ГЛАВА 1. Хочу прожить жизнь иначе
Меня променяли на аспирантку. В сорок девять лет. После двадцати пяти лет брака.
Эта мысль всплыла так резко, что я на секунду замерла с пачкой семочек в руках и чуть не уронила её на пол. Писк сканера запоздал, мужчина напротив недовольно кашлянул, и я спохватилась, быстро пробивая товар, будто могла этим стереть из головы всё, что только что всплыло.
— Женщина, вы спите, что ли? — буркнул он, забирая сдачу.
— Простите, — ответила спокойно, хотя внутри что-то неприятно сжалось.
Покупатель ушёл, хлопнув дверью, и колокольчик звякнул коротко, как упрёк. В киоске снова стало тихо, только холодильник гудел своим вечным, раздражающим звуком. Я провела ладонью по прилавку, стирая липкое пятно, и поймала своё отражение в стекле — усталое лицо, потухшие глаза, морщины, которые теперь будто специально подсвечивались этим холодным светом.
Сорок девять лет.
И всё, что у меня теперь было — работа в киоске «Продукты 24» и воспоминания о том, как я сама отдала свою жизнь другому человеку.
— Клава, не зависай, — крикнула Таня из подсобки. В её голосе было привычное раздражение. — Ты так всех клиентов распугаешь.
— Не распугаю. Тут и так не очередь.
Она фыркнула, но ничего больше не сказала. А я снова осталась одна — с этим гулом холодильника, с запахом дешёвого растворимого кофе и с воспоминаниями, которые не давали покоя.
Михаил Петрович Куликов. Успешный профессор МГУ. Умный, уверенный, старше меня на десять лет. Когда-то мне казалось, что рядом с таким мужчиной можно ничего не бояться. Он знал, как правильно, он умел принимать решения, он говорил спокойно и уверенно, и рядом с ним всё становилось… ясным.
Я встретила его, когда заканчивала магистратуру. Тогда у меня были планы. Я собиралась поступать в аспирантуру, уже готовила документы, даже тему выбрала. Мне хотелось работать, развиваться, строить что-то своё.
Он тогда смотрел на меня внимательно и говорил:
— Клава, ты очень способная. Но ты же понимаешь, что наука — это годы. Это жизнь, которую ты потратишь на борьбу.
Я слушала его и верила. Потому что он уже был там, куда я только собиралась идти.
— А со мной тебе не придётся бороться, — добавил он тогда мягко. — Я смогу дать тебе стабильность.
Стабильность.
Слово, от которого тогда стало так спокойно.
Я не пошла в аспирантуру. Я не устроилась на работу.
Я осталась рядом с ним.
Сначала всё было… правильно. Уютная квартира в Москве, его карьера, его успехи, его коллеги, его студенты. Я готовила, встречала его по вечерам, слушала рассказы про кафедру, про научные споры, про конференции. Мне казалось, что я часть этого, что я тоже имею к этому отношение.
Я жила его жизнью и называла это своей.
— Клава, я пошла на обед, — сказала Таня, выглянув из подсобки. — Ты тут сама.
— Хорошо, — ответила, даже не оборачиваясь.
Дверь закрылась, и тишина стала ещё плотнее. Я облокотилась на прилавок и закрыла глаза на секунду, но это только сделало воспоминания ярче.
Двадцать пять лет.
Двадцать пять лет, в которых я была «удобной». Подстраивалась, поддерживала, не спорила лишний раз. Я знала, когда ему нужно молчание, когда — разговор, когда — просто еда и покой. Я научилась быть идеальной женой.
Только вот идеальная жена оказалась не нужна.
Проблемы начались не сразу. Сначала — разговоры врачей, аккуратные, обтекаемые. Потом — анализы, таблетки, ожидание. Я верила, что получится. Каждый раз верила, что вот сейчас, вот в этот раз всё будет иначе.
Не было иначе.
Годы шли, а детей не было. И однажды он просто перестал делать вид, что это не важно.
— Клава, я хочу нормальную семью, — сказал Миша, стоя посреди кухни и не глядя на меня. — Я имею на это право.
Я тогда стояла с чашкой в руках и смотрела на него, пытаясь понять, где именно сейчас ломается моя жизнь.
— А я? — спросила тихо. — Я тебе не семья?
Он вздохнул, как будто я задала глупый вопрос.
— Ты хорошая, — сказал он. — Но ты не можешь дать мне главное.
Главное.
Слово прозвучало так просто, так спокойно, что стало даже не больно — пусто.
Я тогда не кричала. Не плакала. Просто кивнула, потому что понимала — он уже всё решил.
Потом я узнала, что у него появилась ОНА. Молодая аспирантка с кафедры. Красивая, живая, с тем самым блеском в глазах, который когда-то был у меня. Я видела их вместе всего пару раз, но этого хватило, чтобы понять всё без слов. Он смотрел на неё так же, как когда-то смотрел на меня. И этого оказалось достаточно.
Смена закончилась почти незаметно. Я сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок и вышла на улицу, чувствуя, как холодный воздух сразу пробирает до костей. Кинешма встретила серым небом, лужами и этим странным ощущением, что здесь ничего не меняется годами.
Я шла медленно, не спеша.
Спешить было некуда.
Когда мы разводились, он всё сделал быстро. Слишком быстро. У него были адвокаты, связи, опыт. У меня — только усталость и желание, чтобы это скорее закончилось. Я подписывала бумаги, почти не читая, потому что не было сил вникать.
В итоге мне достались деньги, на которые даже смешно было смотреть. А ему — всё остальное.
Он остался в Москве. В нашей квартире. В своей жизни, где всё продолжалось, но уже с другой женщиной.
А я вернулась сюда. В город, из которого когда-то уехала с уверенностью, что назад дороги не будет.
Я шла по знакомым улицам и ловила себя на странном ощущении — будто это происходит не со мной. Будто я просто смотрю со стороны, как женщина моего возраста идёт после смены домой, с опущенными плечами и пустым взглядом.
И эта женщина — я.
Подъезд встретил привычным запахом сырости и чем-то затхлым, как будто здесь годами копились чужие усталости и ни одна из них не находила выхода. Лампочка под потолком мигала, свет давала жёлтый, слабый, от которого стены казались ещё грязнее, чем были на самом деле. Я поднялась на свой этаж медленно, держась за холодные перила, и на секунду остановилась перед дверью, словно оттягивая момент, когда придётся войти.
Ключ повернулся в замке не сразу. Пришлось надавить сильнее, и дверь открылась с протяжным скрипом, будто жаловалась на то, что её снова потревожили. Внутри было тихо. Слишком тихо. Ни звука, ни движения — только пустота, которая сразу обволакивала, стоило переступить порог.
Я сняла сапоги и поставила их у стены, где уже виднелись разводы от старой влаги, и прошла дальше, не включая свет сразу. Дневного света из окна хватало, чтобы увидеть главное, и этого «главного» было более чем достаточно.
Квартира выглядела так, как и следовало выглядеть квартире, в которой не жили много лет. Обои отходили от стен, в некоторых местах свисали лохмотьями, открывая серый, потрескавшийся слой под ними. В углу тянулось тёмное пятно плесени, расползаясь вверх, словно живая тень. Потолок местами вздулся, и на нём проступали желтоватые разводы — там когда-то текло, и, судя по виду, никто не собирался это чинить.
Я медленно прошла в комнату, чувствуя, как под ногами поскрипывает старый линолеум. Диван стоял посреди комнаты, накрытый выцветшим покрывалом, которое давно потеряло свой цвет и форму. Стоило сесть, как пружины сразу неприятно упёрлись в бок, и я невольно поморщилась.
— Ну здравствуй… дом, — тихо сказала вслух, и голос прозвучал чужим в этой пустоте.
Ответа, конечно, не было.
Когда-то здесь жили родители. Было тесно, шумно, но тепло. На кухне всегда что-то кипело, по вечерам включали телевизор, спорили, смеялись. Тогда казалось, что это временно, что впереди у меня обязательно будет что-то лучшее. И ведь было! Москва, большая квартира, нормальная жизнь.
А потом всё закончилось, и я снова оказалась здесь. Только уже не той девочкой, которая уезжала с надеждой, а женщиной, которой некуда больше идти.
Я прошла на кухню, включила свет. Лампочка вспыхнула и тут же слегка замигала, будто не была уверена, что хочет работать. Старый стол, облупившийся подоконник, чайник с потемневшими стенками — всё выглядело так, будто время здесь остановилось где-то в прошлом веке и решило не двигаться дальше.
Поставив чайник, я опёрлась ладонями о стол и на секунду закрыла глаза. Внутри было пусто и тяжело одновременно, как будто туда налили что-то вязкое, от чего невозможно избавиться.
— Двадцать пять лет… — выдохнула едва слышно.
Двадцать пять лет, которые я отдала Мише. Профессору, умному, успешному, тому самому мужчине, ради которого когда-то решила, что можно отказаться от всего остального. От работы, от карьеры, от собственных планов. Он говорил, что так будет правильно. Что я создаю основу, а он — будущее.
Будущее, в котором меня не оказалось.
Чайник засвистел, но я не спешила его выключать. Просто стояла и смотрела в одну точку, пока звук не стал слишком громким. Тогда щёлкнула кнопкой, налила чай, не добавляя ни сахара, ни чего-либо ещё, и вернулась в комнату.
Зеркало висело на стене криво, чуть наклонённое в сторону, и отражение в нём выглядело таким же перекошенным, как вся моя жизнь. Я остановилась напротив и посмотрела на себя внимательно, не отводя взгляда.
Лицо. Моё лицо. Уже не молодое, уже не свежее, с усталостью, которую невозможно спрятать. Глаза, в которых когда-то было ожидание, а теперь — только тихое смирение.
— Вот и всё, да? — спросила у отражения, едва слышно.
Оно молчало.
Я медленно села на диван, поставила кружку на пол и провела ладонями по лицу, будто пыталась стереть с него эти годы. Не получилось. Ничего уже нельзя было стереть.
Перед глазами снова встал тот день. Миша. Спокойный, уверенный, будто всё происходящее — просто логичное продолжение его жизни.
— Это не из-за тебя, Клава, — сказал он тогда, даже не глядя на меня. — Просто так сложилось.
Я тогда смотрела на него и не могла понять, как можно так легко перечеркнуть двадцать пять лет. Как можно сказать это — и даже не почувствовать, что говоришь что-то страшное.
— Ты теперь будешь ней? — спросила тихо.
Он не стал отрицать.
— Она моложе. У неё есть шанс.
Шанс.
А у меня, значит, уже нет.
Я тихо усмехнулась, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Не резко, не больно — просто тяжело, как будто туда положили камень.
— Из-за тебя… — прошептала, глядя на своё отражение. — Я всё это время жила не своей жизнью.
Голос сорвался, но я не стала останавливаться.
— Я отказалась от всего. От работы, от себя… от всего, что могла бы иметь. Ради тебя.
Слёзы подступили неожиданно. Не истерика, не рыдания — просто тихие, упрямые слёзы, которые катились сами по себе, не спрашивая разрешения.
Слова повисли в воздухе, и от них стало холодно.
Я подтянула к себе одеяло и медленно легла, чувствуя, как жёсткие пружины дивана упираются в спину. Тело ныло после смены, ноги гудели, и усталость навалилась вдруг сразу, тяжёлой волной.
Потолок был в трещинах. Я смотрела на них, не моргая, и вдруг поймала себя на мысли, что уже не жду ничего хорошего. Ни завтра, ни через месяц, ни через год.
Ничего.
— Если бы можно было… — прошептала, закрывая глаза. — Ещё один шанс…
Голос затих сам собой. Мысль оборвалась, не договорив. Темнота накрыла быстро, почти сразу, будто кто-то просто выключил свет.
Сначала было холодно.
Настолько, что я резко распахнула глаза, пытаясь понять, откуда это ощущение. Спина ныла, но не так, как от старого дивана — иначе. Жёстче. Под руками оказался не пролежанный матрас, а что-то каменное, шершавое.
Я резко вдохнула и села, не сразу понимая, где нахожусь.
Это была не моя комната.
Вокруг — каменные стены, сырые, тёмные, с потёками влаги. Узкое пространство, больше похожее на клетку, чем на комнату. Воздух холодный, тяжёлый, пах чем-то неприятным, металлическим.
Сердце забилось быстрее.
— Что… — голос прозвучал хрипло, чужо.
Я подняла руки, и на секунду всё внутри перевернулось.
Руки были… не мои.
Тонкие, гладкие, без тех морщин, к которым я привыкла. Кожа светлая, почти фарфоровая.
Я замерла.
— Что за…
Шаги. Тяжёлые, уверенные.
Я подняла голову и увидела его.
Высокий мужчина стоял перед решёткой, и свет факела за его спиной подчёркивал резкие черты лица! Тёмные волосы, холодный взгляд, в котором не было ни капли сомнения. Красивый. Слишком красивый для этого места. И слишком опасный. Он смотрел на меня внимательно, будто оценивая.
А потом медленно усмехнулся.
— Наконец-то вы проснулись, ваше высочество, — произнёс он ровным голосом, от которого по коже пробежали мурашки. — Думаю, нам пора серьёзно поговорить.
ГЛАВА 2. Я что теперь, дева в беде?!
Серьёзно поговорить?! Что-что, простите?!
Незнакомец сказал это спокойно, почти лениво, но в голосе чувствовалась такая уверенность, будто разговор уже давно состоялся — просто я об этом ещё не знала.
Я только успела вдохнуть, чтобы спросить хоть что-то внятное, как он коротко кивнул куда-то за мою спину. Решётка скрипнула и в камеру вошли стражники. Всё произошло быстро, без лишней суеты: меня подняли на ноги, аккуратно, но твёрдо перехватили за локти, и через секунду на запястьях защёлкнулись холодные металлические браслеты.
Цепь звякнула, и я невольно скривилась.
— Серьёзно? — вырвалось прежде, чем успела подумать. — Это обязательная часть гостеприимства, или у вас так всех встречают?
Один из стражников едва заметно дёрнул губами, но сразу снова стал каменным. А вот мужчина у решётки…
Он усмехнулся. Не широко, не демонстративно — уголком губ, будто отметил что-то для себя.
— Вы удивительно быстро пришли в себя, ваше высочество, — сказал он, и в этих словах прозвучало что-то вроде интереса. — Это приятно. Я рассчитывал на более… утомительную беседу.
Вот и отлично. Значит, скучно ему не будет. И мне тоже, видимо.
Меня вывели из камеры, и пришлось идти, подстраиваясь под шаги стражи. Цепь тянулась между запястьями, неприятно напоминая о себе при каждом движении, но, если честно, сейчас это было даже не самым странным в моей жизни.
Мы двигались по длинному коридору, потом свернули на лестницу. Камень под ногами стал суше, воздух — теплее, а факелы сменились более ярким светом. И вот тут началось самое интересное.
Подземелье закончилось.
Я буквально это почувствовала, когда мы вышли наверх. Пространство резко изменилось: потолки стали выше, стены — ровнее, а вместо сырости появилось ощущение… дорогого места. Камень был чистый, гладкий, с аккуратной резьбой. В нишах стояли канделябры, свет отражался в отполированных поверхностях, и всё вокруг выглядело так, будто тут живут люди, у которых денег и вкуса явно больше, чем у меня было последние лет двадцать.
— Ничего себе… — пробормотала себе под нос, не удержавшись. — А снаружи у вас тоже так, или только для пленниц стараетесь?
Он шёл рядом. Не впереди, не сзади — именно рядом, будто сопровождал, а не конвоировал. И от этого было ещё страннее.
— Вы разочарованы? — спокойно поинтересовался он.
Я повернула голову и поймала его взгляд. Холодный, внимательный, чуть насмешливый.
— Пока не определилась, — честно ответила я. — Но если это ваш способ произвести впечатление, то он работает.
— Я рад, — едва заметно склонил он голову. — Значит, мы уже движемся в нужном направлении.
Вот же…
Мы прошли ещё пару коридоров, и я всё сильнее ловила себя на ощущении, что где-то это уже видела. Не буквально — в деталях ничего не совпадало, но общее впечатление… как будто знакомое. И это нервировало сильнее, чем цепь на руках.
