Джордан подумала, что либо она просто не любила абрикосы, либо верила в то, что перед употреблением фрукты обязательно нужно мыть.
— Матушка Джоу, может быть, ещё немножечко? — капризным тоном попросил старший мальчик.
— Всё, пора в дорогу! — уже с ноткой приказа сказала женщина. — Нам предстоит очень долгий путь!
Дети перестали кричать. Они молча переглянулись между собой и с явной неохотой направились к дороге. Женщина терпеливо подождала, пока все четверо соберутся рядом с ней, а затем медленно пошла вперёд. На этот раз девочки еле тащились за ней, а мальчики шли впереди неё и тихо о чем-то спорили между собой. Джордан, всё ещё стоявший под абрикосовым деревом, с некоторой грустью смотрел вслед удаляющейся процессии. Он невольно почувствовал себя никчемным, никому не нужным человеком, которого никто никогда не вспомнит и — как он только что увидел — никто не заметит.
Размышляя об этом, Джордан вдруг заметил, что одна из девочек, шедшая последней, внезапно остановилась. Он подумал о том, что она, очевидно, хотела перевести дух, но когда она повернула к нему голову с чёрной челкой на лбу, он почувствовал, как бешено забилось его сердце, потому что этой девочкой была не кто иная, как сама Делия. Её бездонные глаза смотрели на него в упор. Она выглядела божественно в своем темно-синем платье. Девочка улыбнулась, как будто долго ждала этого момента, и начала медленно приближаться к дереву, под которым находился Джо.
Джордан не мог поверить своим глазам и подумал, что он видит перед собой галлюцинацию. Он неловко попятился и, уткнувшись спиной в ствол абрикосового дерева, сполз по нему на землю. Маленькой девочке, очевидно, это показалось забавным, потому что она рассмеялась и протянула руку вперёд. Джордан несколько секунд нерешительно сидел под деревом, а затем, покраснев, взял Делию за руку и робко улыбнулся малышке.
Стоит заметить, что они никогда не позволяли себе объятий, поцелуев или любого другого способа выражения любви, требующего физического контакта. Их чувства друг к другу можно было бы назвать молчаливой эмоциональной привязанностью или же самой банальной симпатией. Сейчас, когда Делия стояла перед Джорданом, сидящим на лужайке, ему многое хотелось ей сказать. Например, сделать ей комплимент о том, что она стала ещё красивее... Спросить о том, не обижает ли её кто-нибудь... Извиниться перед ней за долгую разлуку... В конце концов, просто поинтересоваться, рада ли она его видеть... Но Джордан Тёрлоу все еще не мог подобрать нужных слов.
Всё ещё держа её нежную руку в своей грубой ладони, он проглотил вставший в горле комок и, стараясь, чтобы голос не дрожал от охватившего его волнения, почти прошептал слово, только одно слово:
— Милая... — на его губах появилось подобие улыбки.
В ответ на это слово пухлые щёчки Делии вспыхнули румянцем. Она отпустила его руку и несколько застенчиво улыбнулась ему. «Идеал человечества», — подумал Джордан, — «или, точнее, женственности». Насколько он мог понять, ей было уже целых десять лет и четыре месяца от роду. Он почувствовал что-то вроде раскаяния за то, что два года назад так бесцеремонно вторгся в её маленький уютный мирок, но он ничего не мог поделать — ведь прошлого не вернуть...
— Я знаю. Я помню, — неожиданно тихо произнесла Делия.
Джордану показалось, что её голос странным образом изменился, но это могло ему только показаться — в конце концов, он давно её не видел. И всё же, услышав это «Я помню», он почувствовал, как у него сжалось сердце. «Неудивительно, что когда говорит такой идеал добродетели, то у меня по коже бегут мурашки», — подумал Джордан, не сводя с неё глаз.
— Дядя Джо, никаких неприятностей не будет, — совершенно четко произнесла Делия, — я обещаю, — добавила она.
Он хотел спросить её о том, «Неприятностей какого рода не будет?», но девочка не дала ему такой возможности, потому что в следующую секунду из глаз Делии потекли слёзы, после чего она внезапно бросилась к взрослому мужчине и обхватила его своими тонкими руками. Джордан, забыв обо всем на свете, схватил Делию за плечи и, прижимая малышку к себе, начал гладить её по голове. Тело маленькой девочки, сотрясавшееся от рыданий, излучало слабое тепло...
Гэлбрайту, которому нужно было успеть на рейс Бритиш Аирвэйс, пришлось провести два с половиной часа в международном аэропорту Портленда. Ожидание не обещало быть приятным — к этому времени в здании образовалась такая толпа, что инспектору, незнакомому с местными порядками, было совершенно непонятно, как люди вообще садятся в свои самолеты. Оставив свой чемодан в одном из залов ожидания, он направился на второй этаж, где находились магазины и кафе, где он мог купить гамбургер или кофе.
Пройдя немного вперёд, Гэлбрайт вошёл в заведение, расположенное ближе всего к эскалатору — не в последнюю очередь потому, что его привлекла играющая там музыка. Кафе было небольшим, но довольно уютным — в интерьере преобладали фиолетовые и синие тона. На стенах висели любопытные картины, выполненные в виде гравюр, на которых были изображены сцены из жизни древних греков.
Заняв свободный столик, инспектор огляделся — кроме него, в небольшом помещении кафе находились двое молодых людей, похожих на португальских туристов. Один из них был кудрявым и мрачным, другой, наоборот, краснолицым и жизнерадостным. Они сидели друг напротив друга и играли в крестики и нолики на газете, размеченной чёрным маркером в формате шесть на шесть. Иногда эти ребята поднимали головы вверх и, обмениваясь между собой короткими фразами на португальском, поглядывали в сторону инспектора без какого-либо интереса.
Гэлбрайт начал глазами искать официанта. Наконец он увидел мужчину, медленно обходящего столы с каким-то подносом, который он держал в руках. Окликнув его, инспектор невольно заметил, что этот человек сильно выделялся на фоне интерьера — просто странно было видеть в этом помещении с беззаботной атмосферой этого высокого и совершенно лысого мужчину, лицо которого казалось высеченным из гранита. Официант был одет просто и опрятно — черные брюки и белая рубашка.
Гэлбрайт не заострял бы так много внимания на этих деталях, если бы этот человек придал своему лицу если не улыбку, то хотя бы просто спокойное безразличие, но вместо этого лицо официанта было искажено какой-то ужасной гримасой — как будто он смотрел на каждого посетителя как на узника концлагеря, которого скоро отправят в газовую камеру. Лысина только усиливала это впечатление — хотя инспектор внутренне понимал, что даже если бы у этого официанта были густые волосы до плеч, то его лицо всё равно осталось бы прежним…
Когда просьба инспектора достигла ушей этого человека, он повернулся к столу Гэлбрайта и медленно подошёл к нему, после чего, застыв в двух шагах от его столика, уставился на полицейского своими вытаращенными глазами. У инспектора возникли подозрения, что у этого парня явно были проблемы с жёлчным пузырем...
— Здесь подают кофе? — спросил Гэлбрайт, который хотел расслабиться за столиком и выпить свой любимый напиток.
Официант, продолжавший держать в руках пластиковый поднос, не ответил, а только свирепо посмотрел на гостя своего кафе. Инспектор невольно заметил, что розовый цвет подноса в руках этого верзилы невольно придавал всему его облику сходство с греческой статуей, на которую какие-то шутники напялили юбку и лифчик.
— Я правильно понимаю, что кофе нет? — спросил Гэлбрайт, которому надоело выдерживать на своем лице этот немигающий взгляд.
— Кофе нет, — медленно повторил официант его последние слова.
Голос это мужчины звучал невероятно хрипло — казалось, что слова исходили не изо рта человека, но из динамика сломанного радиоприемника. Тон, подобный интонации автомата, только усугублял это чувство.
— Не позволите ли вы мне взглянуть на меню? — спросил инспектор, который понял, что разговаривать с этим официантом все равно что пытаться добиться уважения от коробки из-под туфель.
После его слов у официанта надулись жилы на лбу, и он, поставив поднос прямо на столик инспектора, направился к стойке. Гэлбрайт невольно стал разглядывать содержимое подноса — на нём стояла пустая чайная чашка с торчащей из неё ложечкой, блюдце с хлебными крошками а также две скомканные салфетки. Видимо, это следовало отнести на мойку посуды, но инспектор своим запросом невольно помешал официанту. Гэлбрайт посчитал, что обслуживание в этом кафе было просто отвратительным — потому что он никогда не видел ранее, чтобы грязную посуду от предыдущего клиента ставили на столик нового гостя — мол, у меня тут руки заняты, поэтому пускай постоит...
Наконец официант вернулся к столику инспектора. Он положил перед ним сложенный посередине лист картона формата А4 и наконец-то забрал этот грязный розовый пластиковый поднос. Гэлбрайт взял в руки картонный лист. Да, выбор блюд в этом кафе был крайне невелик — чёрный чай, круассан без начинки, какие-то сладости (без указания, просто «Сладости») и вода. Инспектор невольно взглянул на португальцев, сидевших за соседним столиком. Теперь он понял, почему они, вместо того, чтобы заказывать еду, просто играли в крестики и нолики — потому что вместо того, чтобы расплачиваться за этот ужас деньгами, лучше просто сидеть голодным.
Гэлбрайт наконец решился на то, чтобы заказать чашку чая — не столько потому, что ему очень хотелось пить, он просто подумал, что если он будет сидеть просто так, без еды, то этот мрачный официант решит его выгнать — мол, зачем вы здесь сидите, если ничего не заказываете?
— Можно мне немного черного чая, пожалуйста? — крикнул инспектор официанту, который, избавившись от подноса, вернулся в помещение кафе с пустыми руками.
Верзила, едва склонив в кивке свою лишенную растительности голову, снова удалился за стойку и исчез из поля зрения Гэлбрайта. Инспектору пришлось ждать десять минут, пока перед ним наконец поставили его заказ — маленькую чайную чашечку, на две трети наполненную напитком, не сильно отличающимся по цвету от кофе. Он поднёс чашку ко рту и сделал глоток. Чай имел такой вкус, что можно было бы подумать, будто чайный пакетик опустили в холодную воду и оставили на сутки…
Едва подавив желание выплюнуть эту жижу, Гэлбрайт поставил чашку на стол и, вздохнув, уставился в потолок. Он не знал, сколько так просидел, но когда двое португальцев встали из-за стола и прошли мимо него к выходу из кафе, он наконец очнулся и посмотрел на часы. О нет, до посадки в самолет осталось совсем немного времени...
Гэлбрайт встал из-за стола, на котором продолжал стоять почти нетронутый чай, и побежал к эскалатору, стараясь не споткнуться о маленьких детей, которые бегали взад-вперед по зданию аэропорта. Наконец ему удалось добрался до зоны досмотра, где началась утомительная процедура — на глазах у красивых молодых девушек тридцатиоднолетнему мужчине пришлось снимать обувь и вытаскивать ремень из брюк. В этот момент Гэлбрайт невольно почувствовал себя эксгибиционистом в клубе для представительниц прекрасного пола... Когда эти проверки на металлические предметы наконец закончились, он, пытаясь направить приток крови обратно к голове, наконец-то попал в зону вылета. Выдохнув, Гэлбрайт понял, что вот он, выход на посадку...
Спустившись по лестнице вместе с другими пассажирами, он оказался на улице и, дрожа от холода — ибо дул сильный ветер — вошёл в небольшой автобус, который, проехав несколько метров, остановился рядом с «боингом». Билет, который инспектору купили за две недели до вылета, был подозрительно дешевым, и когда Гэлбрайт наконец оказался внутри этой железной птицы, то понял почему — ему досталось место в самом конце самолета, причем прямо в проходе. В результате получилось так, что он не только был лишён удовольствия смотреть в окно, но плюс ко всему те, кто ходил в туалет, постоянно отдавливали ему ноги. Ну, ладно, подумал Гэлбрайт, пристегивая ремни безопасности, ему, как полицейскому, который служит народу, не привыкать к тому, чтобы терпеть всевозможные неудобства ради благополучия этого самого народа...
По левую руку от инспектора сидели двое — какой-то старик в котелке, который после посадки в самолёт сразу же начал дремать у иллюминатора, а также тощий молодой парень, который, съежившись в кресле, смотрел прямо перед собой. На вид ему было не больше девятнадцати, ну максимум двадцать один год. Вены на его руках были настолько заметны, что казалось, будто у него была прозрачная кожа. Гэлбрайт подумал о том, что этот парень, должно быть, впервые летит самолетом — настолько неуверенный вид был у этого вчерашнего школьника. Инспектор поудобнее устроился в кресле и хотел что-нибудь почитать, но, вспомнив о том, что его чемодан находился в данный момени в багажном отделении, отказался от этой мысли и, чтобы хоть чем-нибудь занять себя, стал смотреть в окно. К сожалению, за спиной дремлющего старика ничего не было видно. Гэлбрайт вздохнул и последовал примеру тощего парня, просто уставившись на спинку впереди находящегося сиденья.
Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как самолет взлетел, поскольку его мысли были сосредоточены на операции, ради которой его отправили в этот рейс. Хотя, «отправили» звучало немного неправильно — ведь на самом деле это он сам вызвался на неё, в то время как Полицейское бюро Портленда лишь приложило усилия к тому, чтобы помочь ему в этом деле. Само руководство считало, что в этой вспышке гнева Гэлбрайта его чувства возобладали над логикой, поэтому саму эту операцию — точнее говоря, её уместность — никто не воспринял всерьез, кроме самого Гэлбрайта.
Сидя вот так на своем месте, он боковым зрением заметил, как мимо него прошла стюардесса, везя тележку с холодными напитками. Инспектор поднял голову и стал наблюдать, как женщина останавливалась у каждого пассажира и, доставая одноразовые стаканчики, наполняла их тем или иным напитком и отдавала спрашивающему. Гэлбрайт хотел попросить у неё воды — он почувствовал, что у него пересохло в горле. Но как раз в тот момент, когда он собирался открыть рот, перед его глазами внезапно промелькнул вид того ужасного чая, который ему подали в кафе международного аэропорта Портленда.
Вид чашки, наполненной чёрной жидкостью, был настолько отвратителен инспектору, что он отказался от идеи попросить воды у стюардессы. Поэтому, когда та повернулась в его сторону, на её вопрос «Что вы будете пить?» он просто молча покачал головой, думая о том, что сможет потерпеть до Лондона. Затем женщина повторила свой вопрос, обращаясь к худощавому парню, но он также молча покачал головой. Гэлбрайт не мог удержаться, чтобы не подумать о том, что этот парень, видимо, попросту передразнил его самого. Когда дошла очередь до старика, сидевшего у иллюминатора, тот проснулся и, покачав головой, как обычно делают испуганные птицы, попросил у стюардессы вина.
«Алкоголь? В этом самолете?» — недоуменно спросил себя инспектор. Каково же было его удивление, когда стюардесса не только не попросила пассажира изменить свое решение, но, наоборот, взяла стеклянную бутылку, стоявшую где-то посередине картонных упаковок с соком, и, налив белого вина в пластиковый стаканчик, протянула его пожилому мужчине, который жадно протянул руку.
