, наконец-то, вспомнила о присутствии в покоях сына его главной фаворитки, к которой соизволила проявить доброжелательность с вниманием, совершенно забыв о том, что пару минут тому назад столкнулась в коридоре с, выходящим от Шехзаде Селима его средним братом Шехзаде Баязидом, который, скорее всего уже вернулся в свои покои.
Шехзаде Баязид прошёл в свои просторные покои, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о недавнем, весьма эмоциональном разговоре с Хасеки Хандан Султан, до сих пор хорошо ощущая то, как пылает от удара его щека, которую он инстинктивно потирал гладкой ладонью, совершенно не испытывая к женщине никакого гнева, наоборот. Шехзаде было искренне жаль Хандан Султан, ведь любая добропорядочная заботливая мать, да и отец, обязательно прибежали бы разбираться с обидчиками своих детей, желая их, пусть и не убить, но справедливо наказать за душевные, моральные и физические страдания отпрысков, что вполне себе нормально и естественно, от понимания о чём из мужественной мускулистой груди юного Шехзаде вырвался измождённый понимающий вздох:
--Не беспокойтесь, Султанша, виновные понесёт своё справедливое наказание!—с которым он подошёл, наконец, к своему широкому ложу и оказался приятно удивлён, застав, лежащую на нём, очаровательную юную темноволосую наложницу, крепко спящую, бережно обнимая мягкую подушку с парчовой наволочкой, напоминая собой прекрасного ангела, что натолкнуло юношу на мысль о том, что девушку прислал к нему в покои Сюмбуль-ага, но из-за чрезвычайных событий этого вечера и первой половины ночи, Хатун не дождалась парня и, поддавшись слабости, уснула, за что Шехзаде Баязид, совершенно не гневался на неё, а наоборот, крайне осторожно взобрался на постель и, удобно устроившись с краю, закрыл глаза и попытался уснуть, ведь усталость одолела его, с чем он не смог бороться и с рабской покорностью отдался заботливым объятиям
