Олиф сидела рядом с Кнутом и рассеяно водила пальцами по песку. Некогда голубое небо постепенно окрашивалось розоватым оттенком. В пустыне медленно, но верно, день сменяла ночь. Пески больше не светились ослепляющим светом, теперь они угасали прямо на глазах. Температура опускалась все ниже, стало заметно холоднее.
Но Олиф не обращала внимания на изменение природы вокруг.
Ее интересовало лишь одно: почему не вернулись парни? С ними что-то случилось? Они не справились? Не мудрено, ведь Лекс еще в момент их прощания, выглядел, как истерзанная тряпка. И вот такой вот – раненный, уставший – он кинулся в самое пекло. Идиот. А если он лежит там, в подземелье, и истекает кровью? Останься Олиф с ним, она бы ему помогла, а она сидит здесь и изнывает от неизвестности.
И вообще, что, если Ринслер не простил Лексу предательства? Что, если весь этот цирк с Песчаниками, лишь уловка – и теперь Ринслер отыгрался на своем старом бывшем друге? Лучшего момента и не сыскать.
Олиф старалась отогнать страшные мысли подальше, но почему-то не получалось. Они как будто нарочно въедались в мозг. Это было просто невыносимо: сидеть вот здесь, на песке, и гадать, дышит еще дорогой тебе человек, или уже нет. Время вокруг медленно замирало. Секунды длились так мучительно долго, что иногда казалось, просто не хватит сил это вытерпеть.
Кнут лежал рядом и периодически порывисто вздыхал.
Девушка отстраненно посмотрела на заходящее солнце. Небо окрашивалось в нежно розовый цвет, а где-то виднелись оттенки и темнее. Олиф знала, что пройдет еще немного времени и закат станет кроваво-красным, а прямо посередине будет выглядывать солнце, освещающее землю последними лучами, которые не то, что не согревали, даже не касались песка. Просто дарили последний свет, прежде, чем главенствующее место займет круглая и по-своему «сочная» луна. А затем в пустыне станет так холодно, что продрогнут все конечности. Волосы отчасти покроются инеем. И кто-то из Изганников заснет в эту ночь, и больше уже не проснется.
Олиф повернула голову к змею.
- Почему они так долго?
Кнут лишь фыркнул в ответ, скорее выпуская пар из ноздрей, нежели отвечая. Его морда осунулась, веки начали тяжелеть. Змей не шевелился, но в его глазах читалась жалость. Он, конечно, тоже надеялся на лучшее, но все-таки был скорее реалистом. Здравый смысл подсказывал, что еще немного, и надеяться уже будет бессмысленно.
Олиф обессилено легла не песок. Тот остывал на глазах. Спустя несколько минут лежать стало холодно и к тому же жестко. Что ни говори, но она уже приноровилась спать на твердой, но все-таки перине, и песок казался каким-то неестественным.
Периодически дул прохладный ветерок, предвещающий песчаную бурю. По печальному опыту Олиф уже знала, что надвигается она медленно и неохотно. Пески, подталкиваемые редкими порывами воздуха, поднимались ввысь и оседали на теле девушки. Постепенно она превращалась в песчаный кокон.
- Интересно, если не двигаться, меня тут засыплет песком? - вырвалось у нее.
Ответом ей было молчание.
Кнут, наверное, не знал, что на такое сказать. Или просто не хотел отвечать. Похоже, его характер не изменяет ему даже тут, на воле.
- Как ты думаешь, они живы? – спросила Олиф спустя некоторое время.
Кнут снова ничего не ответил. Девушка вздохнула. Она, в общем-то, тоже не была настроена на разговор. Однако, несмотря на это, все равно задала еще один вопрос:
- Ты же ненавидишь Лекса с Ринслером, почему же согласился довести меня?
Кнут молчал.
На этот раз девушка обижено села, нарушив свое обещание, мысленно данное самой себе: не шевелиться, пока не появятся «отважные герои».
Змей наполовину зарылся мордой в песок. Глаза были закрыты, а тело вздымалось так часто, что сразу стало понятно: ему очень, очень тяжело дышать.
- Кнут, что с тобой?! – испугалась Олиф.
Она быстро поползла к змею. Тот даже не открыл глаз.
- Кнут, скажи что-нибудь!
Но он молчал. Олиф не была специалистом по вопросам странного поведения змей, но сейчас отчетливо поняла, что его чешуя потемнела, и начала оседать, словно морщинистое лицо у семидесятилетнего старика.
- Кнут!!
Она подползла к нему вплотную, коснулась змеиного тела и ошарашено посмотрела на свою руку. В ней остались два чешуйчатых лепесточка.
- О Берегини, Кнут, что происходит?! – вскричала Олиф.
Это было не похоже на какую-то песчаную болезнь, и уж солнце с жарой тут точно были не причем.
- Кнут, ты слышишь меня?! Ответь, пожалуйста, ответь!!!
«Слышу, - прозвучал в голове тихий голос. – Я тебя слышу».
- Что с тобой?!
Олиф вскочила на ноги, подбежала к морде змея и села прямо напротив. Но Кнут не открывал глаз. На секунду ей показалось, что его тело иссохло на жаре. Но этого просто не могло быть: змеи были приспособлены к солнцу, Олиф знала это.
Девушка вновь вскочила на ноги, пытаясь докричаться до змея. Она делала несколько неловких шагов сторону, наклоняясь ближе к его телу, но, не осмеливаясь снова дотронуться до чешуи, и кричала, что есть мочи. Она не понимала, чем это сможет ему помочь, но что еще можно сделать, просто не знала.
- Кнутик, родной, пожалуйста, очнись! Это несмешная шутка! Пожалуйста, хватит!
Она сделала пару неловких шагов в сторону, и замерла на месте. Ей вдруг показалось, что в одну секунду на небе образовалась огромная туча и выпустила в нее самую сильную молнию.
Олиф была права: это не «солнечная болезнь». Змеи не умирают от солнца. Зато они умирают от стрел.
В левом боку Кнута торчало около десятка деревянных кончиков, с красными перышками.
Девушка покачнулась на месте. Все это время она тут сидела и распиналась, как же ей хорошо на свободе, как же она счастлива, и как же поскорее хочет вернуться домой, на землю. Она бегала к Песчаной Завесе. Она кричала на всю пустыню о том, что наконец-то свободна. Она жаловалась на Лека и Ринслера, боялась, металась из стороны в сторону. Она говорила о том, как же хочет, чтобы это поскорее кончилось. Она думала о своей семье, как они ее встретят, и примут ли вообще.
А Кнут в это время умирал. Лежал рядом, в нескольких локтях от нее, и медленно умирал. Улыбался, отвечал, и умирал.
Олиф упала на колени.
- Почему ты не сказал? – голос ее подвел: дрогнул и охрип. Она выдавила из себя эту фразу шепотом.
«Все хорошо», - тихо ответил он.
Казалось, что его голос медленно уплывает, и постепенно отдаляется за толстую стену, становится все тише… и глохнет… глохнет… глохнет.
- Ничего ни хорошо! – выдавила девушка. Она присмотрела к ранам. – Постой, кровь… крови же нет! Нет крови! А раз нет крови, значит, стрелы не пробили чешую, так? И ты не умираешь!
«Это происходит не так, - по его интонации стало ясно: он улыбается. – Утекает не кровь, утекает жизнь».
- Кнут, нет. Нет. – Мир вдруг смазался в непонятные расплывчатые пятна. Картинка совершенно потерялась, а потом из глаз потекли слезы.
«Все хорошо», - повторил он, а голос стал еще тише.
Чешуя начала опадать чаще. Вокруг змея уже начали скапливаться чешуйчатые лепестки, словно осенний листопад начался раньше назначенного срока. Как будто листья на цветущих деревьях вдруг съежились, потемнели и в одночасье умерли.
- Нет, - прошептала она. – Не может так все кончится. Мы ведь только-только выбрались наружу! Ты не можешь уйти! Ты не можешь меня оставить!
Олиф подползла к голове змея, и прижалась к нему всем телом. Слезы хлынули с такой скоростью, словно все это время, со дня смерти ее родителей, они копились-копились, а теперь решили, что с них хватит. И они вытекали, и вытекали, как будто это могло что-то изменить. Как будто они могли кого-то спасти.
Кнут не открывал глаз. Его тело уже больше не жило: из ноздрей не слышно было дыхания. Однако голос в голове продолжал тихо отвечать:
«Я согласился потому… что знал: нам оттуда вдвоем не выбраться».
- Как ты мог согласиться?! – захлебываясь слезами, спросила Олиф, чувствуя, как под ее телом опадают чешуйки.
«Я давно этого хотел. Наконец-то я их увижу. У меня был самый лучший сын».
Казалось, что сильнее плакать уже не возможно. Возможно. Девушка разревелась в голос.
- Я не отпущу тебя, Кнут. Это мои стрелы. Они все должны были попасть в меня! Ты не заслужил этого, слышишь?! Не уходи… не оставляй меня… пожалуйста, прошу тебя, не оставляй!
«Скажи всем, что у меня был самый лучший сын», - тихо попросил Кнут.
- Я скажу, только не уходи!
«И жена. Я любил ее».
Олиф сильнее прижалась к нему, чувствуя, как под кожей нет больше ничего, кроме мертвого холода. Такого холода, который после себя оставляет Смерть.
- Ты не можешь меня бросить, Кнут!!!
Олиф обессилено шмыгала носом, нескончаемые слезы намочили ее собственные руки и змеиную кожу. Но девушке было плевать. У нее из-под пальцев уплывал ее друг, и она ничего не могла сделать. Только плакать и беспомощно просить, чтобы он не уходил. Она потеряла маму с папой, она знала, что такое смерть. Но она не могла смириться. Просто не могла.
Еще секунду назад твой друг разговаривал с тобой, а теперь даже не шевелится. Не дышит. И уже не отвечает… Олиф поняла это только сейчас: на ее мольбы уже нет ответа.
Кнута больше нет.
Вот так вот, в одночасье. Судьба показала ей дорогу к осуществлению своей мечты, и забрала за эту свою цену. Непомерно высокую цену. Лучше бы Олиф умерла в самом начале, как только попала в эту чертову пустыню. Эта цена слишком высока. За нее, Олиф, умирают люди. И звери. Но Олиф этого не заслужила. На месте Кнута должна была быть она.
Девушка знала, что змей умер, и все равно шептала:
- Не уходи… не оставляй меня…
Просто смерть нужно осознать, но Олиф не хотела ничего осознавать. Она передвинулась к правому боку змея, проводя руками по чешуе, и оставляя за собой дорожку из мертвых лепестков. Легла рядом с ним и прижалась к нему всем телом.
- Я тебя не отпущу, - пообещала она.
Когда Лекс с Ринслером добрались до плебейки на своих змеях, было уже далеко за полночь. Небо окрасили тысячи звезд. И этим звездам было не важно, умер кто-то, или, наоборот, родился. Они каждый день делали свою работу: появлялись на небе, словно по какому-то сигналу загораясь, а затем погасали. Потом начинался новый день, и все повторялось снова и снова. Звезды только светились и наблюдали.
Звезды видели растерянные лица двух мужчин, когда те заметили голую кожу огромного змея, и тысячи мертвых чешуйчатых лепестков вокруг. Они сразу поняли, что произошло. Они уже видели, как умирают Бронированные Змеи. Без крови. Без криков. Без боли. Они оставляют после себя лишь одно напоминание: мертвые листья, которые уже никогда не сгниют.
Звезды видели, как Лекс соскочил со своего Бронированного Змея прежде, чем тот успел остановиться. Звезды видели, как мужчина бросился к мертвым лепесткам. Его раны отдавали тупой болью, он хромал на обе ноги, был бледен, как живой покойник, и очень обеспокоен. Он добежал до мертвого змея и начал шарить руками среди темных лепестков. Полная луна придавала им особый, зловещий цвет.
Наконец, мужчина вызволил из-под них еле живую девушку. Нет, она дышала, но дышала тяжело, прерывисто – долгие, нескончаемые слезы выжали из нее все силы. Лекс затряс Олиф в руках, заставив прийти в себя. Она с ужасом распахнула глаза, а когда сообразила, что произошло, начала отчаянно вырваться. Лекс пытался оттащить ее от тела мертвого змея, но Олиф извивалась, царапалась, и кусалась. А еще она истошно вопила. Так вопят пленники, которых режут заживо.
- Я его не отпущу!!! Я его не отпущу!!!
Звезды видели, насколько безумным было ее лицо. Она пообещала не отпускать своего друга, и она держала свое обещание. Олиф удалось высвободиться из ослабевших рук израненного мужчины, и девушка с каким-то неуправляемым бешенством поползла обратно к змею. Легла рядом с ним, прижавшись всем телом, и вцепилась в него руками, словно он был единственной деревянной дощечкой в огромном океане. Олиф не плакала – ей было уже нечем, - она только содрогалась в беззвучных рыданиях, и оттого выглядевших еще страшнее.
Звезды видели, как Лекс вновь приблизился к ней, но в этот момент к нему подошел его бывший друг, и тихо сказал:
- Дай ей время.
Они отступили вместе. Они оба знали, и прекрасно помнили, свое «посвящение». Нет, не когда убиваешь незнакомого человека, а когда у тебя на руках умирает твой друг. Или брат.
Это происходит так быстро… слишком быстро. Его тело холодеет за секунды, а ты сидишь над ним, и понимаешь, что еще так много не сказал, так много не сделал. А он вот тут, у тебя на руках. И уже поздно.
Олиф всхлипнула и громко крикнула:
- Я тебя не отпущу!!!
Лекс на секунду прикрыл глаза, повернулся к Ринслеру и сухо предложил:
- Пошли, пройдемся до Песчаной Завесы.
Светало. На этот раз не яркими золотистыми лучами. Рассвет был багряно-красным. Он знал, что вчера умер лучший друг и товарищ троих ничем не связанных людей. Ничем, кроме общего наказания. А теперь еще и общего горя.
Лекс поднялся первым. Все тело ныло. В горле пересохло. Ему хотелось ухватить еще несколько мгновений, лишь бы вновь опустить голову на песок и расслабиться, но время утекало слишком быстро, чтобы тратить его на жалость к себе.
Настал тот час, когда нужно было выбираться отсюда. Мужчине тоже было жаль хорошего товарища, перед которым он никогда уже не искупит свою вину. Но Лекс поставил перед собой цель, и он должен ее добиться. В нем не было особо трепета перед решительным шагом, он вообще не хотел уходить из пустыни. Не потому, что ему тут так сильно нравилось, нет. Он не отбыл своего наказания. Не заслужил еще своей смерти.
Поэтому решение выйти отсюда он принял не ради себя.
Лекс подошел к Олиф, опустился на корточки рядом. Девушка лежала с открытыми глазами, все лицо ее опухло, веки были красными от слез. Мужчина осторожно коснулся ее волос и негромко спросил:
- Живая?
Олиф не ответила.
- Нам пора.
Она покачала пыльной головой.
- Я никуда не пойду, - хрипло выдавила девушка.
- Останешься тут?
- Да.
- Будешь лежать рядом с трупом?
- Да.
- А когда он начнет разлагаться, что ты будешь делать?
- Я… я не отпущу его.
Лекс вздохнул, со сдержанным стоном согнул правую ногу и сел рядом.
- Ты его не вернешь. Когда кто-то умирает, он, как правило, больше уже не возвращается.
Олиф упрямо смотрела на розоватую кожу змея и молчала.
- Чем ты сможешь ему помочь?
- Я его просто не отпущу, - в сотый раз повторила девушка.
- И как ты намеренна это сделать?
- Я… просто… - Олиф почувствовала, как ком застрял в горле. – Не отпущу.
- Он уже ушел, Олиф.
Девушка перевернулась на спину и недоверчиво посмотрела на мужчину.
- Что-то тебе не особенно его жаль, - сухо сказала она.
- Я всю жизнь теряю дорогих мне людей. Как и ты.
- Кнут этого не заслужил!
- А хоть кто-нибудь заслужил?
- Его стрелы должны были попасть в меня! В меня, понимаешь?! – злобно выплюнула девушка.
Лекс кивнул.
- Да, наверное, должны были. Но ведь не попали. – Он на секунду замолчал, а потом вздохнул и сказал то, чего сам от себя не ожидал: - Ему там лучше. Он встретил свою семью, своего сына…
- У него был самый лучший сын, - вставила Олиф.
- Да, это точно. Он счастлив там, наверху. Берегини хранят его.
Вообще-то Лекс не верил в загробную жизнь. Все, что могло ждать их после смерти – это темнота. Беспросветная и безнадежная.
Но Олиф не обращала внимания на изменение природы вокруг.
Ее интересовало лишь одно: почему не вернулись парни? С ними что-то случилось? Они не справились? Не мудрено, ведь Лекс еще в момент их прощания, выглядел, как истерзанная тряпка. И вот такой вот – раненный, уставший – он кинулся в самое пекло. Идиот. А если он лежит там, в подземелье, и истекает кровью? Останься Олиф с ним, она бы ему помогла, а она сидит здесь и изнывает от неизвестности.
И вообще, что, если Ринслер не простил Лексу предательства? Что, если весь этот цирк с Песчаниками, лишь уловка – и теперь Ринслер отыгрался на своем старом бывшем друге? Лучшего момента и не сыскать.
Олиф старалась отогнать страшные мысли подальше, но почему-то не получалось. Они как будто нарочно въедались в мозг. Это было просто невыносимо: сидеть вот здесь, на песке, и гадать, дышит еще дорогой тебе человек, или уже нет. Время вокруг медленно замирало. Секунды длились так мучительно долго, что иногда казалось, просто не хватит сил это вытерпеть.
Кнут лежал рядом и периодически порывисто вздыхал.
Девушка отстраненно посмотрела на заходящее солнце. Небо окрашивалось в нежно розовый цвет, а где-то виднелись оттенки и темнее. Олиф знала, что пройдет еще немного времени и закат станет кроваво-красным, а прямо посередине будет выглядывать солнце, освещающее землю последними лучами, которые не то, что не согревали, даже не касались песка. Просто дарили последний свет, прежде, чем главенствующее место займет круглая и по-своему «сочная» луна. А затем в пустыне станет так холодно, что продрогнут все конечности. Волосы отчасти покроются инеем. И кто-то из Изганников заснет в эту ночь, и больше уже не проснется.
Олиф повернула голову к змею.
- Почему они так долго?
Кнут лишь фыркнул в ответ, скорее выпуская пар из ноздрей, нежели отвечая. Его морда осунулась, веки начали тяжелеть. Змей не шевелился, но в его глазах читалась жалость. Он, конечно, тоже надеялся на лучшее, но все-таки был скорее реалистом. Здравый смысл подсказывал, что еще немного, и надеяться уже будет бессмысленно.
Олиф обессилено легла не песок. Тот остывал на глазах. Спустя несколько минут лежать стало холодно и к тому же жестко. Что ни говори, но она уже приноровилась спать на твердой, но все-таки перине, и песок казался каким-то неестественным.
Периодически дул прохладный ветерок, предвещающий песчаную бурю. По печальному опыту Олиф уже знала, что надвигается она медленно и неохотно. Пески, подталкиваемые редкими порывами воздуха, поднимались ввысь и оседали на теле девушки. Постепенно она превращалась в песчаный кокон.
- Интересно, если не двигаться, меня тут засыплет песком? - вырвалось у нее.
Ответом ей было молчание.
Кнут, наверное, не знал, что на такое сказать. Или просто не хотел отвечать. Похоже, его характер не изменяет ему даже тут, на воле.
- Как ты думаешь, они живы? – спросила Олиф спустя некоторое время.
Кнут снова ничего не ответил. Девушка вздохнула. Она, в общем-то, тоже не была настроена на разговор. Однако, несмотря на это, все равно задала еще один вопрос:
- Ты же ненавидишь Лекса с Ринслером, почему же согласился довести меня?
Кнут молчал.
На этот раз девушка обижено села, нарушив свое обещание, мысленно данное самой себе: не шевелиться, пока не появятся «отважные герои».
Змей наполовину зарылся мордой в песок. Глаза были закрыты, а тело вздымалось так часто, что сразу стало понятно: ему очень, очень тяжело дышать.
- Кнут, что с тобой?! – испугалась Олиф.
Она быстро поползла к змею. Тот даже не открыл глаз.
- Кнут, скажи что-нибудь!
Но он молчал. Олиф не была специалистом по вопросам странного поведения змей, но сейчас отчетливо поняла, что его чешуя потемнела, и начала оседать, словно морщинистое лицо у семидесятилетнего старика.
- Кнут!!
Она подползла к нему вплотную, коснулась змеиного тела и ошарашено посмотрела на свою руку. В ней остались два чешуйчатых лепесточка.
- О Берегини, Кнут, что происходит?! – вскричала Олиф.
Это было не похоже на какую-то песчаную болезнь, и уж солнце с жарой тут точно были не причем.
- Кнут, ты слышишь меня?! Ответь, пожалуйста, ответь!!!
«Слышу, - прозвучал в голове тихий голос. – Я тебя слышу».
- Что с тобой?!
Олиф вскочила на ноги, подбежала к морде змея и села прямо напротив. Но Кнут не открывал глаз. На секунду ей показалось, что его тело иссохло на жаре. Но этого просто не могло быть: змеи были приспособлены к солнцу, Олиф знала это.
Девушка вновь вскочила на ноги, пытаясь докричаться до змея. Она делала несколько неловких шагов сторону, наклоняясь ближе к его телу, но, не осмеливаясь снова дотронуться до чешуи, и кричала, что есть мочи. Она не понимала, чем это сможет ему помочь, но что еще можно сделать, просто не знала.
- Кнутик, родной, пожалуйста, очнись! Это несмешная шутка! Пожалуйста, хватит!
Она сделала пару неловких шагов в сторону, и замерла на месте. Ей вдруг показалось, что в одну секунду на небе образовалась огромная туча и выпустила в нее самую сильную молнию.
Олиф была права: это не «солнечная болезнь». Змеи не умирают от солнца. Зато они умирают от стрел.
В левом боку Кнута торчало около десятка деревянных кончиков, с красными перышками.
Девушка покачнулась на месте. Все это время она тут сидела и распиналась, как же ей хорошо на свободе, как же она счастлива, и как же поскорее хочет вернуться домой, на землю. Она бегала к Песчаной Завесе. Она кричала на всю пустыню о том, что наконец-то свободна. Она жаловалась на Лека и Ринслера, боялась, металась из стороны в сторону. Она говорила о том, как же хочет, чтобы это поскорее кончилось. Она думала о своей семье, как они ее встретят, и примут ли вообще.
А Кнут в это время умирал. Лежал рядом, в нескольких локтях от нее, и медленно умирал. Улыбался, отвечал, и умирал.
Олиф упала на колени.
- Почему ты не сказал? – голос ее подвел: дрогнул и охрип. Она выдавила из себя эту фразу шепотом.
«Все хорошо», - тихо ответил он.
Казалось, что его голос медленно уплывает, и постепенно отдаляется за толстую стену, становится все тише… и глохнет… глохнет… глохнет.
- Ничего ни хорошо! – выдавила девушка. Она присмотрела к ранам. – Постой, кровь… крови же нет! Нет крови! А раз нет крови, значит, стрелы не пробили чешую, так? И ты не умираешь!
«Это происходит не так, - по его интонации стало ясно: он улыбается. – Утекает не кровь, утекает жизнь».
- Кнут, нет. Нет. – Мир вдруг смазался в непонятные расплывчатые пятна. Картинка совершенно потерялась, а потом из глаз потекли слезы.
«Все хорошо», - повторил он, а голос стал еще тише.
Чешуя начала опадать чаще. Вокруг змея уже начали скапливаться чешуйчатые лепестки, словно осенний листопад начался раньше назначенного срока. Как будто листья на цветущих деревьях вдруг съежились, потемнели и в одночасье умерли.
- Нет, - прошептала она. – Не может так все кончится. Мы ведь только-только выбрались наружу! Ты не можешь уйти! Ты не можешь меня оставить!
Олиф подползла к голове змея, и прижалась к нему всем телом. Слезы хлынули с такой скоростью, словно все это время, со дня смерти ее родителей, они копились-копились, а теперь решили, что с них хватит. И они вытекали, и вытекали, как будто это могло что-то изменить. Как будто они могли кого-то спасти.
Кнут не открывал глаз. Его тело уже больше не жило: из ноздрей не слышно было дыхания. Однако голос в голове продолжал тихо отвечать:
«Я согласился потому… что знал: нам оттуда вдвоем не выбраться».
- Как ты мог согласиться?! – захлебываясь слезами, спросила Олиф, чувствуя, как под ее телом опадают чешуйки.
«Я давно этого хотел. Наконец-то я их увижу. У меня был самый лучший сын».
Казалось, что сильнее плакать уже не возможно. Возможно. Девушка разревелась в голос.
- Я не отпущу тебя, Кнут. Это мои стрелы. Они все должны были попасть в меня! Ты не заслужил этого, слышишь?! Не уходи… не оставляй меня… пожалуйста, прошу тебя, не оставляй!
«Скажи всем, что у меня был самый лучший сын», - тихо попросил Кнут.
- Я скажу, только не уходи!
«И жена. Я любил ее».
Олиф сильнее прижалась к нему, чувствуя, как под кожей нет больше ничего, кроме мертвого холода. Такого холода, который после себя оставляет Смерть.
- Ты не можешь меня бросить, Кнут!!!
Олиф обессилено шмыгала носом, нескончаемые слезы намочили ее собственные руки и змеиную кожу. Но девушке было плевать. У нее из-под пальцев уплывал ее друг, и она ничего не могла сделать. Только плакать и беспомощно просить, чтобы он не уходил. Она потеряла маму с папой, она знала, что такое смерть. Но она не могла смириться. Просто не могла.
Еще секунду назад твой друг разговаривал с тобой, а теперь даже не шевелится. Не дышит. И уже не отвечает… Олиф поняла это только сейчас: на ее мольбы уже нет ответа.
Кнута больше нет.
Вот так вот, в одночасье. Судьба показала ей дорогу к осуществлению своей мечты, и забрала за эту свою цену. Непомерно высокую цену. Лучше бы Олиф умерла в самом начале, как только попала в эту чертову пустыню. Эта цена слишком высока. За нее, Олиф, умирают люди. И звери. Но Олиф этого не заслужила. На месте Кнута должна была быть она.
Девушка знала, что змей умер, и все равно шептала:
- Не уходи… не оставляй меня…
Просто смерть нужно осознать, но Олиф не хотела ничего осознавать. Она передвинулась к правому боку змея, проводя руками по чешуе, и оставляя за собой дорожку из мертвых лепестков. Легла рядом с ним и прижалась к нему всем телом.
- Я тебя не отпущу, - пообещала она.
***
Когда Лекс с Ринслером добрались до плебейки на своих змеях, было уже далеко за полночь. Небо окрасили тысячи звезд. И этим звездам было не важно, умер кто-то, или, наоборот, родился. Они каждый день делали свою работу: появлялись на небе, словно по какому-то сигналу загораясь, а затем погасали. Потом начинался новый день, и все повторялось снова и снова. Звезды только светились и наблюдали.
Звезды видели растерянные лица двух мужчин, когда те заметили голую кожу огромного змея, и тысячи мертвых чешуйчатых лепестков вокруг. Они сразу поняли, что произошло. Они уже видели, как умирают Бронированные Змеи. Без крови. Без криков. Без боли. Они оставляют после себя лишь одно напоминание: мертвые листья, которые уже никогда не сгниют.
Звезды видели, как Лекс соскочил со своего Бронированного Змея прежде, чем тот успел остановиться. Звезды видели, как мужчина бросился к мертвым лепесткам. Его раны отдавали тупой болью, он хромал на обе ноги, был бледен, как живой покойник, и очень обеспокоен. Он добежал до мертвого змея и начал шарить руками среди темных лепестков. Полная луна придавала им особый, зловещий цвет.
Наконец, мужчина вызволил из-под них еле живую девушку. Нет, она дышала, но дышала тяжело, прерывисто – долгие, нескончаемые слезы выжали из нее все силы. Лекс затряс Олиф в руках, заставив прийти в себя. Она с ужасом распахнула глаза, а когда сообразила, что произошло, начала отчаянно вырваться. Лекс пытался оттащить ее от тела мертвого змея, но Олиф извивалась, царапалась, и кусалась. А еще она истошно вопила. Так вопят пленники, которых режут заживо.
- Я его не отпущу!!! Я его не отпущу!!!
Звезды видели, насколько безумным было ее лицо. Она пообещала не отпускать своего друга, и она держала свое обещание. Олиф удалось высвободиться из ослабевших рук израненного мужчины, и девушка с каким-то неуправляемым бешенством поползла обратно к змею. Легла рядом с ним, прижавшись всем телом, и вцепилась в него руками, словно он был единственной деревянной дощечкой в огромном океане. Олиф не плакала – ей было уже нечем, - она только содрогалась в беззвучных рыданиях, и оттого выглядевших еще страшнее.
Звезды видели, как Лекс вновь приблизился к ней, но в этот момент к нему подошел его бывший друг, и тихо сказал:
- Дай ей время.
Они отступили вместе. Они оба знали, и прекрасно помнили, свое «посвящение». Нет, не когда убиваешь незнакомого человека, а когда у тебя на руках умирает твой друг. Или брат.
Это происходит так быстро… слишком быстро. Его тело холодеет за секунды, а ты сидишь над ним, и понимаешь, что еще так много не сказал, так много не сделал. А он вот тут, у тебя на руках. И уже поздно.
Олиф всхлипнула и громко крикнула:
- Я тебя не отпущу!!!
Лекс на секунду прикрыл глаза, повернулся к Ринслеру и сухо предложил:
- Пошли, пройдемся до Песчаной Завесы.
***
Светало. На этот раз не яркими золотистыми лучами. Рассвет был багряно-красным. Он знал, что вчера умер лучший друг и товарищ троих ничем не связанных людей. Ничем, кроме общего наказания. А теперь еще и общего горя.
Лекс поднялся первым. Все тело ныло. В горле пересохло. Ему хотелось ухватить еще несколько мгновений, лишь бы вновь опустить голову на песок и расслабиться, но время утекало слишком быстро, чтобы тратить его на жалость к себе.
Настал тот час, когда нужно было выбираться отсюда. Мужчине тоже было жаль хорошего товарища, перед которым он никогда уже не искупит свою вину. Но Лекс поставил перед собой цель, и он должен ее добиться. В нем не было особо трепета перед решительным шагом, он вообще не хотел уходить из пустыни. Не потому, что ему тут так сильно нравилось, нет. Он не отбыл своего наказания. Не заслужил еще своей смерти.
Поэтому решение выйти отсюда он принял не ради себя.
Лекс подошел к Олиф, опустился на корточки рядом. Девушка лежала с открытыми глазами, все лицо ее опухло, веки были красными от слез. Мужчина осторожно коснулся ее волос и негромко спросил:
- Живая?
Олиф не ответила.
- Нам пора.
Она покачала пыльной головой.
- Я никуда не пойду, - хрипло выдавила девушка.
- Останешься тут?
- Да.
- Будешь лежать рядом с трупом?
- Да.
- А когда он начнет разлагаться, что ты будешь делать?
- Я… я не отпущу его.
Лекс вздохнул, со сдержанным стоном согнул правую ногу и сел рядом.
- Ты его не вернешь. Когда кто-то умирает, он, как правило, больше уже не возвращается.
Олиф упрямо смотрела на розоватую кожу змея и молчала.
- Чем ты сможешь ему помочь?
- Я его просто не отпущу, - в сотый раз повторила девушка.
- И как ты намеренна это сделать?
- Я… просто… - Олиф почувствовала, как ком застрял в горле. – Не отпущу.
- Он уже ушел, Олиф.
Девушка перевернулась на спину и недоверчиво посмотрела на мужчину.
- Что-то тебе не особенно его жаль, - сухо сказала она.
- Я всю жизнь теряю дорогих мне людей. Как и ты.
- Кнут этого не заслужил!
- А хоть кто-нибудь заслужил?
- Его стрелы должны были попасть в меня! В меня, понимаешь?! – злобно выплюнула девушка.
Лекс кивнул.
- Да, наверное, должны были. Но ведь не попали. – Он на секунду замолчал, а потом вздохнул и сказал то, чего сам от себя не ожидал: - Ему там лучше. Он встретил свою семью, своего сына…
- У него был самый лучший сын, - вставила Олиф.
- Да, это точно. Он счастлив там, наверху. Берегини хранят его.
Вообще-то Лекс не верил в загробную жизнь. Все, что могло ждать их после смерти – это темнота. Беспросветная и безнадежная.
