Не то чтобы эта добродетель вообще была ему свойственна, а уж в таких ситуациях, и подавно, похвастаться выдержкой он не смог бы. В тех случаях, когда кто-то посягал на его личные границы — а кричать на него в его же покоях явно относилось к событиям подобной категории — он инстинктивно закрывался и начинал защищать их крайне жёстко.
Вскочив — что заставило её замолчать — он в несколько быстрых шагов подлетел к двери, распахнул её и прорычал:
— Изволь удалиться и не попадаться мне на глаза!
Выражение лица у него было настолько зверское, что она пулей вылетела наружу и унеслась в свои комнаты на предельно высокой скорости. Там же ей оставалось лишь рухнуть на кровать и рыдать взахлёб, чувствуя себя нелюбимой, непонятой и использованной.
Грэхард, конечно, рыдать не стал, но чашку об стену в порыве чувств грохнул. После чего, не желая разбираться со столь неожиданно свалившимися на его голову проблемами, полностью погрузился в тот самый доклад внешней разведки.
Тем не менее, пока он работал, и в нём назревала обида. С его точки зрения, он окружил Эсну максимально возможной заботой и любовью, буквально ходил вокруг неё на цыпочках, выполняя любые её капризы.
Он из-за неё участвовал в этом унизительном фарсе с «жасминовой беседкой» — до сих пор вспомнить тошно! Украдкой забирался в дом её отца, как вор, или, не приведи Небесный, романтичный влюблённый юноша! Писал глупые любовные письма! Сдерживал свои страстные порывы, чтобы не доставить ей неудовольствия в постели! Отказался от желания видеть на её коже брачную татуировку! Разрешил регулярно общаться с семьёй, дал доступ к библиотеке, затеял это идиотское расследование, свёл с Милдаром, дал добро на эти отвратительные приёмы на анжельский лад!
Поскольку он не выделил отдельного времени для анализа своих претензий, все эти бесчисленные уступки роились в его голове одновременно, а не упорядоченно, поэтому ощутимо казалось, что их было несколько сотен. Невольно припоминая, как часто он уступал Эсне только потому, что желал угодить ей, Грэхард чувствовал себя глубоко униженным.
И она ещё предъявляет ему упрёки!
Он гневно отбросил многострадальный доклад, понимая, что не способен сосредоточиться на строчках.
Перед глазами его так и стояла мельтешащая Эсна, перечисляющая все эти мнимые заслуги Дерека — и совершенно забывшая, что это приставил к ней Дерека, чтобы тот развлекал и занимал её, когда сам он занят.
Её претензии казались ему самой чёрной неблагодарностью.
Хуже того: он неизбежно пришёл к выводу, что Эсна желает получить над ним полный контроль, и управлять им по своему разумению. И этот её сегодняшний демарш был призван вызвать в нём ревность и превратить в послушную овечку, которая радостно отбросит все дела и побежит по первому её зову кататься на каравеллах и лазать через заборы.
Припомнив, что через забор он и впрямь полез по первому зову, да и на каравеллу чуть не согласился, Грэхард вскочил и зарычал от гнева.
...в общем, когда через пару часов голос разума в лице Дерека изволил вернуться во дворец, владыка уже дошёл до совершенно невменяемой кондиции. Гнев, чувство униженности, обида и возникшая-таки ревность совершенно лишили его критического мышления. Поэтому, едва Дерек с улыбкой сунулся на порог, ему в лицо раздалось озверевшее:
— Пошёл вон! — подкреплённое ещё одной чашкой, бесславно погибшей при столкновении с косяком.
Дерек благоразумно отступил и прикрыл дверь.
Моргнул.
Тихо прокашлялся.
Ещё немного поморгал.
Спросил у начальника караула:
— А что это с ним?
Тот равнодушно пожал плечами:
— С солнечной поссорился, видать. Она тоже там кричала, а потом вылетела и побежала, как будто за ней гнались.
Дерек ещё раз тихонько откашлялся.
Каким образом эти двое успели так сильно разругаться, было неясно, но причины состояния владыки, по крайней мере, прояснились.
В сомнениях смерив взглядом закрытую дверь, Дерек решил не лезть на рожон, и вместо того отправился в Нижний дворец — в надежде получить более подробную информацию от более адекватного очевидца.
С надеждой на большую адекватность он погорячился.
Предоставленная сама себе Эсна всё это время продолжала бурно рыдать — дорыдалась уже до онемения носа и дрожи в руках — всё больше убеждаясь внутри себя, что Грэхарду она нужна только в качестве постельной игрушки. Внутри себя она находила всё новые и новые доказательства этому страшному открытию. И на свидания он засылал Дерека, а сам явился лишь однажды, и только для того, чтобы задурить ей голову — ведь иначе она не выбрала бы его, и он прекрасно это понимал! Коварный, низкий расчёт! А заполучив желанное, что он сделал первым делом? Правильно! Потащил её в постель! Потому что ничто иное, кроме постели, его не интересовало! И только желание видеть в этой самой постели нежную любовницу заставило его ещё немного поиграть в романтику — ровно столько, сколько нужно было, чтобы запудрить ей мозги! И вот, получив то, что хотел, он показал своё истинное лицо! Приходит к ней только ради постельных игр, даже разговаривать с ней не желает! Никогда у него нет ни времени, ни интереса к её чувствам, планам, надеждам! Его ничто не интересует, ничто!
Так что, сунувшись к Эсне, Дерек получил не самый дружелюбный приём.
— Опять ты! — прорыдала она с кровати, узнав визитёра. — Он и для этого тебя посылает, да?! — попыталась вскочить она, но дрожащие ноги подвели. — Может, он ещё тебе велел меня обнимать, гладить по головке и целовать, пока не успокоюсь?! — запульнула она в него подушкой.
Дерек посчитал, что подушка, конечно, не так страшна, как чашка, но стоять под обстрелом всё же не стоит, поэтому и здесь благоразумно удалился.
«Вот тебе и дела!» — почесал он в голове, даже не зная толком, чем теперь себя занять, если к Грэхарду соваться явно не стоит, а помогать успокоиться Эсне тоже может выйти тем ещё боком.
На следующий день Грэхарда с утра пораньше поджидало потрясение.
Перед советом к нему всегда приходил Дерек, и эта традиция была совершенно неизменна на продолжении всех тех лет, что Грэхард занимал трон Ньона. Но в этот день наученный горьким опытом Дерек решил перестраховаться и сперва убедиться, что ему в покоях владыки не грозят какие-то страшные катаклизмы.
Хмурый Грэхард, вскочивший на три часа раньше обычного, уже и без того мог похвастаться крайней степенью дурного расположения духа. Последние полчаса он провёл, пялясь на рассвет в окно, поэтому дежурный стук в дверь был для него весьма долгожданным событием.
— Да! — рявкнул он, оборачиваясь.
Вопреки ожиданиям, дверь приоткрылась весьма медленно, и Дерек из-за неё так и не появился.
Владыка грозно нахмурился. Нарушение повседневных ритуалов не было вещью, которая улучшила бы ему настроение.
Пока он хмурился и готовил гневные претензии, в приоткрытую дверь осторожно пролез ростовой щит.
Брови Грэхарда поползли вверх, а мысли свернули в сторону оценки возможности вооружённого переворота. Он машинально схватился за оружие.
Сбоку от щита высунулся шлем, и там, хвала Небесному, в прорезях забрала мелькнули глаза Дерека, что остановило порыв владыки начать крушить всех врагов направо и налево.
Оценив направленный на него меч, Дерек почему-то весьма довольно вздохнул и торжествующе провозгласил:
— Ага! — Возглас вышел гулким, поскольку отражался от шлема. — Так и знал, что это будет нелишним!
У Грэхарда опять задёргался глаз.
— Что ты вытворяешь?! — трудноразличимо от бешенства прошипел он.
Знаете ли, когда вы занимаете опасный и нервный пост ньонского владыки, явление вооружённых рыцарей в ваши покои с утра пораньше — не то, что способствует здоровью психики и хорошему настроению.
Невозмутимо и громко вышедший из-за щита Дерек продемонстрировал полный доспех.
— Я ещё пожить хочу! — гулко посетовал он.
Искажённый шлемом голос бил по мозгам. Отложив меч, Грэхард досадливо велел:
— Сними эту... — непечатно охарактеризовал он обмундирование, — и объяснись толком.
Расценив обстановку как достаточно мирную, Дерек повозился и действительно стащил с себя шлем.
— Уф, — довольно прокомментировал он освобождение своей головы и деловито прояснил свою позицию: — О великий, после того обстрела, что ты учинил вчера, я побоялся входить без защиты.
Честно признать, Дерек ужасно обиделся. Он ещё мог простить Эсне ту подушку — в конце концов, женщины, что с них взять! Но старый друг, швыряющийся в него чашками, — это чересчур!
Согласитесь, вам тоже не понравилось бы, если бы в вас с порога зашвырнул посудиной человек, от которого вы никакого подвоха не ожидаете. Так что да, Дерек обиделся и теперь мстил — на свой шутовской манер, гипертрофично превратив свою обиду в буффонаду.
И без того взбешённый Грэхард, естественно, не оценил. Кроме того, ему и голову не могла забрести мысль, что верный помощник может обидеться. Дереку не по чину было обижаться. Так что его поведение глазами владыки выглядело вопиюще недопустимым. Мрачно сложив руки на груди, он вперил тяжёлый взгляд в оруженосца. Тот не впечатлился.
— И главное, Грэхард! — патетично воздел он руку к потолку. — Вот зачем ты крушишь трофейный фарфор? Отечественной керамики тебе мало? Почто наши воины сложили свои головы в той битве с либерийцами, если ты теперь так наплевательски относишься к трофеям? Ну не нравится тебе сервиз — отдал бы мне, я бы его продал!
От удивления у владыки аж глаз дёргаться перестал:
— Зачем? — тихо уточнил он, потеряв нить беседы.
Дерек картинно всплеснул руками — в доспехах получилось шумно и неловко. Лучики солнца забликовали на полированном металле.
— Чтобы шубу купить! — огорошил он своей логикой.
Медленно моргнув, Грэхард снова тихо уточнил:
— Зачем тебе шуба?
Вопрос был нелишним: в Ньоне зимы были мягкими и тёплыми.
— Чтобы в Ниию свалить, тугодум! — постучал себя по виску Дерек. — А то здесь, — обвёл он рукой тонувшие в полумраке покои, — становится опасно жить, понимаешь ли!
Конечно, вся эта шутовская выходка имела своей целью разрядить обстановку и снять нервное напряжение. Обычно сцены такого рода удавались Дереку мастерски, и он легко гасил гнев своего господина, доводя ситуацию до абсурда и высмеивая её.
Но сегодня фокус не сработал. Грэхард был на взводе, и легкомысленного тона не принял.
— Ни в какую Ниию ты никогда не поедешь! — зло выдохнул он и раздражённо добавил: — И сними уже это!..
— У-у, как всё запущено, — пробурчал себе под нос Дерек, споткнулся об очередной гневный взгляд и подозвал из-за двери стражника, чтобы тот помог ему выбраться из доспехов.
Грэхард мученически морщился на производимый грохот, но терпел, и чашек больше не бросал, хотя и хотелось. Но, в самом деле, то либерийский фарфор страдает, то марианские бронзовые мечи — тоже, видите ли, военный трофей... Нужно с этим завязывать!
Чтобы чем-то занять себя, он привычно задёрнул шторы плотнее.
— Фух! — вытер пот со лба Дерек, освободившись, наконец, от тяжёлых накладок и сгрузив их страже. — А теперь, раз обстрел отменился, давай поговорим по душам, любезный! — бесстрашно прошествовал он к Грэхарду и облокотился на его стол. — Какая муха тебя укусила?
Увы, обезоруживающая фамильярность сработала не лучше шутовства. Владыка грозно прищурился.
Привычно считав его настроения, Дерек скорчил непередаваемую рожу, возвёл глаза к потолку, перетёк в почтительный поклон и гнусаво поинтересовался:
— Угодно ли грозному владыке прошествовать в зал заседаний — или будут иные приказания?
Не удостоив его ответом, Грэхард стремительно двинулся на выход, по направлению к тому самому залу. Вздыхая, Дерек поспешил за ним, на ходу проглатывая приходящие ему в голову шутки вроде «нужно распорядиться раздать князьям доспехи» или «нужно сказать слугам, чтобы вынесли графин со стаканами из зала!» Печальный опыт подсказывал, что сегодня эта тактика не будет иметь успеха.
Вопреки мрачным опасениям Дерека, на совете Грэхард пребывал в своём обычном рабочем расположении духа: грозном, конечно, но без излишних эксцессов.
Это внушало некоторый оптимизм; однако за обедом и после ситуация не изменилась. Стоило лишь вскользь упомянуть причину плохого настроения Грэхарда — как тот тут же каменел, начинал катать желваки по лицу и бросал взгляды столь выразительно убийственные, что Дерек посчитал разумным прислушаться к доводам инстинкта самосохранения и не лезть под огонь. В конце концов, это не его дело, ведь так?
...что касается Эсны, её день проходил не менее нервно. С утра она не стала выходить к завтраку и даже подумала было объявить голодовку.
Дело в том, что она почему-то ожидала, что после того, как засветит в Дерека подушкой, к ней непременно придёт мириться Грэхард. То, что Дерек в целом пришёл по своему собственному почину, и отчитываться о результатах своих провалившихся переговоров и не собирался, она не учла. Напротив, она ужасно обиделась, что бездушный и злобный супруг игнорирует её недовольство, поэтому все её усилия были направлены на то, чтобы сломить это игнорирование.
Тактика «пусть увидит, как я страдаю, и усовестится!» показалась ей самой логичной.
С голодовкой, правда, не сложилось, и к полудню она всё же велела принести завтрак — рыдания и истерики, оказывается, пробуждали ужасный аппетит. Но из покоев своих решительно не выходила, чтобы показать всю глубину своей вселенской обиды.
То, что никому не придёт в голову докладывать Грэхарду, что она сидит у себя весь день, она тоже не учла. Мог бы, конечно, что-то сказать Дерек, но ему-то откуда было знать?
Так что Эсна гордо торчала в своих комнатах весь день, ожидая явления раскаявшегося супруга.
Не дождалась и обиделась ещё больше.
Вечером она даже велела служанкам забаррикадировать дверь в покои диванчиками и креслами. Чтобы подчеркнуть своё нежелание видеть всяких заносчивых типов, которые утруждают себя явиться к ней только за исполнением супружеского долга.
Взбешённый Грэхард, который и слышать ничего не желал сегодня об Эсне, конечно, и не планировал приходить, так что баррикада пропала зря.
От этого с утра стало ещё обиднее.
Поджав колено под подбородок, она грустила на кровати, как вдруг, наконец, раздался долгожданный стук в дверь!
Эсна моментально навела на себя самый трагичный и болезненный вид — не то чтобы ей пришлось слишком стараться, выглядела она и впрямь не очень, — но всё это пропало зря, потому что визитом её почтила обеспокоенная небесная княгиня.
— Солнечная, ты приболела? — с порога ласково поинтересовалась она.
От разочарования Эсна расплакалась. Все, буквально все заметили, что с нею что-то не так! — под «буквально всеми» разумелись Дерек и княгиня — а этот чурбан бесчувственный!.. даже вечером не зашёл!..
Княгиня, посозерцав горюющую Эсну и остатки вчерашней баррикады, сделала логичные выводы и со вздохом:
— Ох, Богиня-Матерь! — прошествовала внутрь и присела на краешек кровати. — Ну что же ты, деточка!
— Он меня не любит! — горько пожаловалась Эсна и уткнулась в плечо княгини.
Последовал типичный женский ритуал по успокаиванию: с поглаживанием волос, мягкими утешительными словами и лёгкими прибаутками. Княгиня была в этом весьма искусна, и вскоре Эсна перестала плакать. Однако разговорчивости ей это не прибавило, и на все осторожные расспросы она лишь вздыхала и твердила, что у Грэхарда совсем нет на неё времени.
Вскочив — что заставило её замолчать — он в несколько быстрых шагов подлетел к двери, распахнул её и прорычал:
— Изволь удалиться и не попадаться мне на глаза!
Выражение лица у него было настолько зверское, что она пулей вылетела наружу и унеслась в свои комнаты на предельно высокой скорости. Там же ей оставалось лишь рухнуть на кровать и рыдать взахлёб, чувствуя себя нелюбимой, непонятой и использованной.
Грэхард, конечно, рыдать не стал, но чашку об стену в порыве чувств грохнул. После чего, не желая разбираться со столь неожиданно свалившимися на его голову проблемами, полностью погрузился в тот самый доклад внешней разведки.
Тем не менее, пока он работал, и в нём назревала обида. С его точки зрения, он окружил Эсну максимально возможной заботой и любовью, буквально ходил вокруг неё на цыпочках, выполняя любые её капризы.
Он из-за неё участвовал в этом унизительном фарсе с «жасминовой беседкой» — до сих пор вспомнить тошно! Украдкой забирался в дом её отца, как вор, или, не приведи Небесный, романтичный влюблённый юноша! Писал глупые любовные письма! Сдерживал свои страстные порывы, чтобы не доставить ей неудовольствия в постели! Отказался от желания видеть на её коже брачную татуировку! Разрешил регулярно общаться с семьёй, дал доступ к библиотеке, затеял это идиотское расследование, свёл с Милдаром, дал добро на эти отвратительные приёмы на анжельский лад!
Поскольку он не выделил отдельного времени для анализа своих претензий, все эти бесчисленные уступки роились в его голове одновременно, а не упорядоченно, поэтому ощутимо казалось, что их было несколько сотен. Невольно припоминая, как часто он уступал Эсне только потому, что желал угодить ей, Грэхард чувствовал себя глубоко униженным.
И она ещё предъявляет ему упрёки!
Он гневно отбросил многострадальный доклад, понимая, что не способен сосредоточиться на строчках.
Перед глазами его так и стояла мельтешащая Эсна, перечисляющая все эти мнимые заслуги Дерека — и совершенно забывшая, что это приставил к ней Дерека, чтобы тот развлекал и занимал её, когда сам он занят.
Её претензии казались ему самой чёрной неблагодарностью.
Хуже того: он неизбежно пришёл к выводу, что Эсна желает получить над ним полный контроль, и управлять им по своему разумению. И этот её сегодняшний демарш был призван вызвать в нём ревность и превратить в послушную овечку, которая радостно отбросит все дела и побежит по первому её зову кататься на каравеллах и лазать через заборы.
Припомнив, что через забор он и впрямь полез по первому зову, да и на каравеллу чуть не согласился, Грэхард вскочил и зарычал от гнева.
...в общем, когда через пару часов голос разума в лице Дерека изволил вернуться во дворец, владыка уже дошёл до совершенно невменяемой кондиции. Гнев, чувство униженности, обида и возникшая-таки ревность совершенно лишили его критического мышления. Поэтому, едва Дерек с улыбкой сунулся на порог, ему в лицо раздалось озверевшее:
— Пошёл вон! — подкреплённое ещё одной чашкой, бесславно погибшей при столкновении с косяком.
Дерек благоразумно отступил и прикрыл дверь.
Моргнул.
Тихо прокашлялся.
Ещё немного поморгал.
Спросил у начальника караула:
— А что это с ним?
Тот равнодушно пожал плечами:
— С солнечной поссорился, видать. Она тоже там кричала, а потом вылетела и побежала, как будто за ней гнались.
Дерек ещё раз тихонько откашлялся.
Каким образом эти двое успели так сильно разругаться, было неясно, но причины состояния владыки, по крайней мере, прояснились.
В сомнениях смерив взглядом закрытую дверь, Дерек решил не лезть на рожон, и вместо того отправился в Нижний дворец — в надежде получить более подробную информацию от более адекватного очевидца.
С надеждой на большую адекватность он погорячился.
Предоставленная сама себе Эсна всё это время продолжала бурно рыдать — дорыдалась уже до онемения носа и дрожи в руках — всё больше убеждаясь внутри себя, что Грэхарду она нужна только в качестве постельной игрушки. Внутри себя она находила всё новые и новые доказательства этому страшному открытию. И на свидания он засылал Дерека, а сам явился лишь однажды, и только для того, чтобы задурить ей голову — ведь иначе она не выбрала бы его, и он прекрасно это понимал! Коварный, низкий расчёт! А заполучив желанное, что он сделал первым делом? Правильно! Потащил её в постель! Потому что ничто иное, кроме постели, его не интересовало! И только желание видеть в этой самой постели нежную любовницу заставило его ещё немного поиграть в романтику — ровно столько, сколько нужно было, чтобы запудрить ей мозги! И вот, получив то, что хотел, он показал своё истинное лицо! Приходит к ней только ради постельных игр, даже разговаривать с ней не желает! Никогда у него нет ни времени, ни интереса к её чувствам, планам, надеждам! Его ничто не интересует, ничто!
Так что, сунувшись к Эсне, Дерек получил не самый дружелюбный приём.
— Опять ты! — прорыдала она с кровати, узнав визитёра. — Он и для этого тебя посылает, да?! — попыталась вскочить она, но дрожащие ноги подвели. — Может, он ещё тебе велел меня обнимать, гладить по головке и целовать, пока не успокоюсь?! — запульнула она в него подушкой.
Дерек посчитал, что подушка, конечно, не так страшна, как чашка, но стоять под обстрелом всё же не стоит, поэтому и здесь благоразумно удалился.
«Вот тебе и дела!» — почесал он в голове, даже не зная толком, чем теперь себя занять, если к Грэхарду соваться явно не стоит, а помогать успокоиться Эсне тоже может выйти тем ещё боком.
Глава тринадцатая
На следующий день Грэхарда с утра пораньше поджидало потрясение.
Перед советом к нему всегда приходил Дерек, и эта традиция была совершенно неизменна на продолжении всех тех лет, что Грэхард занимал трон Ньона. Но в этот день наученный горьким опытом Дерек решил перестраховаться и сперва убедиться, что ему в покоях владыки не грозят какие-то страшные катаклизмы.
Хмурый Грэхард, вскочивший на три часа раньше обычного, уже и без того мог похвастаться крайней степенью дурного расположения духа. Последние полчаса он провёл, пялясь на рассвет в окно, поэтому дежурный стук в дверь был для него весьма долгожданным событием.
— Да! — рявкнул он, оборачиваясь.
Вопреки ожиданиям, дверь приоткрылась весьма медленно, и Дерек из-за неё так и не появился.
Владыка грозно нахмурился. Нарушение повседневных ритуалов не было вещью, которая улучшила бы ему настроение.
Пока он хмурился и готовил гневные претензии, в приоткрытую дверь осторожно пролез ростовой щит.
Брови Грэхарда поползли вверх, а мысли свернули в сторону оценки возможности вооружённого переворота. Он машинально схватился за оружие.
Сбоку от щита высунулся шлем, и там, хвала Небесному, в прорезях забрала мелькнули глаза Дерека, что остановило порыв владыки начать крушить всех врагов направо и налево.
Оценив направленный на него меч, Дерек почему-то весьма довольно вздохнул и торжествующе провозгласил:
— Ага! — Возглас вышел гулким, поскольку отражался от шлема. — Так и знал, что это будет нелишним!
У Грэхарда опять задёргался глаз.
— Что ты вытворяешь?! — трудноразличимо от бешенства прошипел он.
Знаете ли, когда вы занимаете опасный и нервный пост ньонского владыки, явление вооружённых рыцарей в ваши покои с утра пораньше — не то, что способствует здоровью психики и хорошему настроению.
Невозмутимо и громко вышедший из-за щита Дерек продемонстрировал полный доспех.
— Я ещё пожить хочу! — гулко посетовал он.
Искажённый шлемом голос бил по мозгам. Отложив меч, Грэхард досадливо велел:
— Сними эту... — непечатно охарактеризовал он обмундирование, — и объяснись толком.
Расценив обстановку как достаточно мирную, Дерек повозился и действительно стащил с себя шлем.
— Уф, — довольно прокомментировал он освобождение своей головы и деловито прояснил свою позицию: — О великий, после того обстрела, что ты учинил вчера, я побоялся входить без защиты.
Честно признать, Дерек ужасно обиделся. Он ещё мог простить Эсне ту подушку — в конце концов, женщины, что с них взять! Но старый друг, швыряющийся в него чашками, — это чересчур!
Согласитесь, вам тоже не понравилось бы, если бы в вас с порога зашвырнул посудиной человек, от которого вы никакого подвоха не ожидаете. Так что да, Дерек обиделся и теперь мстил — на свой шутовской манер, гипертрофично превратив свою обиду в буффонаду.
И без того взбешённый Грэхард, естественно, не оценил. Кроме того, ему и голову не могла забрести мысль, что верный помощник может обидеться. Дереку не по чину было обижаться. Так что его поведение глазами владыки выглядело вопиюще недопустимым. Мрачно сложив руки на груди, он вперил тяжёлый взгляд в оруженосца. Тот не впечатлился.
— И главное, Грэхард! — патетично воздел он руку к потолку. — Вот зачем ты крушишь трофейный фарфор? Отечественной керамики тебе мало? Почто наши воины сложили свои головы в той битве с либерийцами, если ты теперь так наплевательски относишься к трофеям? Ну не нравится тебе сервиз — отдал бы мне, я бы его продал!
От удивления у владыки аж глаз дёргаться перестал:
— Зачем? — тихо уточнил он, потеряв нить беседы.
Дерек картинно всплеснул руками — в доспехах получилось шумно и неловко. Лучики солнца забликовали на полированном металле.
— Чтобы шубу купить! — огорошил он своей логикой.
Медленно моргнув, Грэхард снова тихо уточнил:
— Зачем тебе шуба?
Вопрос был нелишним: в Ньоне зимы были мягкими и тёплыми.
— Чтобы в Ниию свалить, тугодум! — постучал себя по виску Дерек. — А то здесь, — обвёл он рукой тонувшие в полумраке покои, — становится опасно жить, понимаешь ли!
Конечно, вся эта шутовская выходка имела своей целью разрядить обстановку и снять нервное напряжение. Обычно сцены такого рода удавались Дереку мастерски, и он легко гасил гнев своего господина, доводя ситуацию до абсурда и высмеивая её.
Но сегодня фокус не сработал. Грэхард был на взводе, и легкомысленного тона не принял.
— Ни в какую Ниию ты никогда не поедешь! — зло выдохнул он и раздражённо добавил: — И сними уже это!..
— У-у, как всё запущено, — пробурчал себе под нос Дерек, споткнулся об очередной гневный взгляд и подозвал из-за двери стражника, чтобы тот помог ему выбраться из доспехов.
Грэхард мученически морщился на производимый грохот, но терпел, и чашек больше не бросал, хотя и хотелось. Но, в самом деле, то либерийский фарфор страдает, то марианские бронзовые мечи — тоже, видите ли, военный трофей... Нужно с этим завязывать!
Чтобы чем-то занять себя, он привычно задёрнул шторы плотнее.
— Фух! — вытер пот со лба Дерек, освободившись, наконец, от тяжёлых накладок и сгрузив их страже. — А теперь, раз обстрел отменился, давай поговорим по душам, любезный! — бесстрашно прошествовал он к Грэхарду и облокотился на его стол. — Какая муха тебя укусила?
Увы, обезоруживающая фамильярность сработала не лучше шутовства. Владыка грозно прищурился.
Привычно считав его настроения, Дерек скорчил непередаваемую рожу, возвёл глаза к потолку, перетёк в почтительный поклон и гнусаво поинтересовался:
— Угодно ли грозному владыке прошествовать в зал заседаний — или будут иные приказания?
Не удостоив его ответом, Грэхард стремительно двинулся на выход, по направлению к тому самому залу. Вздыхая, Дерек поспешил за ним, на ходу проглатывая приходящие ему в голову шутки вроде «нужно распорядиться раздать князьям доспехи» или «нужно сказать слугам, чтобы вынесли графин со стаканами из зала!» Печальный опыт подсказывал, что сегодня эта тактика не будет иметь успеха.
Вопреки мрачным опасениям Дерека, на совете Грэхард пребывал в своём обычном рабочем расположении духа: грозном, конечно, но без излишних эксцессов.
Это внушало некоторый оптимизм; однако за обедом и после ситуация не изменилась. Стоило лишь вскользь упомянуть причину плохого настроения Грэхарда — как тот тут же каменел, начинал катать желваки по лицу и бросал взгляды столь выразительно убийственные, что Дерек посчитал разумным прислушаться к доводам инстинкта самосохранения и не лезть под огонь. В конце концов, это не его дело, ведь так?
...что касается Эсны, её день проходил не менее нервно. С утра она не стала выходить к завтраку и даже подумала было объявить голодовку.
Дело в том, что она почему-то ожидала, что после того, как засветит в Дерека подушкой, к ней непременно придёт мириться Грэхард. То, что Дерек в целом пришёл по своему собственному почину, и отчитываться о результатах своих провалившихся переговоров и не собирался, она не учла. Напротив, она ужасно обиделась, что бездушный и злобный супруг игнорирует её недовольство, поэтому все её усилия были направлены на то, чтобы сломить это игнорирование.
Тактика «пусть увидит, как я страдаю, и усовестится!» показалась ей самой логичной.
С голодовкой, правда, не сложилось, и к полудню она всё же велела принести завтрак — рыдания и истерики, оказывается, пробуждали ужасный аппетит. Но из покоев своих решительно не выходила, чтобы показать всю глубину своей вселенской обиды.
То, что никому не придёт в голову докладывать Грэхарду, что она сидит у себя весь день, она тоже не учла. Мог бы, конечно, что-то сказать Дерек, но ему-то откуда было знать?
Так что Эсна гордо торчала в своих комнатах весь день, ожидая явления раскаявшегося супруга.
Не дождалась и обиделась ещё больше.
Вечером она даже велела служанкам забаррикадировать дверь в покои диванчиками и креслами. Чтобы подчеркнуть своё нежелание видеть всяких заносчивых типов, которые утруждают себя явиться к ней только за исполнением супружеского долга.
Взбешённый Грэхард, который и слышать ничего не желал сегодня об Эсне, конечно, и не планировал приходить, так что баррикада пропала зря.
От этого с утра стало ещё обиднее.
Поджав колено под подбородок, она грустила на кровати, как вдруг, наконец, раздался долгожданный стук в дверь!
Эсна моментально навела на себя самый трагичный и болезненный вид — не то чтобы ей пришлось слишком стараться, выглядела она и впрямь не очень, — но всё это пропало зря, потому что визитом её почтила обеспокоенная небесная княгиня.
— Солнечная, ты приболела? — с порога ласково поинтересовалась она.
От разочарования Эсна расплакалась. Все, буквально все заметили, что с нею что-то не так! — под «буквально всеми» разумелись Дерек и княгиня — а этот чурбан бесчувственный!.. даже вечером не зашёл!..
Княгиня, посозерцав горюющую Эсну и остатки вчерашней баррикады, сделала логичные выводы и со вздохом:
— Ох, Богиня-Матерь! — прошествовала внутрь и присела на краешек кровати. — Ну что же ты, деточка!
— Он меня не любит! — горько пожаловалась Эсна и уткнулась в плечо княгини.
Последовал типичный женский ритуал по успокаиванию: с поглаживанием волос, мягкими утешительными словами и лёгкими прибаутками. Княгиня была в этом весьма искусна, и вскоре Эсна перестала плакать. Однако разговорчивости ей это не прибавило, и на все осторожные расспросы она лишь вздыхала и твердила, что у Грэхарда совсем нет на неё времени.
