По какой-то причине меня больше волновало состояние рукава, и я с облегчением выдохнула, когда поняла, что он не собирается рассыпаться на части. Возможно, даже получится заштопать самостоятельно.
Я размотала измочаленные штаны — вот с их починкой будет сложнее, из-за многократного сложения следы от укуса распределились слишком хаотично, и тупо уставилась на них, избегая взгляда на прокушенную руку. Мне достаточно было видеть, что брючины штанов пропитаны красным в тех местах, где видны дыры от укуса, а рука… А рукой мне нужно заняться, пока действие обезболивающего не прекратилось полностью. Вот сейчас, буквально пару секунд — и я смогу сфокусировать зрение и оценить масштаб проблемы.
Росс пощелкал пальцами у меня перед носом. Я моргнула.
— А, к гриму, — рыкнул он и подсадил меня наверх. — Садись, — я послушно присела уже внутри фургона, позволила Тейкеру положить мою руку на крышку сундука, и только теперь пришла в себя:
— Я сама справлюсь, — но Росс не позволил мне встать, фиксируя рукой за плечо.
— Не дергайся. Лучше отвернись и выпей обезболивающее.
— Больше нельзя, — помотала головой я и поспешила пояснить:
— Я выпила заранее.
Тейкер вздохнул:
— Тогда подай обеззараживающее и поторопимся.
Я подала нужный пузырёк и принципиально уставилась на повреждения. Минута слабости прошла: действительно, на учёбе я видела зрелища и похуже, просто оказалась неожиданно шокирована тем, что сейчас именно моя рука оказалась пожёвана ходячим мертвецом, а из кровящих ран кое-где даже торчат клочки ткани.
Росс хмыкнул, но настаивать на том, чтобы я не смотрела, не стал.
После удаления клочков ткани — к счастью, в большинстве случаев просто прилипших, а не загнанных в открытые раны — Тейкер оценивающе повращал мою руку, проверяя, чтобы нигде не осталось ниток или грязи, и щедро полил обеззараживающим зельем — прямо над сундуком, не заботясь о том, что оно попадёт на наши вещи.
Я зашипела сквозь зубы. А ведь ещё пару отверстий в руке точно стоит зашить… Неужели и этим займётся Тейкер?
— Держи так, — скомандовал Росс, оставив мою руку в воздухе. Но вместо перевязочных материалов вдруг потянулся к моей груди и вытащил за цепочку подвеску с топазом. Звенья неприятно резанули шею.
Его правая рука сделала нужный пасс — начертание лечебных рун — над моей, застывшей в воздухе:
— Vulnus sanare.
Я во все глаза уставилась на свою руку. Края ран на ней начали срастаться — медленно, оставаясь багровыми и вздутыми, но определённо больше не кровоточащими и не нуждающимися в наложении швов.
Это было сложное заклинание. Это было, провались оно в Родник, очень сложное заклинание. Чем короче ключ-фраза, тем большего понимания процесса и многократной отработки на практике оно требовало. В школе такой версии не учили — только гораздо более упрощённым версиям длиной в целое предложение.
Где и когда, грим побери, Тейкер научился этому?
Росс мягко, двумя пальцами взял моё запястье и перевернул предплечье тыльной стороной вверх. Тут след челюсти был менее отчетливым, но он всё же повторил:
— Vulnus sanare.
Я, как завороженная, следила за его пальцами. Вот что смущало меня всё это время: его руки были не просто руками аристократа или бойца. Я списала пластичность и точность его моторики на владение гитарой, но и это было не полной причиной того, что любые его действия то и дело приковывали мой взгляд.
Это были руки мага.
Я заставила себя посмотреть Россу в лицо.
Он был полностью сконцентрирован на исцелении, брови сведены, а на виске билась жилка. И всё же, завершив заклинание, он перехватил мой взгляд:
— Надеюсь, понятно, что об этом желательно не распространяться.
Я молча кивнула. Тейкер плечом вытер выступивший на лбу пот и ловко — чувствовался опыт — забинтовал руку и даже сделал мне перевязь через шею.
— Не шевели до завтра. Штурм в полдень, к этому времени раны затянутся, но постарайся не напрягать руку даже в бою, иначе…
— Иначе процесс заживления будет прерван, — продолжила я. — Спасибо. Извини, что заварила всё это.
Росс устало отмахнулся.
— Принести тебе спальник?
От мысли, что придётся остаться одной в темноте фургона, когда все события ночи ещё были свежи в памяти, меня зазнобило.
— Я хочу заночевать снаружи, — и, неожиданно для себя, добавила: — если ты не против.
Тейкер пожал плечами и помог выбраться. При спуске на землю меня ощутимо шатнуло.
Завтрашний штурм теперь был совершенно некстати. Нужно поскорее уснуть и попытаться восстановить силы.
Но вместо этого я направилась к Коготку, поднявшей голову при виде меня. Росс составил мне компанию; хаунд, справившись с первоначальной растерянностью, воинственно на него зашипела.
— Понял, — принял её позицию Тейкер. — Мне не рады.
— Думаю, она не любит мужчин, — виновато пояснила я и почесала Коготка за ухом. Та придвинулась поближе, и я села, опершись спиной на деревянную боковину фургона. Шерсть хаунда была длинной и спутанной, и я принялась одной рукой гладить ее, потихоньку нащупывая колтуны.
Росс подбросил дров в костёр, тоже не спеша ложиться. Огней в лесу не было видно — судя по всему, сегодня охотники не стали проводить дуэли с нежитью допоздна.
Я внезапно поняла, что мелкая дрожь меня бьёт не только из-за стресса и потери крови. Просто вопрос, висевший в воздухе уже несколько дней, теперь гильотиной навис над моей шеей.
— Как ты ко мне относишься? — не давая себе времени задуматься, спросила я. К гриму. Нельзя считать человека порождением тьмы и лечить ему руку одновременно.
Тейкер не отвечал. Я не могла поднять взгляд на него и смотрела только на шерсть хаунда, которую перебирала дрожащими пальцами.
Внезапно на мои плечи опустилось пончо.
— Это было очень глупо, — наконец сказал Росс.
— Но сработало, — не согласилась я. — И я не об этом.
— Почему вообще тебе понадобилось ввязаться в эту авантюру?
Потому что даже мимо хаунда я не могу пройти, не навредив ему? Потому что сходила с ума от неопределённости своего положения и дальнейшей жизни? Потому что эта авантюра — единственное, в чём я увидела хоть малейший смысл своего существования?
— Я оказалась виновата перед ней, — сформулировала я. — Многое в своей жизни я искупить не могу. Здесь я могла попытаться.
— И когда ты успела задолжать хаунду? — хмыкнул Росс и налил что-то в кружку. Стараясь не подходить слишком близко к Коготку, он поставил её возле меня. По железисто-травяному запаху я поняла, что внутри кроветворное зелье. — И что гораздо важнее, кому ещё ты считаешь себя должной?
Я пожала плечами. Сейчас всё казалось очень глупым, и рассказывать о том, как я решила выручать Коготка, было стыдно.
— Пей, — напомнил Тейкер, и я послушно осушила кружку, чуть скривившись. — Насколько мне известно, порождение зла не стало бы разменивать свою руку на хаунда, которому не повезло с хозяевами.
Напарник по какой-то причине всё ещё считал меня лучше, чем я была и, кажется, из-за этой дурацкой авантюры настроился на примирение.
Но он ничего обо мне не знал.
Мысль провести весь год с напарником, который считает меня безобидной спасительницей обиженных и несчастных, была очень заманчивой. Я привыкла хранить свою тайну, и одиннадцать лет молчания не ощущались тяжёлым грузом.
Но то, что произошло между нами в Грейт Спиндле… Росс стал единственным свидетелем моей стихии — единственным, который не усомнился в ней и не проигнорировал. Когда об этом знала только мама, всё ощущалось словно понарошку, а из-за Тейкера я будто получила официальное подтверждение реальности своих сил. И не знала, что с этим делать.
Мне отчаянно захотелось, чтобы напарник понял и принял меня целиком, всю — как есть, с тёмным прошлым и невозможным даром.
Плохо.
Не нужно было так привязываться.
Но если я не могу справиться со своими чувствами, возможно, Тейкер решит эту проблему за нас обоих.
— Я лишила перерождения свою бабушку, — шепнула я, не поднимая взгляда. — И из-за меня погиб отец.
Росс опустился рядом и затих.
— Кажется, тебе нужно выговориться, — очень осторожно произнёс он спустя минуту. — Я выслушаю, если ты готова.
Коготок тягостно вздохнула — кажется, я потянула её за шерсть слишком сильно.
Я разжала пальцы.
В голосе Росса не было страха или злости, которых я могла ожидать после такого признания.
— Бабушка умерла, когда мне было одиннадцать, — продолжила я. Дрожь беспокоила меня всё меньше — то ли из-за тёплого пончо на плечах, то ли из-за зелья, которое начинало действовать в синергии с лечебным заклинанием. Тело расслаблялось, отпуская пережитый стресс и превращаясь в податливый пудинг — мне оставалось только рот открывать, слова лились сами.
— В день похорон меня отправили на улицу, и позвали попрощаться, когда дома всё было готово. Это была первая смерть члена семьи на моей памяти, и я подошла к бабушке, не зная толком, что делать. Подумала только, что совсем не хочу прощаться, а хочу, чтобы это всё было неправдой и она вернулась ко мне.
И я заставила её вернуться. Поняла это не сразу — только когда посмотрела на своё тело со стороны, сидя в гробу.
Мама держала меня на руках, пытаясь привести в чувство, а папа пытался одновременно и выпроводить нас на улицу, и найти хоть какое-то оружие.
Знаешь, когда я оказываюсь внутри мертвеца, я чувствую его. Утопленница злилась и хотела отомстить, а бабушка была просто очень растеряна — возвращение в мёртвое тело было для неё очень внезапным.
Но обе они испытывали боль. А боль легко перерастает в ярость, если для неё нет другого выхода. Вот те мертвецы, которых поднял ревенант, — я обозначила кивок в сторону некрополя, — думаю, они так же сбиты с толку, как бабушка тогда.
Я ошиблась. Я не заставила бабушку сказать всем бежать, забаррикадировать дом и не возвращаться без охотников. Я почувствовала, как ей плохо — и связала это со своим присутствием в её теле. Понадеялась, что если я покину её тело — всё станет, как прежде.
Как только я очнулась, бабушка бросилась ко мне. Видимо, понимала, кто виноват в её возвращении. И отец… Отец её задержал.
Когда я отрывала взгляд от черной спутанной шерсти Коготка, я ловила на себе взгляд Росса, внимательный и сочувствующий. По крайней мере, мне он казался таким. И я не могла выносить этого взгляда. Росс не должен был на меня так смотреть. Я этого не заслуживала.
— Мама позвала на помощь, и дяде с соседями удалось скрутить тело бабушки до приезда охотников. Без серебряного клинка, знаешь ли, лишить нежить подвижности довольно затруднительно.
Я пыталась объяснить, что произошло, но мама велела молчать, а потом и вовсе сказала, что у меня слишком активное воображение. Я бы почти поверила, если бы не то, что на похороны папы она отослала меня присмотреть за пожилой родственницей на другом краю Карбона. Я с ним даже не попрощалась — и это к лучшему, так у него остался хоть шанс на светлое перерождение.
Для всех я стала просто испуганным ребёнком, и никто не знал, что произошло на самом деле. Я больше никогда не ходила на похороны и не приближалась к кладбищу. Я искала, что со мной не так и как этого больше никогда не допустить, во всех доступных источниках, даже — горько усмехнулась я, — в Школу поступила. Вот что такое дурацкий поступок, а это — всего лишь пари.
Я замолчала. Росс не спешил объявлять приговор.
Подпустить человека так близко к себе — даже ближе, чем собственную мать, потому что, в отличие от неё, Тейкер не пытался обмануться — оказалось нечеловечески больно. Каждая секунда промедления ощущалась пыткой, с которой даже зубы мертвеца в моей руке не выдерживали никакого сравнения.
Уходи. Или скажи что-нибудь колкое или злое, чего я на самом деле достойна. Скажи, что меня нужно было сдать Ордену ещё в детстве. Скажи, что не хочешь иметь со мной дело. Сделай хоть что-нибудь, только не тяни больше.
И я вздрогнула, как от удара, когда рука Росса неожиданно накрыла мою.
— Ты упустила очень важную деталь, Сильва-Это-Моя-Вина-Филдс.
Тейкер взял мою ладонь в обе руки и потянул ближе, вынуждая повернуться к нему.
Грим.
В его взгляде действительно было сочувствие.
— Ты была ребёнком.
Я протестующе тряхнула головой, так, что кудри хлестнули меня по лицу. Это не оправдание.
— Нет, — сжал Росс мою ладонь, — Ты была ребёнком. Ты была растеряна не меньше, чем душа твоей бабушки, вырванная из круга перерождения, не меньше, чем твои родители. Ты столкнулась с неизведанным.
— Всё это не отменяет того, что я действительно это сделала.
В капкане его рук было жарко, как в печке. Я высвободила ладонь и потёрла глаза — их щипало, как от дыма костра, хотя ветер дул в другую сторону.
— Ты ведь знаешь, как проходит дебют стихийника?
Я кивнула. Вряд ли Тейкер решил устроить мне экзамен по знаниям первого курса: способность человека к стихийной магии выявляется в подростковом возрасте случайным выбросом сил. Воздушники, как правило, что-то разбивают, огневики — очевидно, сжигают.
— Я хорошо разбираюсь в людях. Если ты действительно малефик — а то, что ты стихийник, не подлежит никакому сомнению — в свой дебют ты должна была проклясть кого-то. Наложить порчу. Сотворить зло.
— Что же тогда зло, если не это?
Аргументы Росса не казались мне убедительными или хотя бы новыми: их я успела переварить самостоятельно уже не одну сотню раз.
— То, что произошло — несчастный случай, а не твоё желание. У тебя не было злого умысла, ты просто хотела, чтобы твоя бабушка была жива.
— Я должна была понимать…
— Ты возлагаешь слишком много на себя даже в детстве.
Он положил руку мне на спину — между лопаток. Касание даже через толстое пончо будто оставило горящий отпечаток.
— Я не знаю, кто ты такая, Сильва, но ты точно не плохой человек.
— Откуда тебе знать? — предприняла последнюю попытку сопротивления я.
— Я хорошо разбираюсь в людях, — повторился Росс.
— Тогда почему ты сразу это не решил, — зевнула я так, что челюсть хрустнула, — Зачем нужно было играть в холодного чурбана?
— Не только ты можешь растеряться. Ты ведь, буквально, грубо опрокинула все мои устои.
— Что сделала? — потеряла мысль я.
— Твоих магических способностей не существует, — пояснил Росс и поднялся. Мне показалось, или он действительно погладил меня по волосам, убирая руку со спины? Или просто случайно задел?
— По крайней мере, на моём уровне доступа нет никакой информации о чём-то подобном.
— А какой у тебя уровень? — Я поняла, что ещё немного — и усну сидя, и поспешила лечь на спину, стараясь не беспокоить руку на перевязи — та отзывалась искрами боли при движении и почему-то очень чесалась под повязкой. Коготок, судя по всему, уснула сразу, как только я выпустила её шерсть из пальцев, и теперь размеренно сопела под боком.
— Думаю, это тема для другого разговора, — Росс, судя по звукам, стал вытряхивать спальник. — Будет обидно, если ты заснёшь на полуслове.
— Не засну, — возразила я просто из упрямства, хотя и сама понимала, что разговор действительно лучше продолжить позже.
К сожалению, мне пришлось моргнуть, и я потеряла контроль над ситуацией. Исповедь подкосила меня не меньше, чем схватка и ранение. Открыв глаза, я обнаружила над головой синее дневное небо.
Судя по положению солнца, до полудня оставалось ещё несколько часов.
Я размотала измочаленные штаны — вот с их починкой будет сложнее, из-за многократного сложения следы от укуса распределились слишком хаотично, и тупо уставилась на них, избегая взгляда на прокушенную руку. Мне достаточно было видеть, что брючины штанов пропитаны красным в тех местах, где видны дыры от укуса, а рука… А рукой мне нужно заняться, пока действие обезболивающего не прекратилось полностью. Вот сейчас, буквально пару секунд — и я смогу сфокусировать зрение и оценить масштаб проблемы.
Росс пощелкал пальцами у меня перед носом. Я моргнула.
— А, к гриму, — рыкнул он и подсадил меня наверх. — Садись, — я послушно присела уже внутри фургона, позволила Тейкеру положить мою руку на крышку сундука, и только теперь пришла в себя:
— Я сама справлюсь, — но Росс не позволил мне встать, фиксируя рукой за плечо.
— Не дергайся. Лучше отвернись и выпей обезболивающее.
— Больше нельзя, — помотала головой я и поспешила пояснить:
— Я выпила заранее.
Тейкер вздохнул:
— Тогда подай обеззараживающее и поторопимся.
Я подала нужный пузырёк и принципиально уставилась на повреждения. Минута слабости прошла: действительно, на учёбе я видела зрелища и похуже, просто оказалась неожиданно шокирована тем, что сейчас именно моя рука оказалась пожёвана ходячим мертвецом, а из кровящих ран кое-где даже торчат клочки ткани.
Росс хмыкнул, но настаивать на том, чтобы я не смотрела, не стал.
После удаления клочков ткани — к счастью, в большинстве случаев просто прилипших, а не загнанных в открытые раны — Тейкер оценивающе повращал мою руку, проверяя, чтобы нигде не осталось ниток или грязи, и щедро полил обеззараживающим зельем — прямо над сундуком, не заботясь о том, что оно попадёт на наши вещи.
Я зашипела сквозь зубы. А ведь ещё пару отверстий в руке точно стоит зашить… Неужели и этим займётся Тейкер?
— Держи так, — скомандовал Росс, оставив мою руку в воздухе. Но вместо перевязочных материалов вдруг потянулся к моей груди и вытащил за цепочку подвеску с топазом. Звенья неприятно резанули шею.
Его правая рука сделала нужный пасс — начертание лечебных рун — над моей, застывшей в воздухе:
— Vulnus sanare.
Я во все глаза уставилась на свою руку. Края ран на ней начали срастаться — медленно, оставаясь багровыми и вздутыми, но определённо больше не кровоточащими и не нуждающимися в наложении швов.
Это было сложное заклинание. Это было, провались оно в Родник, очень сложное заклинание. Чем короче ключ-фраза, тем большего понимания процесса и многократной отработки на практике оно требовало. В школе такой версии не учили — только гораздо более упрощённым версиям длиной в целое предложение.
Где и когда, грим побери, Тейкер научился этому?
Росс мягко, двумя пальцами взял моё запястье и перевернул предплечье тыльной стороной вверх. Тут след челюсти был менее отчетливым, но он всё же повторил:
— Vulnus sanare.
Я, как завороженная, следила за его пальцами. Вот что смущало меня всё это время: его руки были не просто руками аристократа или бойца. Я списала пластичность и точность его моторики на владение гитарой, но и это было не полной причиной того, что любые его действия то и дело приковывали мой взгляд.
Это были руки мага.
Я заставила себя посмотреть Россу в лицо.
Он был полностью сконцентрирован на исцелении, брови сведены, а на виске билась жилка. И всё же, завершив заклинание, он перехватил мой взгляд:
— Надеюсь, понятно, что об этом желательно не распространяться.
Я молча кивнула. Тейкер плечом вытер выступивший на лбу пот и ловко — чувствовался опыт — забинтовал руку и даже сделал мне перевязь через шею.
— Не шевели до завтра. Штурм в полдень, к этому времени раны затянутся, но постарайся не напрягать руку даже в бою, иначе…
— Иначе процесс заживления будет прерван, — продолжила я. — Спасибо. Извини, что заварила всё это.
Росс устало отмахнулся.
— Принести тебе спальник?
От мысли, что придётся остаться одной в темноте фургона, когда все события ночи ещё были свежи в памяти, меня зазнобило.
— Я хочу заночевать снаружи, — и, неожиданно для себя, добавила: — если ты не против.
Тейкер пожал плечами и помог выбраться. При спуске на землю меня ощутимо шатнуло.
Глава Лейтон Крик. III
Завтрашний штурм теперь был совершенно некстати. Нужно поскорее уснуть и попытаться восстановить силы.
Но вместо этого я направилась к Коготку, поднявшей голову при виде меня. Росс составил мне компанию; хаунд, справившись с первоначальной растерянностью, воинственно на него зашипела.
— Понял, — принял её позицию Тейкер. — Мне не рады.
— Думаю, она не любит мужчин, — виновато пояснила я и почесала Коготка за ухом. Та придвинулась поближе, и я села, опершись спиной на деревянную боковину фургона. Шерсть хаунда была длинной и спутанной, и я принялась одной рукой гладить ее, потихоньку нащупывая колтуны.
Росс подбросил дров в костёр, тоже не спеша ложиться. Огней в лесу не было видно — судя по всему, сегодня охотники не стали проводить дуэли с нежитью допоздна.
Я внезапно поняла, что мелкая дрожь меня бьёт не только из-за стресса и потери крови. Просто вопрос, висевший в воздухе уже несколько дней, теперь гильотиной навис над моей шеей.
— Как ты ко мне относишься? — не давая себе времени задуматься, спросила я. К гриму. Нельзя считать человека порождением тьмы и лечить ему руку одновременно.
Тейкер не отвечал. Я не могла поднять взгляд на него и смотрела только на шерсть хаунда, которую перебирала дрожащими пальцами.
Внезапно на мои плечи опустилось пончо.
— Это было очень глупо, — наконец сказал Росс.
— Но сработало, — не согласилась я. — И я не об этом.
— Почему вообще тебе понадобилось ввязаться в эту авантюру?
Потому что даже мимо хаунда я не могу пройти, не навредив ему? Потому что сходила с ума от неопределённости своего положения и дальнейшей жизни? Потому что эта авантюра — единственное, в чём я увидела хоть малейший смысл своего существования?
— Я оказалась виновата перед ней, — сформулировала я. — Многое в своей жизни я искупить не могу. Здесь я могла попытаться.
— И когда ты успела задолжать хаунду? — хмыкнул Росс и налил что-то в кружку. Стараясь не подходить слишком близко к Коготку, он поставил её возле меня. По железисто-травяному запаху я поняла, что внутри кроветворное зелье. — И что гораздо важнее, кому ещё ты считаешь себя должной?
Я пожала плечами. Сейчас всё казалось очень глупым, и рассказывать о том, как я решила выручать Коготка, было стыдно.
— Пей, — напомнил Тейкер, и я послушно осушила кружку, чуть скривившись. — Насколько мне известно, порождение зла не стало бы разменивать свою руку на хаунда, которому не повезло с хозяевами.
Напарник по какой-то причине всё ещё считал меня лучше, чем я была и, кажется, из-за этой дурацкой авантюры настроился на примирение.
Но он ничего обо мне не знал.
Мысль провести весь год с напарником, который считает меня безобидной спасительницей обиженных и несчастных, была очень заманчивой. Я привыкла хранить свою тайну, и одиннадцать лет молчания не ощущались тяжёлым грузом.
Но то, что произошло между нами в Грейт Спиндле… Росс стал единственным свидетелем моей стихии — единственным, который не усомнился в ней и не проигнорировал. Когда об этом знала только мама, всё ощущалось словно понарошку, а из-за Тейкера я будто получила официальное подтверждение реальности своих сил. И не знала, что с этим делать.
Мне отчаянно захотелось, чтобы напарник понял и принял меня целиком, всю — как есть, с тёмным прошлым и невозможным даром.
Плохо.
Не нужно было так привязываться.
Но если я не могу справиться со своими чувствами, возможно, Тейкер решит эту проблему за нас обоих.
— Я лишила перерождения свою бабушку, — шепнула я, не поднимая взгляда. — И из-за меня погиб отец.
Росс опустился рядом и затих.
— Кажется, тебе нужно выговориться, — очень осторожно произнёс он спустя минуту. — Я выслушаю, если ты готова.
Коготок тягостно вздохнула — кажется, я потянула её за шерсть слишком сильно.
Я разжала пальцы.
В голосе Росса не было страха или злости, которых я могла ожидать после такого признания.
— Бабушка умерла, когда мне было одиннадцать, — продолжила я. Дрожь беспокоила меня всё меньше — то ли из-за тёплого пончо на плечах, то ли из-за зелья, которое начинало действовать в синергии с лечебным заклинанием. Тело расслаблялось, отпуская пережитый стресс и превращаясь в податливый пудинг — мне оставалось только рот открывать, слова лились сами.
— В день похорон меня отправили на улицу, и позвали попрощаться, когда дома всё было готово. Это была первая смерть члена семьи на моей памяти, и я подошла к бабушке, не зная толком, что делать. Подумала только, что совсем не хочу прощаться, а хочу, чтобы это всё было неправдой и она вернулась ко мне.
И я заставила её вернуться. Поняла это не сразу — только когда посмотрела на своё тело со стороны, сидя в гробу.
Мама держала меня на руках, пытаясь привести в чувство, а папа пытался одновременно и выпроводить нас на улицу, и найти хоть какое-то оружие.
Знаешь, когда я оказываюсь внутри мертвеца, я чувствую его. Утопленница злилась и хотела отомстить, а бабушка была просто очень растеряна — возвращение в мёртвое тело было для неё очень внезапным.
Но обе они испытывали боль. А боль легко перерастает в ярость, если для неё нет другого выхода. Вот те мертвецы, которых поднял ревенант, — я обозначила кивок в сторону некрополя, — думаю, они так же сбиты с толку, как бабушка тогда.
Я ошиблась. Я не заставила бабушку сказать всем бежать, забаррикадировать дом и не возвращаться без охотников. Я почувствовала, как ей плохо — и связала это со своим присутствием в её теле. Понадеялась, что если я покину её тело — всё станет, как прежде.
Как только я очнулась, бабушка бросилась ко мне. Видимо, понимала, кто виноват в её возвращении. И отец… Отец её задержал.
Когда я отрывала взгляд от черной спутанной шерсти Коготка, я ловила на себе взгляд Росса, внимательный и сочувствующий. По крайней мере, мне он казался таким. И я не могла выносить этого взгляда. Росс не должен был на меня так смотреть. Я этого не заслуживала.
— Мама позвала на помощь, и дяде с соседями удалось скрутить тело бабушки до приезда охотников. Без серебряного клинка, знаешь ли, лишить нежить подвижности довольно затруднительно.
Я пыталась объяснить, что произошло, но мама велела молчать, а потом и вовсе сказала, что у меня слишком активное воображение. Я бы почти поверила, если бы не то, что на похороны папы она отослала меня присмотреть за пожилой родственницей на другом краю Карбона. Я с ним даже не попрощалась — и это к лучшему, так у него остался хоть шанс на светлое перерождение.
Для всех я стала просто испуганным ребёнком, и никто не знал, что произошло на самом деле. Я больше никогда не ходила на похороны и не приближалась к кладбищу. Я искала, что со мной не так и как этого больше никогда не допустить, во всех доступных источниках, даже — горько усмехнулась я, — в Школу поступила. Вот что такое дурацкий поступок, а это — всего лишь пари.
Я замолчала. Росс не спешил объявлять приговор.
Подпустить человека так близко к себе — даже ближе, чем собственную мать, потому что, в отличие от неё, Тейкер не пытался обмануться — оказалось нечеловечески больно. Каждая секунда промедления ощущалась пыткой, с которой даже зубы мертвеца в моей руке не выдерживали никакого сравнения.
Уходи. Или скажи что-нибудь колкое или злое, чего я на самом деле достойна. Скажи, что меня нужно было сдать Ордену ещё в детстве. Скажи, что не хочешь иметь со мной дело. Сделай хоть что-нибудь, только не тяни больше.
И я вздрогнула, как от удара, когда рука Росса неожиданно накрыла мою.
— Ты упустила очень важную деталь, Сильва-Это-Моя-Вина-Филдс.
Тейкер взял мою ладонь в обе руки и потянул ближе, вынуждая повернуться к нему.
Грим.
В его взгляде действительно было сочувствие.
— Ты была ребёнком.
Я протестующе тряхнула головой, так, что кудри хлестнули меня по лицу. Это не оправдание.
— Нет, — сжал Росс мою ладонь, — Ты была ребёнком. Ты была растеряна не меньше, чем душа твоей бабушки, вырванная из круга перерождения, не меньше, чем твои родители. Ты столкнулась с неизведанным.
— Всё это не отменяет того, что я действительно это сделала.
В капкане его рук было жарко, как в печке. Я высвободила ладонь и потёрла глаза — их щипало, как от дыма костра, хотя ветер дул в другую сторону.
— Ты ведь знаешь, как проходит дебют стихийника?
Я кивнула. Вряд ли Тейкер решил устроить мне экзамен по знаниям первого курса: способность человека к стихийной магии выявляется в подростковом возрасте случайным выбросом сил. Воздушники, как правило, что-то разбивают, огневики — очевидно, сжигают.
— Я хорошо разбираюсь в людях. Если ты действительно малефик — а то, что ты стихийник, не подлежит никакому сомнению — в свой дебют ты должна была проклясть кого-то. Наложить порчу. Сотворить зло.
— Что же тогда зло, если не это?
Аргументы Росса не казались мне убедительными или хотя бы новыми: их я успела переварить самостоятельно уже не одну сотню раз.
— То, что произошло — несчастный случай, а не твоё желание. У тебя не было злого умысла, ты просто хотела, чтобы твоя бабушка была жива.
— Я должна была понимать…
— Ты возлагаешь слишком много на себя даже в детстве.
Он положил руку мне на спину — между лопаток. Касание даже через толстое пончо будто оставило горящий отпечаток.
— Я не знаю, кто ты такая, Сильва, но ты точно не плохой человек.
— Откуда тебе знать? — предприняла последнюю попытку сопротивления я.
— Я хорошо разбираюсь в людях, — повторился Росс.
— Тогда почему ты сразу это не решил, — зевнула я так, что челюсть хрустнула, — Зачем нужно было играть в холодного чурбана?
— Не только ты можешь растеряться. Ты ведь, буквально, грубо опрокинула все мои устои.
— Что сделала? — потеряла мысль я.
— Твоих магических способностей не существует, — пояснил Росс и поднялся. Мне показалось, или он действительно погладил меня по волосам, убирая руку со спины? Или просто случайно задел?
— По крайней мере, на моём уровне доступа нет никакой информации о чём-то подобном.
— А какой у тебя уровень? — Я поняла, что ещё немного — и усну сидя, и поспешила лечь на спину, стараясь не беспокоить руку на перевязи — та отзывалась искрами боли при движении и почему-то очень чесалась под повязкой. Коготок, судя по всему, уснула сразу, как только я выпустила её шерсть из пальцев, и теперь размеренно сопела под боком.
— Думаю, это тема для другого разговора, — Росс, судя по звукам, стал вытряхивать спальник. — Будет обидно, если ты заснёшь на полуслове.
— Не засну, — возразила я просто из упрямства, хотя и сама понимала, что разговор действительно лучше продолжить позже.
К сожалению, мне пришлось моргнуть, и я потеряла контроль над ситуацией. Исповедь подкосила меня не меньше, чем схватка и ранение. Открыв глаза, я обнаружила над головой синее дневное небо.
Судя по положению солнца, до полудня оставалось ещё несколько часов.
