- Рада, что вам лучше, - ввернула Ева, оглядывая молодого рыцаря. – Значит, завтра вы пойдёте с нами на службу?
- Непременно, - подтвердил крестоносец. – Вы все там будете?
- Разве что кроме Джаны… - несколько растерялась леди Штрауб. – Ведь ты останешься дома, милая? – обратилась к девочке она. – Служба долгая, ты устанешь.
Амина заговорила с ней, и Джана тотчас поджала губы, вскинув на светловолосую женщину упрямый взгляд тёмных глаз. Произнесла что-то, глядя ей в лицо.
- Она говорит, что хочет идти с нами. Обещает, что не устанет, если только ей позволят находиться рядом с сэром Каем, - подавив улыбку, перевела Амина.
Гуго фон Штрауб расхохотался, проводя пятернёй по красному, потному лицу. Хлопнул крестоносца по здоровому плечу, потрепал вздрогнувшую девчонку по густым волосам.
- Значит, решено! Твоя невеста – бойкая женщина, сэр Кай, её прав не оспорить! Что ж, до завтра, англичанин, - убирая оружие, попрощался госпитальер. – Увидимся в храме.
Кай проводил шумную компанию до выхода со двора – как раз вовремя, чтобы увидеть показавшегося из дома Сабира. Ассасин – случайно или нет – шагнул из дверного проёма в тот момент, когда мимо него проходила леди Штрауб: Ева даже вздрогнула от неожиданности.
- Надеюсь, вы хорошо отдохнули, Сабир, - сказала она на ходу: не желала отставать от Амины, которую пропустил вперёд Гуго фон Штрауб. – Мы увидим вас на Литургии?
Сабир улыбнулся, позволяя госпитальеру сделать ещё несколько шагов, отделявших его от сестры, и проронил негромко, для одной лишь Евы:
- Вы увидите меня раньше.
Леди Штрауб вспыхнула, нахмурилась и отвернулась, спеша догнать спутников, а подошедший к двери Кай махнул Гуго на прощанье и проводил всю компанию долгим взглядом.
- Только не говори, что снова собираешься со мной на службу, - попросил он, убирая прилипшую ко лбу прядь потемневших от пота волос. – Зачем тебе терпеть муки непонятного тебе священнодейства? Ведь ты можешь прийти и после…
- Затем, - прервал крестоносца ассасин, - что я Терпеливый.
Улыбка, заигравшая на губах убийцы, оказалась настолько непохожей на прежнюю его ослепительную ухмылку, что Кай не решился более протестовать. Увы! Если милостью Христа и обладал он даром исцеления, то читать сердца человеческие рыцарь всё ещё не научился.
Надоевшие арабские тряпки он сорвал с себя ещё на подходе к Яффе, облачившись в простую рубашку и штаны. Доспех надевать не стал, чтобы избежать лишних вопросов многочисленных патрулей. На христианской территории ему уже ничто не угрожало, но, тем не менее, самое сложное по-прежнему ожидало его впереди.
В Иерусалиме отца и брата не оказалось, зато на базаре вовсю судачили о недавнем пожаре в тюрьме, где содержали крестоносцев. Слух прошёл, что все пленники погибли в огне, но Роланд знал, у кого спрашивать. За умеренную плату один из тюремных стражников поведал правдивую версию событий, однако вопросов его доклад не поубавил.
По показаниям сребролюбивого воина, лорд Джон Ллойд сбежал задолго до казни последнего из отряда, сэра Джерольда, и, скорее всего, разминулся с младшим сыном. Но и братишка Кай в тюрьме не задержался: кто-то устроил для него побег, устроив переполох в казематах. Такой расклад означал для Роланда полный провал.
Возвращался к береговой полосе он по-прежнему с пустыми руками. Раздражённый неудачей, уставший и злой, тамплиер направлялся в Яффу, оттягивая неизбежное объяснение с магистром ордена, Робером де Сабле, как только мог. И потому завернул на городскую дорогу со смутными намерениями расслабиться перед переходом в Акру и продумать дальнейшие шаги. Как нельзя лучше для этих целей подходил тихий дом на западной окраине Яффы, где его, как он прекрасно знал, всегда ждали.
Конечно, он распрощался с Аминой навсегда около двух недель назад и, вероятно, поступил нехорошо, но и другого выхода не видел: как только его миссия по нахождению Святого Креста окончится, сеньор де Сабле отправит его обратно в христианские земли, где его будут ждать другие задания и совершенно новая жизнь. Любовную связь с арабской женщиной следовало как можно скорее прекратить, тем более что зашёл этот роман слишком далеко: Амина стала тяжела от него. Избавляться от ребёнка упрямая вдова не хотела, но это были её проблемы. Вступая в орден храмовников, он принёс определённые обеты, и безбрачие стало одним из них. Впрочем, понимал Роланд эти клятвы по-своему, пользуясь другим, негласным уставом ордена: делай за ширмой что хочешь, главное – не срывай ширму.
Роланд оставался верен этому правилу, выезжая притихшими улицами Яффы к храму, за которым находился дом почившего Хасана. Амина, несомненно, примет его – он не сомневался ни в степени её любви, ни в готовности простить своего любовника. Тем более что он, как ему казалось, платил взаимностью – окружал заботой, вниманием, лаской и щедро сдабривал деньгами. Им было хорошо вместе, но что, если их путям суждено разойтись? Нет в том его вины. Амина прекрасно знала, что он, английский рыцарь-храмовник, никогда не свяжет себя узами брака, тем более, с палестинской женщиной-мусульманкой.
Роланд спешился, подъехав к храму, и повёл коня под уздцы, поглядывая на наглухо запертые ставни соседних домов. Воздух, казалось, пропитался напряжением и предчувствием скорой беды – неудивительно, учитывая, что за стенами города Ричард уже собирал свою армию. Последний бой решено было проводить у Яффы, и это совсем не радовало местных жителей.
Тем сильнее хотелось ему оказаться в жарких объятиях уже почти родной женщины – расслабиться хотелось как никогда в жизни. Роланд даже остановился у лавки торговца сладостями, прикупив халву – любимое лакомство Амины, – и уже предвкушал скорую встречу и быстрое прощение. Конечно, он припадёт на колено, обнимет стройные ноги возлюбленной, зароется лицом в тонкое домашнее платье, руками забираясь под него, оголяя вначале лодыжки, затем икры и колени…
Она, разумеется, вскрикнет, примется сердито выговаривать ему на дикой смеси арабского и английского – но всё же сдастся, оплетёт руками крепкую шею, прижимая его лицо к своей мягкой, округлой груди. Даже протестовать не станет, когда он поднимет её и отнесёт в спальню, захлопнув за собой дверь – и когда сорвёт длинное, ненужное платье ещё на пороге…
При мысли о том, что последует затем, у него сладко и требовательно заныло внизу живота. Эта женщина всё же выжгла своё клеймо на полотне его памяти. Её мягкие губы, жаркий рот, гладкий шёлк тёмных волос, глаза, большие и тёмные, горячее тело, нежная, полная грудь…
К тому времени, когда он постучался в наглухо запертые ворота, Роланд уже едва сдерживал себя от нетерпения. Сейчас, вот сейчас Амина откроет, и он попросту сгребёт возлюбленную в охапку, не дав ей сказать ни слова.
- Нет никого, - произнёс за спиной дребезжащий старческий голос. – С братом уехала.
Роланд резко обернулся. На дороге, опираясь на клюку, стояла пожилая соседка Амины с плетёной корзиной в свободной руке.
- Уехала, уехала, - так же скрипуче повторила та. – Хотела по-тихому, да только у меня бессонница, молодой господин – вышла вечером на двор, а у Амины, гляжу, гости… Бедуин какой-то с ребёнком, да юноша светловолосый… Она смутилась, увидев меня, сказала, мол, брат троюродный приехал с дочерью, в гости зовёт. Уеду, говорит, на какое-то время. А сама всё к тому светлому господину льнёт! Глядит на него преданно, в ноги едва ли не падает… Шармута, как есть, шармута! Ох и жаль мне тебя, добрый господин – хороший ты человек, что за нею бегаешь! Да только недостойна грязная женщина твоей любви…
Роланд слушал старуху с всё возраставшим раздражением и недоумением. Не дождалась! Амина! Его верная, домашняя Амина! Уехала из города! И с кем – с таинственным бедуином и с… с…
- Светловолосый, говоришь? – уточнил у старухи тамплиер. – Приметы есть у него? Шрамы, родимые пятна?
- Пятен не углядела, - проскрипела соседка. – Но родинка на лбу есть – как звезда, прямо посерёдке. Сам на лицо ладный, как картинка, ростом невысок. Ненамного выше соседки прежней. Чую, не вернётся Амина больше! Нового мужчину себе нашла, добрый господин…
- Куда они поехали? – перебил Роланд. – Амина говорила?
- Она не сказала, но, - заговорщицки подмигнула старуха, - я слышала, как они между собой перешёптывались. Забор-то между нами худой, а на слух не жалуюсь, не то что на остальное… Почудилось мне, уважаемый господин, будто про Акру речь у них шла, да про госпитальеров что-то…
Сэр Ллойд нахмурился. Как, во имя всего праведного, Амина встретилась с Каем?! Какими путями она пришла к нему, и как так вышло, что он забрал её с собой? А в том, что «светловолосый господин» и был Каем, Роланд не сомневался. Как и в том, что таинственный бедуин, кем бы он ни являлся на самом деле, с ним заодно. Или один из отряда, или другой какой сообщник. Возможно даже, что сам отец.
- Будь ты проклят, - пробормотал Роланд, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу.
Старухе он вложил в протянутую ладонь пару медяков, сам вскочил на коня, устремляясь прочь со знакомых улиц. Короткая вспышка раздражения вновь сменилась спокойствием и уверенностью, почти радостным предвкушением: если он и лишился приятного вечера в жарких объятиях Амины, то приобрёл куда больше, чем потерял.
Перед глазами вновь появилась вполне определённая цель, и самое главное – он возвращался к Роберу де Сабле не с пустыми руками. Великая миссия ордена тамплиеров ещё не выполнена, но теперь у него появилась надежда. Только бы найти Кая – и если этот загадочный бедуин не сам лорд Джон Ллойд, то у него есть все шансы обвести братишку вокруг пальца и отправиться за Иерусалимским Крестом вместе с ним. Заодно и успеть к Каю раньше, чем ассасины Горного Старца. Возможно, обойдётся даже без крови.
Роланд пустил коня трусцой, стремясь как можно скорее покинуть Яффу. Решающая бойня между крестоносцами и сарацинами могла разразиться со дня на день, и он вовсе не хотел застрять в городе на неопределённый срок.
Ева расчёсывала волосы, сидя у зеркала. На столике у кровати лежал раскрытый молитвослов и Псалтирь; она успела прочитать положенное вечернее правило, но не спешила закрывать святые книги.
Арабская ночь входила в силу. Мягкая темнота уже окутала спящую Акру звёздным покрывалом, хотя не было ещё и полуночи. Амина рано отправилась на долгожданный отдых – день выдался непростым. Подогрела вечер грубая выходка Гуго, который за ужином в таверне разразился целой тирадой о том, что приходится кормить сразу трёх невесть откуда свалившихся на их головы дармоедов – девчонку Джану и Амину с её отродьем. И что он предпочёл бы спать в собственной спальне, а не в гостиной. И что Ева приняла решение приютить нечестивых женщин под их крышей без его ведома. И что вместо неуёмного сострадания ей следовало бы проявить большую заинтересованность в собственном будущем, а судьбы арабских сирот и ублюдков оставить на волю провидения.
Амина слушала незнакомую франкскую речь внимательно, не перебивая. Вглядывалась в раскрасневшееся лицо рыжего рыцаря, следила за нетерпеливыми жестами огромных рук, ловила каждый презрительный, острый взгляд янтарных глаз. В конце бурной речи арабка молча поднялась, поклонилась хозяевам и так же молча взяла Джану за руку, тихо ретируясь наверх, в комнаты.
К моменту, когда брат и сестра Штрауб поднялись вслед за ними – безуспешные попытки Евы усмирить Гуго успехом не увенчались – Амина с Джаной уже перебрались в гостиную, забрав своё бельё и аккуратно устелив им низкие диванчики. В спальне госпитальера они расстелили свежую постель и даже зажгли благовония по арабскому обычаю.
Ева вспыхнула от осознания того, что Амина каким-то образом поняла смысл сумбурного монолога Гуго, но сказать что-либо в присутствии брата не решилась. Лишь когда сам Штрауб, красный уже не от гнева, но от невольного стыда – вспыльчивость и отходчивость у госпитальера сменяли друг друга с поразительной скоростью – заперся на ночь в своей спальне, Ева зашла в гостиную, где Джана с Аминой готовились ко сну.
- Прости моего брата, - сказала она неловко, останавливаясь на пороге. – Он просто встревожен предстоящим походом и беспокоится… обо мне.
- Я не обижена, госпожа, - Амина и впрямь говорила спокойно, - у сэра Гуго есть причины, чтобы сердиться. Я благодарна за приём, и сделаю всё, чтобы он не стал тебе в тягость. Надеюсь, твой почтенный брат не прогневается из-за меня на свою добрую сестру. Я готова ночевать даже на лестнице, лишь бы не на улице. А говорить в своём доме сэр Гуго может всё, что считает нужным, и я только надеюсь, что он не выгонит ни меня, ни это дитя.
Джана уже завернулась в одеяло, сворачиваясь клубком на низком диванчике, и почти спала, подглядывая за непонятным ей разговором из-под полуприкрытых ресниц.
- Он никого не выгонит, - твёрдо заявила Ева, скрещивая руки на груди. – Гуго, может, и не добрый самаритянин, но он не зверь. Кроме того, я не хочу после его отъезда оставаться одна. Хорошая компания – это именно то, что мне сейчас нужно. Уверена, мне он не откажет. Не так уж много я прошу и не так долго мне… осталось.
Ева порывисто шагнула к Амине, обняла вздрогнувшую арабку, поглаживая её по напряжённой спине. Отстранилась, заглядывая в смуглое, красивое лицо, пытаясь угадать в буре отражённых на нём эмоций её истинные чувства.
- Ты так добра ко мне, госпожа, - дрогнувшим голосом произнесла наконец Амина. – Я никогда не забуду того, что ты для меня делаешь. Аллах да благословит твои дни…
Пошатнувшись, арабка медленно осела на диванчик, поглаживая малозаметный под свободным платьем, округлый животик.
- Толкается, - виновато пояснила она. – Уже шестой ведь месяц…
Ева тогда оставила молодую женщину, позволяя ей наконец отдохнуть, и удалилась в собственную комнату, размышляя о сложных судьбах и надоевшей войне. Первые годы их с Гуго военной кампании жизнь была интересной: походы, битвы, ожидания, тяготы пути и адаптация к новому, неизвестному и такому манящему миру. В душе она всегда мечтала о чём-то подобном: сказывалась наследственность и дух Штраубов – наёмников, авантюристов, искателей приключений. «Взбалмошная девица», - звал её порой Гуго, и глубоко в душе Ева с ним соглашалась: сидение дома и однообразный быт ей наскучили ещё в девичестве. Путешествие на Святую землю казалось ей там, в Германии, пределом мечтаний; но вот они здесь, а она уже сходит с ума от застывшей, пресной жизни. С тех пор, как её болезнь усугубилась, и брат решил осесть в Тире, прошло больше года – целых двенадцать месяцев однообразия и неопределённости. Ева не жаловалась, но и унять тягу к исследованиям и приключениям не могла. Как не могла и утолить жажду постоянного движения, в котором теперь ей было отказано – Гуго наотрез отказывался брать сестру с собой в походы.
Ева прокашлялась, поспешно выпила несколько глотков слабого вина – смягчить горло – и поднялась, нерешительно поглядывая то на свечу, то на Псалтирь. Спать ей не хотелось, несмотря на позднее время, но и читать при таком свете – тоже. Хотелось выйти на балкон и полюбоваться звёздами, но путь на него лежал через гостиную, где уже наверняка видели не первый сон и Амина, и Джана.
- Непременно, - подтвердил крестоносец. – Вы все там будете?
- Разве что кроме Джаны… - несколько растерялась леди Штрауб. – Ведь ты останешься дома, милая? – обратилась к девочке она. – Служба долгая, ты устанешь.
Амина заговорила с ней, и Джана тотчас поджала губы, вскинув на светловолосую женщину упрямый взгляд тёмных глаз. Произнесла что-то, глядя ей в лицо.
- Она говорит, что хочет идти с нами. Обещает, что не устанет, если только ей позволят находиться рядом с сэром Каем, - подавив улыбку, перевела Амина.
Гуго фон Штрауб расхохотался, проводя пятернёй по красному, потному лицу. Хлопнул крестоносца по здоровому плечу, потрепал вздрогнувшую девчонку по густым волосам.
- Значит, решено! Твоя невеста – бойкая женщина, сэр Кай, её прав не оспорить! Что ж, до завтра, англичанин, - убирая оружие, попрощался госпитальер. – Увидимся в храме.
Кай проводил шумную компанию до выхода со двора – как раз вовремя, чтобы увидеть показавшегося из дома Сабира. Ассасин – случайно или нет – шагнул из дверного проёма в тот момент, когда мимо него проходила леди Штрауб: Ева даже вздрогнула от неожиданности.
- Надеюсь, вы хорошо отдохнули, Сабир, - сказала она на ходу: не желала отставать от Амины, которую пропустил вперёд Гуго фон Штрауб. – Мы увидим вас на Литургии?
Сабир улыбнулся, позволяя госпитальеру сделать ещё несколько шагов, отделявших его от сестры, и проронил негромко, для одной лишь Евы:
- Вы увидите меня раньше.
Леди Штрауб вспыхнула, нахмурилась и отвернулась, спеша догнать спутников, а подошедший к двери Кай махнул Гуго на прощанье и проводил всю компанию долгим взглядом.
- Только не говори, что снова собираешься со мной на службу, - попросил он, убирая прилипшую ко лбу прядь потемневших от пота волос. – Зачем тебе терпеть муки непонятного тебе священнодейства? Ведь ты можешь прийти и после…
- Затем, - прервал крестоносца ассасин, - что я Терпеливый.
Улыбка, заигравшая на губах убийцы, оказалась настолько непохожей на прежнюю его ослепительную ухмылку, что Кай не решился более протестовать. Увы! Если милостью Христа и обладал он даром исцеления, то читать сердца человеческие рыцарь всё ещё не научился.
Надоевшие арабские тряпки он сорвал с себя ещё на подходе к Яффе, облачившись в простую рубашку и штаны. Доспех надевать не стал, чтобы избежать лишних вопросов многочисленных патрулей. На христианской территории ему уже ничто не угрожало, но, тем не менее, самое сложное по-прежнему ожидало его впереди.
В Иерусалиме отца и брата не оказалось, зато на базаре вовсю судачили о недавнем пожаре в тюрьме, где содержали крестоносцев. Слух прошёл, что все пленники погибли в огне, но Роланд знал, у кого спрашивать. За умеренную плату один из тюремных стражников поведал правдивую версию событий, однако вопросов его доклад не поубавил.
По показаниям сребролюбивого воина, лорд Джон Ллойд сбежал задолго до казни последнего из отряда, сэра Джерольда, и, скорее всего, разминулся с младшим сыном. Но и братишка Кай в тюрьме не задержался: кто-то устроил для него побег, устроив переполох в казематах. Такой расклад означал для Роланда полный провал.
Возвращался к береговой полосе он по-прежнему с пустыми руками. Раздражённый неудачей, уставший и злой, тамплиер направлялся в Яффу, оттягивая неизбежное объяснение с магистром ордена, Робером де Сабле, как только мог. И потому завернул на городскую дорогу со смутными намерениями расслабиться перед переходом в Акру и продумать дальнейшие шаги. Как нельзя лучше для этих целей подходил тихий дом на западной окраине Яффы, где его, как он прекрасно знал, всегда ждали.
Конечно, он распрощался с Аминой навсегда около двух недель назад и, вероятно, поступил нехорошо, но и другого выхода не видел: как только его миссия по нахождению Святого Креста окончится, сеньор де Сабле отправит его обратно в христианские земли, где его будут ждать другие задания и совершенно новая жизнь. Любовную связь с арабской женщиной следовало как можно скорее прекратить, тем более что зашёл этот роман слишком далеко: Амина стала тяжела от него. Избавляться от ребёнка упрямая вдова не хотела, но это были её проблемы. Вступая в орден храмовников, он принёс определённые обеты, и безбрачие стало одним из них. Впрочем, понимал Роланд эти клятвы по-своему, пользуясь другим, негласным уставом ордена: делай за ширмой что хочешь, главное – не срывай ширму.
Роланд оставался верен этому правилу, выезжая притихшими улицами Яффы к храму, за которым находился дом почившего Хасана. Амина, несомненно, примет его – он не сомневался ни в степени её любви, ни в готовности простить своего любовника. Тем более что он, как ему казалось, платил взаимностью – окружал заботой, вниманием, лаской и щедро сдабривал деньгами. Им было хорошо вместе, но что, если их путям суждено разойтись? Нет в том его вины. Амина прекрасно знала, что он, английский рыцарь-храмовник, никогда не свяжет себя узами брака, тем более, с палестинской женщиной-мусульманкой.
Роланд спешился, подъехав к храму, и повёл коня под уздцы, поглядывая на наглухо запертые ставни соседних домов. Воздух, казалось, пропитался напряжением и предчувствием скорой беды – неудивительно, учитывая, что за стенами города Ричард уже собирал свою армию. Последний бой решено было проводить у Яффы, и это совсем не радовало местных жителей.
Тем сильнее хотелось ему оказаться в жарких объятиях уже почти родной женщины – расслабиться хотелось как никогда в жизни. Роланд даже остановился у лавки торговца сладостями, прикупив халву – любимое лакомство Амины, – и уже предвкушал скорую встречу и быстрое прощение. Конечно, он припадёт на колено, обнимет стройные ноги возлюбленной, зароется лицом в тонкое домашнее платье, руками забираясь под него, оголяя вначале лодыжки, затем икры и колени…
Она, разумеется, вскрикнет, примется сердито выговаривать ему на дикой смеси арабского и английского – но всё же сдастся, оплетёт руками крепкую шею, прижимая его лицо к своей мягкой, округлой груди. Даже протестовать не станет, когда он поднимет её и отнесёт в спальню, захлопнув за собой дверь – и когда сорвёт длинное, ненужное платье ещё на пороге…
При мысли о том, что последует затем, у него сладко и требовательно заныло внизу живота. Эта женщина всё же выжгла своё клеймо на полотне его памяти. Её мягкие губы, жаркий рот, гладкий шёлк тёмных волос, глаза, большие и тёмные, горячее тело, нежная, полная грудь…
К тому времени, когда он постучался в наглухо запертые ворота, Роланд уже едва сдерживал себя от нетерпения. Сейчас, вот сейчас Амина откроет, и он попросту сгребёт возлюбленную в охапку, не дав ей сказать ни слова.
- Нет никого, - произнёс за спиной дребезжащий старческий голос. – С братом уехала.
Роланд резко обернулся. На дороге, опираясь на клюку, стояла пожилая соседка Амины с плетёной корзиной в свободной руке.
- Уехала, уехала, - так же скрипуче повторила та. – Хотела по-тихому, да только у меня бессонница, молодой господин – вышла вечером на двор, а у Амины, гляжу, гости… Бедуин какой-то с ребёнком, да юноша светловолосый… Она смутилась, увидев меня, сказала, мол, брат троюродный приехал с дочерью, в гости зовёт. Уеду, говорит, на какое-то время. А сама всё к тому светлому господину льнёт! Глядит на него преданно, в ноги едва ли не падает… Шармута, как есть, шармута! Ох и жаль мне тебя, добрый господин – хороший ты человек, что за нею бегаешь! Да только недостойна грязная женщина твоей любви…
Роланд слушал старуху с всё возраставшим раздражением и недоумением. Не дождалась! Амина! Его верная, домашняя Амина! Уехала из города! И с кем – с таинственным бедуином и с… с…
- Светловолосый, говоришь? – уточнил у старухи тамплиер. – Приметы есть у него? Шрамы, родимые пятна?
- Пятен не углядела, - проскрипела соседка. – Но родинка на лбу есть – как звезда, прямо посерёдке. Сам на лицо ладный, как картинка, ростом невысок. Ненамного выше соседки прежней. Чую, не вернётся Амина больше! Нового мужчину себе нашла, добрый господин…
- Куда они поехали? – перебил Роланд. – Амина говорила?
- Она не сказала, но, - заговорщицки подмигнула старуха, - я слышала, как они между собой перешёптывались. Забор-то между нами худой, а на слух не жалуюсь, не то что на остальное… Почудилось мне, уважаемый господин, будто про Акру речь у них шла, да про госпитальеров что-то…
Сэр Ллойд нахмурился. Как, во имя всего праведного, Амина встретилась с Каем?! Какими путями она пришла к нему, и как так вышло, что он забрал её с собой? А в том, что «светловолосый господин» и был Каем, Роланд не сомневался. Как и в том, что таинственный бедуин, кем бы он ни являлся на самом деле, с ним заодно. Или один из отряда, или другой какой сообщник. Возможно даже, что сам отец.
- Будь ты проклят, - пробормотал Роланд, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу.
Старухе он вложил в протянутую ладонь пару медяков, сам вскочил на коня, устремляясь прочь со знакомых улиц. Короткая вспышка раздражения вновь сменилась спокойствием и уверенностью, почти радостным предвкушением: если он и лишился приятного вечера в жарких объятиях Амины, то приобрёл куда больше, чем потерял.
Перед глазами вновь появилась вполне определённая цель, и самое главное – он возвращался к Роберу де Сабле не с пустыми руками. Великая миссия ордена тамплиеров ещё не выполнена, но теперь у него появилась надежда. Только бы найти Кая – и если этот загадочный бедуин не сам лорд Джон Ллойд, то у него есть все шансы обвести братишку вокруг пальца и отправиться за Иерусалимским Крестом вместе с ним. Заодно и успеть к Каю раньше, чем ассасины Горного Старца. Возможно, обойдётся даже без крови.
Роланд пустил коня трусцой, стремясь как можно скорее покинуть Яффу. Решающая бойня между крестоносцами и сарацинами могла разразиться со дня на день, и он вовсе не хотел застрять в городе на неопределённый срок.
Ева расчёсывала волосы, сидя у зеркала. На столике у кровати лежал раскрытый молитвослов и Псалтирь; она успела прочитать положенное вечернее правило, но не спешила закрывать святые книги.
Арабская ночь входила в силу. Мягкая темнота уже окутала спящую Акру звёздным покрывалом, хотя не было ещё и полуночи. Амина рано отправилась на долгожданный отдых – день выдался непростым. Подогрела вечер грубая выходка Гуго, который за ужином в таверне разразился целой тирадой о том, что приходится кормить сразу трёх невесть откуда свалившихся на их головы дармоедов – девчонку Джану и Амину с её отродьем. И что он предпочёл бы спать в собственной спальне, а не в гостиной. И что Ева приняла решение приютить нечестивых женщин под их крышей без его ведома. И что вместо неуёмного сострадания ей следовало бы проявить большую заинтересованность в собственном будущем, а судьбы арабских сирот и ублюдков оставить на волю провидения.
Амина слушала незнакомую франкскую речь внимательно, не перебивая. Вглядывалась в раскрасневшееся лицо рыжего рыцаря, следила за нетерпеливыми жестами огромных рук, ловила каждый презрительный, острый взгляд янтарных глаз. В конце бурной речи арабка молча поднялась, поклонилась хозяевам и так же молча взяла Джану за руку, тихо ретируясь наверх, в комнаты.
К моменту, когда брат и сестра Штрауб поднялись вслед за ними – безуспешные попытки Евы усмирить Гуго успехом не увенчались – Амина с Джаной уже перебрались в гостиную, забрав своё бельё и аккуратно устелив им низкие диванчики. В спальне госпитальера они расстелили свежую постель и даже зажгли благовония по арабскому обычаю.
Ева вспыхнула от осознания того, что Амина каким-то образом поняла смысл сумбурного монолога Гуго, но сказать что-либо в присутствии брата не решилась. Лишь когда сам Штрауб, красный уже не от гнева, но от невольного стыда – вспыльчивость и отходчивость у госпитальера сменяли друг друга с поразительной скоростью – заперся на ночь в своей спальне, Ева зашла в гостиную, где Джана с Аминой готовились ко сну.
- Прости моего брата, - сказала она неловко, останавливаясь на пороге. – Он просто встревожен предстоящим походом и беспокоится… обо мне.
- Я не обижена, госпожа, - Амина и впрямь говорила спокойно, - у сэра Гуго есть причины, чтобы сердиться. Я благодарна за приём, и сделаю всё, чтобы он не стал тебе в тягость. Надеюсь, твой почтенный брат не прогневается из-за меня на свою добрую сестру. Я готова ночевать даже на лестнице, лишь бы не на улице. А говорить в своём доме сэр Гуго может всё, что считает нужным, и я только надеюсь, что он не выгонит ни меня, ни это дитя.
Джана уже завернулась в одеяло, сворачиваясь клубком на низком диванчике, и почти спала, подглядывая за непонятным ей разговором из-под полуприкрытых ресниц.
- Он никого не выгонит, - твёрдо заявила Ева, скрещивая руки на груди. – Гуго, может, и не добрый самаритянин, но он не зверь. Кроме того, я не хочу после его отъезда оставаться одна. Хорошая компания – это именно то, что мне сейчас нужно. Уверена, мне он не откажет. Не так уж много я прошу и не так долго мне… осталось.
Ева порывисто шагнула к Амине, обняла вздрогнувшую арабку, поглаживая её по напряжённой спине. Отстранилась, заглядывая в смуглое, красивое лицо, пытаясь угадать в буре отражённых на нём эмоций её истинные чувства.
- Ты так добра ко мне, госпожа, - дрогнувшим голосом произнесла наконец Амина. – Я никогда не забуду того, что ты для меня делаешь. Аллах да благословит твои дни…
Пошатнувшись, арабка медленно осела на диванчик, поглаживая малозаметный под свободным платьем, округлый животик.
- Толкается, - виновато пояснила она. – Уже шестой ведь месяц…
Ева тогда оставила молодую женщину, позволяя ей наконец отдохнуть, и удалилась в собственную комнату, размышляя о сложных судьбах и надоевшей войне. Первые годы их с Гуго военной кампании жизнь была интересной: походы, битвы, ожидания, тяготы пути и адаптация к новому, неизвестному и такому манящему миру. В душе она всегда мечтала о чём-то подобном: сказывалась наследственность и дух Штраубов – наёмников, авантюристов, искателей приключений. «Взбалмошная девица», - звал её порой Гуго, и глубоко в душе Ева с ним соглашалась: сидение дома и однообразный быт ей наскучили ещё в девичестве. Путешествие на Святую землю казалось ей там, в Германии, пределом мечтаний; но вот они здесь, а она уже сходит с ума от застывшей, пресной жизни. С тех пор, как её болезнь усугубилась, и брат решил осесть в Тире, прошло больше года – целых двенадцать месяцев однообразия и неопределённости. Ева не жаловалась, но и унять тягу к исследованиям и приключениям не могла. Как не могла и утолить жажду постоянного движения, в котором теперь ей было отказано – Гуго наотрез отказывался брать сестру с собой в походы.
Ева прокашлялась, поспешно выпила несколько глотков слабого вина – смягчить горло – и поднялась, нерешительно поглядывая то на свечу, то на Псалтирь. Спать ей не хотелось, несмотря на позднее время, но и читать при таком свете – тоже. Хотелось выйти на балкон и полюбоваться звёздами, но путь на него лежал через гостиную, где уже наверняка видели не первый сон и Амина, и Джана.
