их обеих к себе, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое справедливое сердце от дурного предчувствия, в мыслях искренне молящаяся о том, чтобы Всевышний ниспослал ей спасителя, который вырвет её из западни, в которую юную девушку заманила Главная Султанская Хасеки.
Неистовые отчаянные мысленные молитвы Санавбер Хатун были услышаны тем, что, в эту самую минуту, к ним решительно подошла Хандан Султан, которая с доброжелательной улыбкой взглянула на, почтительно поклонившуюся ей в знак искреннего приветствия, Санавбер Хатун и приветливо приказала:
--Возвращайся в общую комнату, Санавбер!
Юная девушка вздохнула с огромным облегчением:
--Как прикажете, Валиде!—испытывая к Хасеки Хандан Султан искреннюю благодарность за своевременное появление с избавлением от, крайне неприятной встречи с Правительницей общего гарема Хасеки Хюррем Султан, в связи с чем, вновь почтительно поклонилась и, лишь только тогда подойдя к лестнице, принялась спускаться по мраморным ступенькам вниз, провожаемая мягким понимающим задумчивым взглядом Хандан Султан, которая, выждав немного времени, наконец, вспомнила о Джаннет-калфе и, выражая крайнее недовольство, с искренним возмущением потребовала тоном, не терпящим никаких возражений:
--Ну и, что же понадобилось от юной девушки нашей Главной Хасеки, Джаннет? Немедленно отвечай, иначе я прикажу гаремной страже бросить тебя в темницу и жестоко пытать, но, а после задушить и, зашив в мешок, утопить в Босфоре!
Это подействовало на старшую калфу так, словно ей дали отрезвляющую звонкую пощёчину, благодаря чему, калфа вся побледнела и залилась горючими слезами:
--Султанша, умоляю вас, ради Аллаха! Я, правда, ничего не знаю! Хюррем Султан, просто, приказала мне, немедленно привести к ней греческую девчонку по имени Санавбер!
Хандан Султан не ожидала от рыдающей рабыни другого ответа, благодаря чему, решила самостоятельно всё выяснить у ненавистной главной Хасеки, из-за чего подала Джаннет-калфе повелительный знак на то, чтобы та следовала за ней в покои к Хюррем Султан.
А между тем, ни о чём не подозревающая Хюррем Султан, уже вальяжно полулежала на, обитой светлой парчой, позолоченной софе из слоновой кости, укутанная в бархатное покрывало тёмного фиолетового оттенка, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, ни погорячилась ли она, относительно наложницы Шехзаде Селима, решив приказать Бюльбулю-аге, отправить Хатун в старый дворец в самое ближайшее время. Может стоило отдать её на растерзание Нурбану? Пусть она с ней разбирается, благодаря чему из её соблазнительной упругой груди вырвался измождённый вздох:
--Ничего, Хюррем! Отбрось все сомнения и жалость! Твои враги этого не заслуживают. Все они постепенно отправятся в Преисподнюю, как то уже сделали ныне покойные Валиде Хавса Султан, Ибрагим-паша и Хатидже Султан.—что ни укрылось от внимания, уже с царственной уверенностью стоявшей возле неё, Хасеки Хандан Султан, презрительно фыркнувшая:
--Когда ты уже, наконец, оставишь мою семью в покое, Хюррем?! Сколько можно издеваться над всеми нами?!—в чём отчётливо улавливались изрядные душевные измождения, праведная ярость и жажда неистовой борьбы, не укрывшиеся от Хюррем Султан, мгновенно вышедшей из глубокой мрачной задумчивости и с нескрываемой язвительностью произнёсшей:
--Если ты пришла ко мне для того, чтобы поговорить со мной об этой греческой девчонке по имени Санавбер, то её судьба уже решена, Хандан. Она сегодня же отбывает в старый дворец, где проживёт до тех пор, пока мы с Повелителем ни выдадим её замуж за кого-нибудь из визирей. Что же касается твоего сына, то к нему сегодня вечером придёт другая наложница, тоже очень преданная, умная и хорошо воспитанная.
Такого Хасеки Хандан Султан не смогла стерпеть и незамедлительно вступилась за дражайшую фаворитку горячо любимого сына:
--Эту девочку выбрал мой сын Шехзаде Селим, Хюррем! Они любят друг друга! Не смей лезть в их личную жизнь!—чем вызвала в оппонентке новую язвительную ухмылку, с которой вразумительно напомнила:
--Ты, наверное забыла, Хандан, о том, что общим гаремом управляю я, а значит, лишь мне решать о том, кому из рабынь позволено входить в гарем к Шехзаде!—что, хотя и прозвучало, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине для Хасеки Хандан Султан, но не лишило её прежней воинственности, с которой она, вновь предостерегающе произнесла:
--Не смей лезть со своими указаниями к моему сыну с его фавориткой, Хюррем, иначе пожалеешь о том, что на свет родилась! Я собственноручно придушу тебя, что надо было давно сделать покойной Валиде Хавсе Султан!—и, не произнося больше ни единого слова, с царственной грацией развернулась и ушла, прочь из покоев главной Султанской Хасеки, провожаемая её задумчивым мрачным взглядом.
Хюррем Султан даже и не собиралась поддаваться вразумительным угрозам своей младшей соперницы, хотя и поразилась её отважной воинственности, напоминая собой яростную львицу, защищающую своих львят с их семьями, что вызывало к Хандан Султан огромное уважение, благодаря чему, Хюррем Султан тяжело вздохнула:
--Вот я и разбудила в тихушнице Хандан яростную воительницу!—и беззаботно звонко рассмеялась, заставив, занимающихся своими повседневными обязанностями, рабынь потрясённо переглянуться между собой и, пожав плечами, продолжить свои дела, что нельзя было сказать о, наблюдающей за рабынями, Джаннет-калфе, которая прекрасно понимала то, что из-за хрупкой юной гречанки Шехзаде Селима между обеими Хасеки Султана Сулеймана, вновь разгорается беспощадная кровопролитная война.
Но, а, чуть позже, Санавбер Хатун уже находилась в комнате, располагающейся на этаже для фавориток и, удобно сидя на своей одноместной тахте, была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, что услышала недавно от других наложниц то, что скоро в главный дворец приедет законная жена её дражайшего возлюбленного Шехзаде Селима австрийская принцесса Августина, от понимания о чём несчастную юную девушку пронзило, словно острым кинжалом по разгорячённому сердцу такой невыносимой болью, что Санавбер Хатун хотелось кричать из-за отчаяния, а на голубые глаза навернулись горькие слёзы, готовые в любую минуту скатиться по румяным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями.
Именно, в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в скромную, но по своему уютную комнату вальяжно вошла Джаннет-калфа, приятное лицо которой сияло доброжелательной улыбкой.
--Пока ты тут сидишь, глубоко погружённая в какие-то свои мрачные мысли, Хатун, в эту самую минуту, венецианская рабыня по имени Сесилия Веньеро-Баффо уже активно готовится к сегодняшнему хальвету с твоим Шехзаде!—отрезвляюще произнесла Джаннет-калфа, привлекая к себе внимание юной девушки, которая мгновенно опомнилась и, постепенно собравшись с мыслями, успокоилась и, смахнув с щёк слёзы, небрежно обронила:
--А мне то, что! Пусть проводит ночи с кем хочет! Всё равно скоро все его наложницы отправятся во дворец плача, ведь со дня на день к нему приедет из Австрии законная жена!—что прозвучало с явным оттенком искренней раздражительности с невыносимой душевной болью, заставившей Джаннет-калфу, понимающе тяжело вздохнуть:
--Значит, ты уже узнала обо всём?!—и, удобно разместившись на тахте рядом с юной девушкой, душевно продолжила.--Да, принцесса приедет, но не факт, что Шехзаде Селим полюбит её, ведь он сам пришёл в праведную ярость, когда Повелитель сообщим ему об этом сегодня.
Этими душевными проницательными словами Джаннет-калфа невольно привела к тому, что Санавбер Хатун ошалело уставилась на неё, не в силах поверить в то, что слышит и, не зная того, что и сказать, пока, вновь горько ни расплакалась со словами невыносимого душевного отчаяния:
--Но, что мне делать, Джаннет-калфа, ведь я бесправная рабыня, отчаянные мольбы о пощаде которой никто даже и слушать не станет! Меня, просто возьмут, да и сошлют во дворец плача, либо, зашив в мешок, бросят в холодные воды Босфора!—благодаря чему, между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого несчастная юная девушка решительно вскочила со своей тахты и, не говоря больше ни единого слова, стремительно выбежала из комнаты и помчалась в покои к Шехзаде Селиму для того, чтобы выяснить с ним их разногласия, оставляя Джаннет-калфу в гордом одиночестве, сидеть на тахте и с невыносимым беспокойством смотреть вслед, отчаявшейся до предела, юной подопечной.
Вот только Джаннет-калфа, вовсе не обманула Санавбер Хатун, относительно венецианки по имени Сесилия Веньеро-Баффо, ведь, не доходя и нескольких поворотов по, залитому лёгким медным мерцанием, испускаемым пламенем исходящим из чугунных настенных факелов, мраморному коридору до мужской половины великолепного дворца Топкапы, к своему глубокому удивлению, Санавбер Хатун застала там Сесилию Хатун, сопровождаемую калфами с агами, которых возглавляла ункяр-калфа Нергиз, что-то наставленчески говоря своей, одетой в красное шёлковое, обшитое серебристым гипюром и дополненное шифоном, платье, подопечной, внимательно вслушивающейся в каждое слово, впитывая его, подобно губке.
--Ясно, Нергиз-калфа. Я всё поняла.—кивая черноволосой головой в знак взаимопонимания, дрожащим от волнения голосом заключила Сесилия Хатун, глубоко погружённая в романтические мысли о приближающемся жарком хальвете с Шехзаде Селимом, благодаря чему её пламенное сердце бешено колотилось в соблазнительной упругой груди, а бархатистые щёки наливались румянцем неподдельного смущения, что стало хорошо понятно мудрой Нергиз-калфе, благодаря чему, она заботливо обняла юную девушку за изящные плечи и, доброжелательно ей улыбнувшись, подбадривая произнесла:
--Не бойся, Сесилия. Всё пройдёт хорошо. Наш Шехзаде очень добрый и внимательный.
В это Сесилии верилось с большим трудом и, как выяснилось, не зря, ведь стоило ей обернуться и, с крайне неприятным удивлением выдохнув:
--Санавбер Хатун, ты, что здесь делаешь?!—ошалело уставилась на золотоволосую соперницу.
Та с воинственной решительностью подошла ко всей процессии и, почтительно поклонившись ункяр-калфе, бросила на венецианку брезгливый взгляд и с взаимной неприязнью фыркнула:
--Это, что ты здесь делаешь, Сесилия?! Возвращайся в гарем! Шехзаде Селим не примет тебя! Зачем ему такая тощая жердь, как ты, когда есть я!
Такого оскорбления знатная венецианка не смогла снести и с нескрываемым праведным возмущением взвизгнула:
-- Что ты сейчас сказала, мерзавка?! Да, я тебя!..—и уже вознамерилась вцепиться в шикарные золотистые волосы ненавистной греческой выскочке для того, чтобы хорошенько оттаскать её за них, тем самым ставя на место, что с большим трудом удалось предотвратить, вовремя подбежавшему к ним, Газанферу-аге, который, даже не глядя на, взбесившихся, подобно диким кошкам, наложниц, во все услышании объявил:
--Шехзаде Селим приказал незамедлительно привести к нему его возлюбленную фаворитку Санавбер Хатун! Остальные могут возвращаться в гарем!
Это мгновенно воодушевило юную Санавбер, заставив её всю просиять от бесконечного счастья, благодаря чему, она, не желая заставлять Шехзаде томиться мучительным ожиданием её, победно заключив:
--Ну, что, Сесилия, сьела?!—ушла вместе с верным слугой юного Шехзаде Селима, провожаемая ошалелым изумрудным взглядом Сесилии Хатун, до которой ей не было уже никакого дела.
Собственно, как и юному Шехзаде Селиму, а всё из-за того, что он был погружён в глубокую мрачную задумчивость о своём утреннем, крайне неприятном разговоре с Повелителем о скором приезде в Топкапы австрийской принцессы Августины, брак с которой от имени юного Шехзаде заключил Исмаил-бей ещё три месяца тому назад по католическому обряду, от понимания о чём, юноша вздохнул с нескрываемым праведным раздражением:
--Пусть Вы меня и женили против воли на принцессе Августине, но делить с ней ложе и любить—не заставите, отец!—что прозвучало очень решительно, даже ни укрывшись от внимания, бесшумно пришедших в покои и почтительно поклонившихся, Санавбер Хатун с Нергиз-калфой и Газанфера-аги, которые потрясённо переглянулись между собой.
--Уходим, Нергиз-калфа. Шехзаде желает остаться наедине со своей фавориткой. Им есть о чём поговорить друг с другом. Мы здесь абсолютно лишние.—сквозь зубы и чуть слышно проговорил Газанфер-ага, пятясь вместе с ункяр-калфой к выходу из покоев до тех пор, пока они оба ни оказались за их пределами, что позволило юным Шехзаде Селиму с Санавбер Хатун благодарственно вздохнуть и, выждав немного времени, перейти, наконец-то, к своему душевному и очень эмоциональному разговору.
--Значит, пока я тут постепенно превыкаю к жизни в этом гадюшнике и стараюсь прилежно учиться, Вы развлекаетесь с наложницами?!—дав потрясённому парню звонкую пощёчину, обличительно воскликнула с праведной яростью и с разочарованием юная девушка, готовая в любую минуту, снова горько расплакаться от невыносимой душевной боли, беспощадно раздирающей ей хрупкую, как горный хрусталь, либо китайский фарфор, душу, что ввело Шехзаде Селима в огромное ошеломление, благодаря чему, он ошалело воскликнул:
--Какая ещё наложница?! О чём это ты говоришь, Санавбер?! Ты, же прекрасно знаешь о том, что, кроме тебя, мне никто не нужен!
--Сесилия Баффо—венецианская наложница, которую приказала подготовить для тебя Хюррем Султан!—в ответ выпалила Санавбер Хатун с прежней праведной яростью, благодаря чему, юный Шехзаде Селим только сейчас вспомнил о той дерзкой рабыне, которую едва ни отправил на казнь за покушение на свою возлюбленную, но, благодаря своевременному милосердному заступничеству Санавбер Хатун, венецианская девчонка оказалась жива.
--Да, забудь ты о ней!—с полным безразличием отмахнулся юный Шехзаде Селим и, не говоря больше ни единого слова, крайне бережно взял дражайшую возлюбленную за руки и плавно подвёл к своему широкому, затерянному в плотных вуалях золотого газового и тёмного зелёного бархатного балдахина, ложу, не обращая никакого внимания на то, что за пределами великолепного султанского дворца Топкапы стало совсем темно.
А между тем, юной возлюбленной паре было абсолютно не до него, а всё из-за того, что они, удобно расположившись на парчовом тёмно-зелёном покрывале, вели друг с другом чрезвычайно серьёзный разговор, согреваемые приятным теплом, исходящим от позолоченного камина, в котором тихо потрескивали дрова, распространяя по всему пространству великолепных покоев приятный древесный аромат вместе с лёгким медным мерцанием пламени, что ещё поддерживалось и горящими в золотых подсвечниках с канделябрами свечами, яркое зарево от коевых окутывало всё вокруг, словно мягкому шерстяному покрывалу.
--Неужели нет никакого избавления от этой австриячки, Шехзаде?—словно угадав истинную причину их общихдушевных переживаний, с невыносимым отчаянием воинственно спросила у возлюбленного юная девушка, пристально всматриваясь в его бездонные, полные огромной душевной печали светлые серо-голубые глаза, благодаря чему, парень обречённо вздохнул:
Неистовые отчаянные мысленные молитвы Санавбер Хатун были услышаны тем, что, в эту самую минуту, к ним решительно подошла Хандан Султан, которая с доброжелательной улыбкой взглянула на, почтительно поклонившуюся ей в знак искреннего приветствия, Санавбер Хатун и приветливо приказала:
--Возвращайся в общую комнату, Санавбер!
Юная девушка вздохнула с огромным облегчением:
--Как прикажете, Валиде!—испытывая к Хасеки Хандан Султан искреннюю благодарность за своевременное появление с избавлением от, крайне неприятной встречи с Правительницей общего гарема Хасеки Хюррем Султан, в связи с чем, вновь почтительно поклонилась и, лишь только тогда подойдя к лестнице, принялась спускаться по мраморным ступенькам вниз, провожаемая мягким понимающим задумчивым взглядом Хандан Султан, которая, выждав немного времени, наконец, вспомнила о Джаннет-калфе и, выражая крайнее недовольство, с искренним возмущением потребовала тоном, не терпящим никаких возражений:
--Ну и, что же понадобилось от юной девушки нашей Главной Хасеки, Джаннет? Немедленно отвечай, иначе я прикажу гаремной страже бросить тебя в темницу и жестоко пытать, но, а после задушить и, зашив в мешок, утопить в Босфоре!
Это подействовало на старшую калфу так, словно ей дали отрезвляющую звонкую пощёчину, благодаря чему, калфа вся побледнела и залилась горючими слезами:
--Султанша, умоляю вас, ради Аллаха! Я, правда, ничего не знаю! Хюррем Султан, просто, приказала мне, немедленно привести к ней греческую девчонку по имени Санавбер!
Хандан Султан не ожидала от рыдающей рабыни другого ответа, благодаря чему, решила самостоятельно всё выяснить у ненавистной главной Хасеки, из-за чего подала Джаннет-калфе повелительный знак на то, чтобы та следовала за ней в покои к Хюррем Султан.
А между тем, ни о чём не подозревающая Хюррем Султан, уже вальяжно полулежала на, обитой светлой парчой, позолоченной софе из слоновой кости, укутанная в бархатное покрывало тёмного фиолетового оттенка, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, ни погорячилась ли она, относительно наложницы Шехзаде Селима, решив приказать Бюльбулю-аге, отправить Хатун в старый дворец в самое ближайшее время. Может стоило отдать её на растерзание Нурбану? Пусть она с ней разбирается, благодаря чему из её соблазнительной упругой груди вырвался измождённый вздох:
--Ничего, Хюррем! Отбрось все сомнения и жалость! Твои враги этого не заслуживают. Все они постепенно отправятся в Преисподнюю, как то уже сделали ныне покойные Валиде Хавса Султан, Ибрагим-паша и Хатидже Султан.—что ни укрылось от внимания, уже с царственной уверенностью стоявшей возле неё, Хасеки Хандан Султан, презрительно фыркнувшая:
--Когда ты уже, наконец, оставишь мою семью в покое, Хюррем?! Сколько можно издеваться над всеми нами?!—в чём отчётливо улавливались изрядные душевные измождения, праведная ярость и жажда неистовой борьбы, не укрывшиеся от Хюррем Султан, мгновенно вышедшей из глубокой мрачной задумчивости и с нескрываемой язвительностью произнёсшей:
--Если ты пришла ко мне для того, чтобы поговорить со мной об этой греческой девчонке по имени Санавбер, то её судьба уже решена, Хандан. Она сегодня же отбывает в старый дворец, где проживёт до тех пор, пока мы с Повелителем ни выдадим её замуж за кого-нибудь из визирей. Что же касается твоего сына, то к нему сегодня вечером придёт другая наложница, тоже очень преданная, умная и хорошо воспитанная.
Такого Хасеки Хандан Султан не смогла стерпеть и незамедлительно вступилась за дражайшую фаворитку горячо любимого сына:
--Эту девочку выбрал мой сын Шехзаде Селим, Хюррем! Они любят друг друга! Не смей лезть в их личную жизнь!—чем вызвала в оппонентке новую язвительную ухмылку, с которой вразумительно напомнила:
--Ты, наверное забыла, Хандан, о том, что общим гаремом управляю я, а значит, лишь мне решать о том, кому из рабынь позволено входить в гарем к Шехзаде!—что, хотя и прозвучало, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине для Хасеки Хандан Султан, но не лишило её прежней воинственности, с которой она, вновь предостерегающе произнесла:
--Не смей лезть со своими указаниями к моему сыну с его фавориткой, Хюррем, иначе пожалеешь о том, что на свет родилась! Я собственноручно придушу тебя, что надо было давно сделать покойной Валиде Хавсе Султан!—и, не произнося больше ни единого слова, с царственной грацией развернулась и ушла, прочь из покоев главной Султанской Хасеки, провожаемая её задумчивым мрачным взглядом.
Хюррем Султан даже и не собиралась поддаваться вразумительным угрозам своей младшей соперницы, хотя и поразилась её отважной воинственности, напоминая собой яростную львицу, защищающую своих львят с их семьями, что вызывало к Хандан Султан огромное уважение, благодаря чему, Хюррем Султан тяжело вздохнула:
--Вот я и разбудила в тихушнице Хандан яростную воительницу!—и беззаботно звонко рассмеялась, заставив, занимающихся своими повседневными обязанностями, рабынь потрясённо переглянуться между собой и, пожав плечами, продолжить свои дела, что нельзя было сказать о, наблюдающей за рабынями, Джаннет-калфе, которая прекрасно понимала то, что из-за хрупкой юной гречанки Шехзаде Селима между обеими Хасеки Султана Сулеймана, вновь разгорается беспощадная кровопролитная война.
Но, а, чуть позже, Санавбер Хатун уже находилась в комнате, располагающейся на этаже для фавориток и, удобно сидя на своей одноместной тахте, была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, что услышала недавно от других наложниц то, что скоро в главный дворец приедет законная жена её дражайшего возлюбленного Шехзаде Селима австрийская принцесса Августина, от понимания о чём несчастную юную девушку пронзило, словно острым кинжалом по разгорячённому сердцу такой невыносимой болью, что Санавбер Хатун хотелось кричать из-за отчаяния, а на голубые глаза навернулись горькие слёзы, готовые в любую минуту скатиться по румяным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями.
Именно, в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в скромную, но по своему уютную комнату вальяжно вошла Джаннет-калфа, приятное лицо которой сияло доброжелательной улыбкой.
--Пока ты тут сидишь, глубоко погружённая в какие-то свои мрачные мысли, Хатун, в эту самую минуту, венецианская рабыня по имени Сесилия Веньеро-Баффо уже активно готовится к сегодняшнему хальвету с твоим Шехзаде!—отрезвляюще произнесла Джаннет-калфа, привлекая к себе внимание юной девушки, которая мгновенно опомнилась и, постепенно собравшись с мыслями, успокоилась и, смахнув с щёк слёзы, небрежно обронила:
--А мне то, что! Пусть проводит ночи с кем хочет! Всё равно скоро все его наложницы отправятся во дворец плача, ведь со дня на день к нему приедет из Австрии законная жена!—что прозвучало с явным оттенком искренней раздражительности с невыносимой душевной болью, заставившей Джаннет-калфу, понимающе тяжело вздохнуть:
--Значит, ты уже узнала обо всём?!—и, удобно разместившись на тахте рядом с юной девушкой, душевно продолжила.--Да, принцесса приедет, но не факт, что Шехзаде Селим полюбит её, ведь он сам пришёл в праведную ярость, когда Повелитель сообщим ему об этом сегодня.
Этими душевными проницательными словами Джаннет-калфа невольно привела к тому, что Санавбер Хатун ошалело уставилась на неё, не в силах поверить в то, что слышит и, не зная того, что и сказать, пока, вновь горько ни расплакалась со словами невыносимого душевного отчаяния:
--Но, что мне делать, Джаннет-калфа, ведь я бесправная рабыня, отчаянные мольбы о пощаде которой никто даже и слушать не станет! Меня, просто возьмут, да и сошлют во дворец плача, либо, зашив в мешок, бросят в холодные воды Босфора!—благодаря чему, между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого несчастная юная девушка решительно вскочила со своей тахты и, не говоря больше ни единого слова, стремительно выбежала из комнаты и помчалась в покои к Шехзаде Селиму для того, чтобы выяснить с ним их разногласия, оставляя Джаннет-калфу в гордом одиночестве, сидеть на тахте и с невыносимым беспокойством смотреть вслед, отчаявшейся до предела, юной подопечной.
Вот только Джаннет-калфа, вовсе не обманула Санавбер Хатун, относительно венецианки по имени Сесилия Веньеро-Баффо, ведь, не доходя и нескольких поворотов по, залитому лёгким медным мерцанием, испускаемым пламенем исходящим из чугунных настенных факелов, мраморному коридору до мужской половины великолепного дворца Топкапы, к своему глубокому удивлению, Санавбер Хатун застала там Сесилию Хатун, сопровождаемую калфами с агами, которых возглавляла ункяр-калфа Нергиз, что-то наставленчески говоря своей, одетой в красное шёлковое, обшитое серебристым гипюром и дополненное шифоном, платье, подопечной, внимательно вслушивающейся в каждое слово, впитывая его, подобно губке.
--Ясно, Нергиз-калфа. Я всё поняла.—кивая черноволосой головой в знак взаимопонимания, дрожащим от волнения голосом заключила Сесилия Хатун, глубоко погружённая в романтические мысли о приближающемся жарком хальвете с Шехзаде Селимом, благодаря чему её пламенное сердце бешено колотилось в соблазнительной упругой груди, а бархатистые щёки наливались румянцем неподдельного смущения, что стало хорошо понятно мудрой Нергиз-калфе, благодаря чему, она заботливо обняла юную девушку за изящные плечи и, доброжелательно ей улыбнувшись, подбадривая произнесла:
--Не бойся, Сесилия. Всё пройдёт хорошо. Наш Шехзаде очень добрый и внимательный.
В это Сесилии верилось с большим трудом и, как выяснилось, не зря, ведь стоило ей обернуться и, с крайне неприятным удивлением выдохнув:
--Санавбер Хатун, ты, что здесь делаешь?!—ошалело уставилась на золотоволосую соперницу.
Та с воинственной решительностью подошла ко всей процессии и, почтительно поклонившись ункяр-калфе, бросила на венецианку брезгливый взгляд и с взаимной неприязнью фыркнула:
--Это, что ты здесь делаешь, Сесилия?! Возвращайся в гарем! Шехзаде Селим не примет тебя! Зачем ему такая тощая жердь, как ты, когда есть я!
Такого оскорбления знатная венецианка не смогла снести и с нескрываемым праведным возмущением взвизгнула:
-- Что ты сейчас сказала, мерзавка?! Да, я тебя!..—и уже вознамерилась вцепиться в шикарные золотистые волосы ненавистной греческой выскочке для того, чтобы хорошенько оттаскать её за них, тем самым ставя на место, что с большим трудом удалось предотвратить, вовремя подбежавшему к ним, Газанферу-аге, который, даже не глядя на, взбесившихся, подобно диким кошкам, наложниц, во все услышании объявил:
--Шехзаде Селим приказал незамедлительно привести к нему его возлюбленную фаворитку Санавбер Хатун! Остальные могут возвращаться в гарем!
Это мгновенно воодушевило юную Санавбер, заставив её всю просиять от бесконечного счастья, благодаря чему, она, не желая заставлять Шехзаде томиться мучительным ожиданием её, победно заключив:
--Ну, что, Сесилия, сьела?!—ушла вместе с верным слугой юного Шехзаде Селима, провожаемая ошалелым изумрудным взглядом Сесилии Хатун, до которой ей не было уже никакого дела.
Собственно, как и юному Шехзаде Селиму, а всё из-за того, что он был погружён в глубокую мрачную задумчивость о своём утреннем, крайне неприятном разговоре с Повелителем о скором приезде в Топкапы австрийской принцессы Августины, брак с которой от имени юного Шехзаде заключил Исмаил-бей ещё три месяца тому назад по католическому обряду, от понимания о чём, юноша вздохнул с нескрываемым праведным раздражением:
--Пусть Вы меня и женили против воли на принцессе Августине, но делить с ней ложе и любить—не заставите, отец!—что прозвучало очень решительно, даже ни укрывшись от внимания, бесшумно пришедших в покои и почтительно поклонившихся, Санавбер Хатун с Нергиз-калфой и Газанфера-аги, которые потрясённо переглянулись между собой.
--Уходим, Нергиз-калфа. Шехзаде желает остаться наедине со своей фавориткой. Им есть о чём поговорить друг с другом. Мы здесь абсолютно лишние.—сквозь зубы и чуть слышно проговорил Газанфер-ага, пятясь вместе с ункяр-калфой к выходу из покоев до тех пор, пока они оба ни оказались за их пределами, что позволило юным Шехзаде Селиму с Санавбер Хатун благодарственно вздохнуть и, выждав немного времени, перейти, наконец-то, к своему душевному и очень эмоциональному разговору.
--Значит, пока я тут постепенно превыкаю к жизни в этом гадюшнике и стараюсь прилежно учиться, Вы развлекаетесь с наложницами?!—дав потрясённому парню звонкую пощёчину, обличительно воскликнула с праведной яростью и с разочарованием юная девушка, готовая в любую минуту, снова горько расплакаться от невыносимой душевной боли, беспощадно раздирающей ей хрупкую, как горный хрусталь, либо китайский фарфор, душу, что ввело Шехзаде Селима в огромное ошеломление, благодаря чему, он ошалело воскликнул:
--Какая ещё наложница?! О чём это ты говоришь, Санавбер?! Ты, же прекрасно знаешь о том, что, кроме тебя, мне никто не нужен!
--Сесилия Баффо—венецианская наложница, которую приказала подготовить для тебя Хюррем Султан!—в ответ выпалила Санавбер Хатун с прежней праведной яростью, благодаря чему, юный Шехзаде Селим только сейчас вспомнил о той дерзкой рабыне, которую едва ни отправил на казнь за покушение на свою возлюбленную, но, благодаря своевременному милосердному заступничеству Санавбер Хатун, венецианская девчонка оказалась жива.
--Да, забудь ты о ней!—с полным безразличием отмахнулся юный Шехзаде Селим и, не говоря больше ни единого слова, крайне бережно взял дражайшую возлюбленную за руки и плавно подвёл к своему широкому, затерянному в плотных вуалях золотого газового и тёмного зелёного бархатного балдахина, ложу, не обращая никакого внимания на то, что за пределами великолепного султанского дворца Топкапы стало совсем темно.
А между тем, юной возлюбленной паре было абсолютно не до него, а всё из-за того, что они, удобно расположившись на парчовом тёмно-зелёном покрывале, вели друг с другом чрезвычайно серьёзный разговор, согреваемые приятным теплом, исходящим от позолоченного камина, в котором тихо потрескивали дрова, распространяя по всему пространству великолепных покоев приятный древесный аромат вместе с лёгким медным мерцанием пламени, что ещё поддерживалось и горящими в золотых подсвечниках с канделябрами свечами, яркое зарево от коевых окутывало всё вокруг, словно мягкому шерстяному покрывалу.
--Неужели нет никакого избавления от этой австриячки, Шехзаде?—словно угадав истинную причину их общихдушевных переживаний, с невыносимым отчаянием воинственно спросила у возлюбленного юная девушка, пристально всматриваясь в его бездонные, полные огромной душевной печали светлые серо-голубые глаза, благодаря чему, парень обречённо вздохнул:
