- Рем! - воскликнула я, когда он толкнулся глубже, - Рем, ну, пожалуйста!
- Что, радость? - пробормотал он, уткнувшись лицом мне в шею, - что хочешь проси… Все сделаю. Не остановлюсь только, а остальное проси. В петлю залезу. Сердце наружу выну. Ты потерпи…
Внизу засаднило сильнее. Потянуло, засвербело тупо. Но выше, в груди, подступая к горлу, теплилось новое, легкое счастье.
- Радость моя, - выдохнул Рем, и счастье робко вскинуло голову.
- Солнце мое, - прохрипел, снова целуя мне грудь, и счастье запело.
- Жизнь моя, - прошептал, и счастье забило крыльями.
Он двигался все быстрее. В какой-то момент движения стали рваными, остервенелыми, мне послышалось-показалось: «прости», и вовнутрь ударило теплое. Реми сквозь зубы втянул воздух, толкнулся еще раз, другой. Выдавил что-то невнятное и вдруг обмяк. Лег весь на меня, развалился, раскинув руки. Прижал к кровати.
- Реми, - прохрипела я. Вот же бык! Он тут же скатился, подгреб меня к боку. Повадился что-то сказать, набрал дыханья… И, кажется, просто уснул. Лежал и сопел в шею, обхватив со спины руками.
«Вот еще!» - снова проснулась злоба. Попользовал и уснул! Умаялся, бедный. Что, не привык трудиться?
Я скинула его руки – он пробурчал что-то сонно. Встала на ноги, покачнувшись. Промежность ныла. По ноге вниз потекло теплое. И одеяло все в пятнах – чем думала? Счастья хотелось хлебнуть. Вот тебе твое счастье. Подмыться б.
Я подхватила с кровати одежду, какую смогла, сгребла башмаки с пола, вышла в переднюю и затворила дверь. Там из-под лавки достала лохань и хорошенько отмылась. Лохань затолкала обратно. Камизу надела, юбку нижнюю нацепила. Косу сплела по новой и посреди передней встала.
Сундук у двери был распахнут, ткани лежали на лавке. Рядом свесился с края тяжелый узел. Птицы кричали на море, звали друг друга.
- Что, и теперь уйдешь? - послышалось сзади. Я обернулась – Рем натянул порты и встал у двери, опершись плечом о косяк. Босой – как не мерзнет?
- А что б не уйти? - я изогнула бровь, - меня здесь никто не ждет.
- А я?
- И тебя не ждут! - заговорила во мне обида. Еще не хватало детей его нянчить у моря. Рожать так и буду – по одному в год, что ли?
- Каждому пожелаю, чтобы его так же не ждали, - тихо сказал Рем, уставившись в пол.
- Так что же ходил тогда, когда ждут?! - вырвалось у меня. Вот разоралась. «А хоть бы и разоралась!» - тряхнула косой. Не девка уже. За каждую зиму теперь поору. Каждое лето припомню!
- Так для тебя же, дуры, ходил, - ответил, взглянув исподлобья, - считаешь, не знаю, как тебя здесь зовут? Байстрачка, чужая кровь. Думал, золота накоплю, в город уйдем. Дом тебе, думал, поставлю подальше! В храм сведу. Лодку куплю. Читать научился!
Я закусила губу. Читать научился – слов нет. На жертву ради меня пошел. Свитки-то для чтения, поди, все чрез один отравлены. Щеки пытали. Дышалось с трудом. Дышалось, как будто воздуха вполовину меньше. И спесь из меня вдруг повыбилась. Зажалась куда-то в угол, чуть не скулила.
- А теперь?
- Что теперь? - Рем подошел поближе. Усмехнулся опять, но как-то ласково. Накрыл мне щеку шершавой ладонью и принялся гладить. Что я ему, кошка? За ухом почесать забыл.
- Теперь поставишь?
Вот так. Два слова – а воздуха больше нет. Раньше хоть половина была, теперь же и вовсе закончился. Руки дрожали. С моря противно кричали птицы. Богиня, хоть бы я так не голосила! Кто же такую в храм-то сведет?
Рем обхватил ладонью вторую щеку. Теплые у него руки. Сухие и теплые – с детства помню. Мозоли на них от работы старые, давно не болят. Я не сдержалась: вывернулась немного, да и потерлась щекой о ладонь. Чем я теперь не кошка?
- Поставлю, - сказал твердо. Отвел от лица руку, облапил меня за талию и притянул к себе. В самое ухо выдохнул, - зачем бы еще возвращался.
…Говорят, что давным-давно на побережье была деревенька. Жила там девица невиданной красоты. И был у нее возлюбленный. Сильный и храбрый, он покинул ее, обещав вернуться. Девица так тосковала, что Богиня из жалости обратила деву в сухое древо. Однажды вернулся ее любимый. Увидел то дерево и безутешно заплакал, сжимая в объятиях безжизненный ствол. Богиня увидела то, и дерево зацвело в память об их любви. Красивей не видели тех цветов: сами они были розовые, а серединка червонная.
- Что, радость? - пробормотал он, уткнувшись лицом мне в шею, - что хочешь проси… Все сделаю. Не остановлюсь только, а остальное проси. В петлю залезу. Сердце наружу выну. Ты потерпи…
Внизу засаднило сильнее. Потянуло, засвербело тупо. Но выше, в груди, подступая к горлу, теплилось новое, легкое счастье.
- Радость моя, - выдохнул Рем, и счастье робко вскинуло голову.
- Солнце мое, - прохрипел, снова целуя мне грудь, и счастье запело.
- Жизнь моя, - прошептал, и счастье забило крыльями.
Он двигался все быстрее. В какой-то момент движения стали рваными, остервенелыми, мне послышалось-показалось: «прости», и вовнутрь ударило теплое. Реми сквозь зубы втянул воздух, толкнулся еще раз, другой. Выдавил что-то невнятное и вдруг обмяк. Лег весь на меня, развалился, раскинув руки. Прижал к кровати.
- Реми, - прохрипела я. Вот же бык! Он тут же скатился, подгреб меня к боку. Повадился что-то сказать, набрал дыханья… И, кажется, просто уснул. Лежал и сопел в шею, обхватив со спины руками.
«Вот еще!» - снова проснулась злоба. Попользовал и уснул! Умаялся, бедный. Что, не привык трудиться?
Я скинула его руки – он пробурчал что-то сонно. Встала на ноги, покачнувшись. Промежность ныла. По ноге вниз потекло теплое. И одеяло все в пятнах – чем думала? Счастья хотелось хлебнуть. Вот тебе твое счастье. Подмыться б.
Я подхватила с кровати одежду, какую смогла, сгребла башмаки с пола, вышла в переднюю и затворила дверь. Там из-под лавки достала лохань и хорошенько отмылась. Лохань затолкала обратно. Камизу надела, юбку нижнюю нацепила. Косу сплела по новой и посреди передней встала.
Сундук у двери был распахнут, ткани лежали на лавке. Рядом свесился с края тяжелый узел. Птицы кричали на море, звали друг друга.
- Что, и теперь уйдешь? - послышалось сзади. Я обернулась – Рем натянул порты и встал у двери, опершись плечом о косяк. Босой – как не мерзнет?
- А что б не уйти? - я изогнула бровь, - меня здесь никто не ждет.
- А я?
- И тебя не ждут! - заговорила во мне обида. Еще не хватало детей его нянчить у моря. Рожать так и буду – по одному в год, что ли?
- Каждому пожелаю, чтобы его так же не ждали, - тихо сказал Рем, уставившись в пол.
- Так что же ходил тогда, когда ждут?! - вырвалось у меня. Вот разоралась. «А хоть бы и разоралась!» - тряхнула косой. Не девка уже. За каждую зиму теперь поору. Каждое лето припомню!
- Так для тебя же, дуры, ходил, - ответил, взглянув исподлобья, - считаешь, не знаю, как тебя здесь зовут? Байстрачка, чужая кровь. Думал, золота накоплю, в город уйдем. Дом тебе, думал, поставлю подальше! В храм сведу. Лодку куплю. Читать научился!
Я закусила губу. Читать научился – слов нет. На жертву ради меня пошел. Свитки-то для чтения, поди, все чрез один отравлены. Щеки пытали. Дышалось с трудом. Дышалось, как будто воздуха вполовину меньше. И спесь из меня вдруг повыбилась. Зажалась куда-то в угол, чуть не скулила.
- А теперь?
- Что теперь? - Рем подошел поближе. Усмехнулся опять, но как-то ласково. Накрыл мне щеку шершавой ладонью и принялся гладить. Что я ему, кошка? За ухом почесать забыл.
- Теперь поставишь?
Вот так. Два слова – а воздуха больше нет. Раньше хоть половина была, теперь же и вовсе закончился. Руки дрожали. С моря противно кричали птицы. Богиня, хоть бы я так не голосила! Кто же такую в храм-то сведет?
Рем обхватил ладонью вторую щеку. Теплые у него руки. Сухие и теплые – с детства помню. Мозоли на них от работы старые, давно не болят. Я не сдержалась: вывернулась немного, да и потерлась щекой о ладонь. Чем я теперь не кошка?
- Поставлю, - сказал твердо. Отвел от лица руку, облапил меня за талию и притянул к себе. В самое ухо выдохнул, - зачем бы еще возвращался.
…Говорят, что давным-давно на побережье была деревенька. Жила там девица невиданной красоты. И был у нее возлюбленный. Сильный и храбрый, он покинул ее, обещав вернуться. Девица так тосковала, что Богиня из жалости обратила деву в сухое древо. Однажды вернулся ее любимый. Увидел то дерево и безутешно заплакал, сжимая в объятиях безжизненный ствол. Богиня увидела то, и дерево зацвело в память об их любви. Красивей не видели тех цветов: сами они были розовые, а серединка червонная.
