ГЛАВА 1. (не) мой злодей
— Нет, ну вот же дура! — пробормотала я, захлопывая книжку так, будто могла этим исправить финал.
Пальцы еще держали обложку, а внутри уже кипело раздражение, смешанное с обидой за чужую глупость. Я подняла глаза от страницы и уставилась в гостиную, где на диване раскинулся мой личный символ неправильных жизненных решений. Мой муж Гена лежал в растянутых семейках и майке, которая когда-то была белой, а теперь имела цвет «пожившая жизнь». Он чесал пузо с таким усердием, будто там прятался клад, и орал на телевизор, где двадцать мужиков гоняли мяч за миллионы, а мой — за бесплатный крик.
— Да куда ты бьешь, дубина?! — взревел он, дернувшись всем телом, и банка пива опасно покачнулась на его животе, но, к сожалению, не упала.
Я молча перевела взгляд обратно на книгу, потом снова на Гену, и внутри что-то тоскливо щелкнуло. Вот он — мой финал. Без красивых признаний, без страстных взглядов, зато с комментарием матча и ароматом дешевого пива. И где-то на этом фоне в памяти всплыл совсем другой мужчина, от которого у меня, между прочим, сердце со вчера весь вечер прыгало, как подросток на дискотеке.
Доминик Колдвотер.
Я тяжело вздохнула, проводя пальцем по обложке, будто гладила не бумагу, а собственные нервы. Ну как, скажите на милость, можно было выбрать Лоренца, когда рядом ходил ЭТОТ? Да, злодей. Да, с тараканами размером с лошадь. Но зато какой! Смотрит — и уже хочется либо умереть, либо срочно жить красиво. А эта… Агнес… «ой, я выберу спокойствие и надежность». Да бери ты свой чай с ромашкой и иди в закат, честное слово!
— Лиз! — гаркнул Гена, не оборачиваясь, но прекрасно зная, что я существую где-то в квартире. — Пива принеси!
Я закатила глаза так, что чуть не увидела собственное прошлое, и поднялась с кресла, прихватывая книгу с собой, будто она могла меня защитить. Под нос пробурчала что-то нецензурное, но вполне душевное, и пошла на кухню, стараясь не смотреть в сторону дивана слишком долго, чтобы не начать философствовать о смысле жизни.
Кухня встретила меня привычным набором уныния: облезлая столешница, которая пережила больше, чем некоторые браки, холодильник с характером — он гудел, как обиженный трактор, и линолеум, который давно просил о пощаде. В раковине грустили две тарелки с засохшим майонезом и кружка с остывшим чаем, а на подоконнике стоял цветок, который держался из чистого упрямства. Я открыла холодильник, достала банку пива и на секунду замерла, глядя внутрь, где было примерно так же пусто, как в наших с Геной разговорах.
В голове всплыло вчерашнее: я лежу в кровати, лампа светит, Гена уже храпит, как сломанный двигатель, а я читаю «Когда плачут розы» и буквально залипаю на сценах с Домиником. Честно, если бы он тогда сошел со страницы и сказал «Пойдем со мной!», я бы даже тапочки не надела.
А тут… тут у меня максимум: «Лиз, где мои носки» и «Почему пиво теплое?».
Я захлопнула холодильник бедром и направилась обратно в гостиную, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения, смешанного с жалостью к самой себе. Когда-то ведь Гена был ничего так, даже с намеком на перспективу. А потом перспектива легла на диван и больше не вставала. Завод, пиво, телевизор, диван — круг замкнулся, и я в нем как приложение, работающее продавщицей в ларьке возле дома.
— Вот, держи, — сказала я, протягивая банку и стараясь не звучать так, будто подаю последнюю надежду человечества.
— Ага, — отозвался он, даже не взглянув, и сразу приложился, будто это было продолжение его тела, а не алюминиевая емкость.
Я сделала шаг назад… наступила на что-то хрустящее и не успела даже подумать, что это может плохо кончиться! Пустая пачка из-под чипсов предательски поехала под ногой, мир резко дернулся, и в следующую секунду я уже летела вниз с очень нехорошим предчувствием! Удар вышел честный, звонкий, с искрами в глазах и ощущением, что мозг решил на секунду выйти покурить.
Темнота накрыла быстро и без лишних разговоров, как будто кто-то выключил свет и закрыл дверь. Шум телевизора исчез, запах пива растворился, и стало тихо, слишком тихо, чтобы было уютно. Где-то на границе сознания мелькнула паническая догадка, что это уже не шутка, но ухватиться за нее не получилось — она ускользнула, как и все остальное.
—… Элиза, ты меня слышишь?
Голос прорезал тьму неожиданно близко, и от этого стало странно не по себе. В нем не было паники, только сдержанное раздражение и контроль, как будто человек привык разбираться с проблемами, а не переживать о них. Я дернулась, вдохнула и открыла глаза, сначала щурясь от света, а потом пытаясь понять, почему потолок выглядит так, будто его рисовали для исторического фильма.
Передо мной был мужчина.
И, честно говоря, это было первое, что выбивалось из привычной картины мира настолько сильно, что даже боль в голове отошла на второй план. Он держал меня аккуратно, но уверенно, словно я была чем-то, что нельзя уронить, но и нельзя позволить этому слишком много. Черные волосы падали на лоб, серые глаза смотрели прямо, без стеснения, а в лице читалась та самая холодная уверенность, от которой у нормальных людей начинается паника… или что-то совсем другое.
— Очнулась, — констатировал он, чуть наклоняясь ближе, и расстояние между нами стало опасно маленьким. — Прекрасно. В следующий раз постарайся не падать посреди комнаты, это отвлекает.
Я моргнула, уставилась на него и вдруг поймала себя на совершенно неуместной мысли:
Если это сон, то очень качественный.
Губы приоткрылись сами собой, но вместо разумного вопроса вырвалось совсем не то, что стоило бы сказать в такой ситуации.
— А можно еще раз?.. — пробормотала я, разглядывая его так, будто боялась, что он исчезнет.
Он чуть прищурился, и в этом взгляде мелькнуло что-то вроде удивленного интереса, как будто сценарий внезапно пошел не по плану. Его рука на моей талии чуть усилила хватку, удерживая, и от этого по коже пробежала предательская дрожь, которую я очень постаралась проигнорировать.
Голова все еще гудела, но уже не так, как после удара, а как после слишком резкой смены реальности. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что диван, телевизор и Гена сейчас должны быть рядом. Но вместо этого были чужие стены, чужая одежда на мне и этот… этот мужчина, который явно не имел ничего общего с моей прошлой жизнью.
Незнакомец отстранился, и вместе с этим движением в голове словно освободилось немного места для мыслей, которые до этого стояли в пробке и сигналили друг другу. Воздух показался странно прохладным и пах не кухней с жареной картошкой, а чем-то дорогим и незнакомым, как в магазинах, куда заходишь только посмотреть. Я осторожно шевельнулась, проверяя, на месте ли руки, ноги и здравый смысл, и с облегчением отметила, что комплект вроде полный, хотя инструкция явно потерялась по дороге.
— Встать сможешь? — спокойно спросил он, уже не удерживая так близко, но все еще стоя рядом, как надсмотрщик за моей адекватностью. В его голосе не было ни заботы, ни паники, только сухая констатация факта, как будто обмороки у меня — это такая регулярная опция, вроде утреннего кофе.
— Если это тест на выживание, то постараюсь не опозориться, — пробормотала я, опираясь на его руку, потому что ноги вдруг решили вспомнить, что они декоративные. Подняться удалось, правда, мир на секунду качнулся, как плохая камера в дешевом сериале, и пришлось вцепиться в него чуть крепче, чем планировалось. Он это заметил, конечно, но ничего не сказал, просто поддержал и через секунду аккуратно усадил меня на какую-то мягкую штуку, которая оказалась чем-то средним между диваном и троном.
Я огляделась уже внимательнее, не спеша, как будто боялась спугнуть картинку. Комната была… не моя. Вообще. Высокие потолки, тяжелые шторы, мебель, которая явно не та, что досталась от тетки моей свекрови, которая купила ее по блату еще при Брежневе. И куча деталей, которые кричали о деньгах, статусе и полном отсутствии икеи. На мне тоже было что-то странное — ткань плотная, дорогая на ощупь, рукава не мои, вырез не мой, и вообще всё это ощущалось так, будто я внезапно стала главной героиней чужой жизни, причем без предупреждения.
— Ты слишком долго приходишь в себя, — заметил незнакомец, скрестив руки и глядя на меня с тем самым холодным вниманием, от которого хочется либо оправдываться, либо начать вести себя идеально. — Если это способ избежать работы, он не самый удачный.
Работы?
Я моргнула, уставилась на него и попыталась уложить эту фразу в свою реальность, но она туда не помещалась, как шкаф в малогабаритку. В голове всплыло слово «работа», и сразу же следом — я за прилавком, считаю сдачу, думаю, как дожить до зарплаты, и слушаю, как Гена вечером рассказывает, какой начальник у него идиот. А потом взгляд снова вернулся к этому мужчине, и сравнение получилось настолько оскорбительным для одной из сторон, что я даже не знала, за кого мне обиднее.
— Если честно, я сейчас больше пытаюсь понять, где я и почему это не похоже на мой дом, — сказала я, стараясь звучать не как человек, который только что упал из-за чипсов и проснулся в декорациях исторического сериала.
Незнакомец приподнял бровь, и в этом жесте было что-то вроде легкого раздражения, как будто я сказала не то, что от меня ожидали.
— Ты в моем столичном особняке, Элиза, — спокойно ответил он, будто это должно было всё объяснить и закрыть вопрос. — И ты потеряла сознание посреди комнаты, что, мягко говоря, не входит в твои обычные обязанности.
Элиза.
Слово легло в голову, как кусочек пазла, который пока ни к чему не подходит, но уже настораживает. Я медленно повернула голову в сторону, пытаясь зацепиться за что-то более конкретное, и взгляд зацепился за зеркало в резной раме, стоящее у стены. В нем отражалась я… или не совсем я.
На секунду стало тихо внутри, как перед тем, как что-то важное щелкнет.
Я поднялась с тафты, игнорируя легкое головокружение, и подошла ближе, словно проверяла, не обман зрения ли это. В зеркале на меня смотрела девушка, которая определенно не работала в ларьке на районе и не жила с Геной на диване. Иссиня-черные волосы, аккуратные черты лица, глаза — ярко-синие, выразительные, и вообще весь образ выглядел так, будто кто-то решил собрать «версию королевы красоты с апгрейдом».
— Так… — протянула я тихо, наклоняясь ближе к стеклу, и провела пальцами по щеке, проверяя, настоящая ли она. Отражение повторило движение без задержки, и это почему-то не успокоило, а наоборот, добавило вопросов. — Это сейчас что было…
За спиной тихо скрипнула дверь, и я машинально обернулась, не успев додумать мысль до конца.
— Лорд Колдвотер, — раздался голос, и в нем было столько уважения и осторожности, что даже у меня автоматически выпрямилась спина. — Прибыл курьер, он настаивает на личной передаче.
Мир не рухнул. Он просто встал на место.
Я медленно повернула голову обратно, посмотрела на мужчину, который стоял чуть в стороне, на его черные волосы, серые глаза, на эту раздражающую спокойную уверенность… и внутри словно кто-то щелкнул выключателем.
Колдвотер.
Доминик Колдвотер.
Книга. Последние страницы. Сцены, от которых хотелось орать в подушку.
— Да ладно… — выдохнула я, глядя на него уже совсем другим взглядом, и сердце вдруг решило, что ему срочно надо поработать в ускоренном режиме. — Только не говорите, что это вы…
Он слегка прищурился, заметив перемену в тоне, но не стал уточнять, что именно «вы», и просто кивнул, давая знак слуге.
А у меня в голове тем временем развернулась полноценная картина, как будто кто-то включил фильм на ускоренной перемотке.
«Когда плачут розы». Ромфэнтези, которое я вот только что дочитала.
Агнес Фейдингтон — главная героиня правильная, светлая, благородная до скрипа зубов.
Лоренц Гадклиф — герой, честь, долг, все как по учебнику, аж скучно становится.
И он — Доминик, который сначала кажется просто опасным, а потом становится той самой проблемой, от которой невозможно оторваться.
Сюжет всплыл быстро и нагло, как будто ждал своего часа. Агнес — носитель редкой магии роз, которая усиливается через эмоции, и из-за этого за ней охотятся все, кому не лень, включая этого самого лорда Колдвотера. Только вот он не просто хочет использовать силу — он вцепляется в нее, как в идею, как в цель, как в женщину, которая должна принадлежать ему. Похищение, попытки давления, сцены, где он стоит слишком близко, говорит слишком тихо и смотрит так, что у читателя мозг отключается, а у героини включается здравый смысл… к сожалению.
И финал, который я только что закрыла с ощущением, что автор меня лично предал. Агнес выходит замуж Лоренца. Доминик остается злодеем, сломанным, но красивым, и уходит в тень, как будто это справедливо.
— Нет, ну ты издеваешься… — пробормотала я, глядя на него уже почти с обидой, как будто он был виноват в собственном сюжете.
И тут в голове всплыло еще одно, не менее важное.
Элиза. Помощница Доминика.
Та самая «злодейка второго звена», которая в книге крутилась рядом с ним, помогала, подстраивалась, иногда подливала масла в огонь. А все потому, что сама была влюблена в Лоренца и пыталась через Доминика добиться своего. Фоновый персонаж с амбициями и не самым удачным выбором стороны. Которая в конце, опозоренная, вынуждена уехать из столицы в далекую провинцию и выйти там замуж за бедного мелкого аристократа.
Я медленно перевела взгляд на свои руки, потом снова на зеркало, потом обратно на него.
— Так… — выдохнула я, чувствуя, как внутри одновременно поднимается паника и совершенно нелогичное воодушевление. — Значит, я не просто куда-то попала…
Слова сами сложились в голове, и от этого стало одновременно страшно и… чертовски интересно.
Я попала в книгу.
В ту самую!
И стою сейчас перед мужчиной, в которого вчера, лежа рядом с храпящим Геной, умудрилась влюбиться по уши.
Только есть одна маленькая, неприятная деталь: он смотрит на меня, как на подчиненную. А одержим — вообще не мной!
Я тихо усмехнулась, чувствуя, как губы сами растягиваются в упрямую улыбку, от которой в моей прошлой жизни обычно начинались проблемы.
— Ой-ой-ой… — пробормотала я почти себе под нос, но так, чтобы он все равно услышал. — Кажется, к такому сюжету жизнь меня не готовила!
Он не ответил сразу, и это, как ни странно, только сильнее напрягло. Доминик посмотрел на меня внимательнее, будто пытался решить, стоит ли тратить время на объяснения или проще оставить всё как есть. Потом сделал шаг ближе, и расстояние между нами снова стало опасно неправильным, таким, при котором мысли начинают вести себя неприлично, а здравый смысл тихо уходит в отпуск без предупреждения.
— У меня сейчас нет времени на твои странности, — спокойно произнёс он, и голос у него был ровный, но в нем сквозило лёгкое раздражение, как у человека, которому мешают работать. Он протянул руку, и в следующую секунду в моей ладони оказался плотный конверт, запечатанный тёмным воском. — Возьмёшь это с собой. Откроешь дома. И только когда останешься одна.
Пальцы автоматически сжались на бумаге, будто я боялась, что он передумает и заберёт обратно. Он стоял так близко, что можно было рассмотреть тонкую линию губ, лёгкую тень на скуле и ту самую холодную уверенность, которая вчера заставляла меня залипать на каждой странице.
