— Ронни, ты идешь? — окликнула ее Блэр.
Ронни, застывшая с подпертой рукой щекой, тут же встрепенулась, выходя из оцепенения.
— А? Да-да… сейчас. Хочу закончить эскиз.
Она потянулась к кисти, принялась смешивать охру с водой и впилась взглядом в очертания вазы, стоявшей на подиуме в центре студии. Блэр тем временем методично упаковывала тюбики в сумку. Глубоко вздохнув, она подошла к подруге со спины и доверительно положила руку ей на плечо.
— Помнишь, как мы неслись в аэропорт, едва не сшибая прохожих? — Блэр проигнорировала недоуменный взгляд Ронни. — Мы бежали из своего захолустья с мечтами о выставках в Нью-Йорке, о собственной галерее в Сохо… А в реальности? В реальности мы полгода рисуем долбаные горшки.
— Это античная ваза, — мягко поправила Ронни.
— Да какая разница, Рон! — Блэр вспыхнула, голос предательски дрогнул. — Когда мы заселялись в это крысиное общежитие с картонными стенами и текущими кранами, я верила, что это путь к мечте. К нашей общей мечте! А на деле мы просто две непутевые девчонки, которых профессор Миллер так и не смог загнать в стойло.
Она бессильно рухнула на стул, спрятав лицо в ладонях. Тонкие пальцы запутались в каштановых волосах, и Ронни поняла: еще секунда — и Блэр расплачется.
— Но разве это плохо? — Ронни опустилась на корточки рядом с подругой, коснувшись ее колена. — Неужели ты бы смогла сломать себя? Переступить через всё, во что веришь, и просто плясать под его дудку?
— Сейчас мы могли бы вместе с остальным курсом стоять в Метрополитен-музее… — пробормотала Блэр, не поднимая головы.
Ронни резко выпрямилась. В груди привычно вскипело упрямство.
— А знаешь что? Плевать! Я не отступлю. Холст — это моя жизнь, и Миллер еще локти кусать будет, когда поймет, кого он пытался выставить бездарностью. Наша галерея еще прогремит на всё Восточное побережье. Никакие стандарты не заставят меня прогнуться. Я буду писать что хочу и как чувствую, потому что у искусства нет границ!
— Угу… — Блэр шмыгнула носом, так и не отняв рук от лица.
Ронни лишь поджала губы. Она понимала: сегодня этот оптимизм придется тащить на себе ей одной.
«У искусства нет границ!» — эта фраза пульсировала в висках у Ронни, пока она шла по алее. Наконец-то удушливый, маслянистый запах студии сменился свежим дыханием нью-йоркской весны, а тонкая кисть — на привычный, остро заточенный карандаш.
Пристроившись на краю старой скамьи, она открыла свой альбом. Потрепанный, с загнутыми углами, он был для нее единственным местом, где мир оставался правильным. Там, на страницах, мама всегда улыбалась, отец выглядел счастливым, а в углу листа вечно крутился непоседа Бадди — золотистый ретривер, который наверняка первым сшибет ее с ног, когда она вернется домой на каникулы. Там была изящная женщина с томиком Диккенса, продавец яблок в карамели и, конечно, Блэр. Блэр терпеть не могла эти наброски. Она всегда ворчала, что под взглядом Ронни чувствует себя как под микроскопом — словно подруга пытается препарировать ее душу. Но Ронни знала: без души рисунок — это просто графит на бумаге, мертвая фиксация момента.
Она перелистнула чистую страницу и взглянула на фонтан — шумное сердце парка. Рядом возилась девчушка лет пяти. Она с азартом кидала центы в воду, завороженно наблюдая за всплесками.
— Мама, гляди! — звонко выкрикнула малышка. Белый гольф предательски сполз к щиколотке, но исследователя мира такие мелочи не волновали. — Они светятся на дне!
— Это потому, что солнце решило тебе подыграть, — отозвалась женщина, поправляя выбившуюся прядь на голове дочки.
— О-о-о… — протянула та. — Давай еще кинем?
— Хватит, Лили. С твоими запросами ты скормишь фонтану всю мою недельную зарплату.
— Ну ма-а-ам! — девочка смешно надула губы, но, встретив строгий взгляд матери, лишь понятливо кивнула.
Уже через минуту Лили с визгом носилась за голубями. Ронни недовольно что-то буркнула под нос: ребенок двигался слишком быстро, не давая поймать линию плеча и наклон головы. Когда девочка снова замерла у воды, Ронни решила подойти поближе, боясь упустить момент. Она на ходу правила эскиз, полностью погрузившись в процесс и не замечая ничего вокруг, пока тишину не разрезал отчаянный крик:
— С дороги! Поберегись!
Ронни успела лишь заметить парня, который, размахивая руками, несся прямо на нее на роликах. Он пытался затормозить, но асфальт рассудил иначе.
В следующую секунду «гонщик» всем весом впечатал девушку в землю. В глазах потемнело. Ронни чувствовала себя так, словно на нее рухнул кирпичный фасад дома. Из состояния грогги ее вывел тонкий, встревоженный голосок:
— Братец, ты живой?
«Братец?» — пронеслось в голове у Ронни. Она с трудом разлепила веки. Всего в паре дюймов от своего лица она увидела карие глаза, смотрящие на нее с неприкрытым любопытством. Парень тяжело дышал, на его губах играла виноватая и одновременно странно-хитрая улыбка.
— Всё в норме, Лили. Иди… покорми птиц, — не сводя глаз с Ронни, скомандовал парень.
— Может, ты всё-таки слезешь? — выдохнула Ронни ему прямо в губы. Щеки предательски запылали.
— Не могу.
— В смысле — не можешь? — она нахмурилась.
Тот многозначительно кивнул на свои ролики, которые как-то замысловато переплелись с ее ногами.
— Тогда хотя бы перекатись в сторону! — Ронни изо всех сил толкнула его в грудь. С трудом выбравшись из-под этого «булыжника», она судорожно принялась отряхивать юбку, и тут ее прошиб холодный пот. Альбома нигде не было.
— О черт… — простонала она, напрочь забыв о шишке на затылке. — Где он?
— А ты круто рисуешь.
Неудачливый роллер, который минуту назад якобы не мог пошевелиться, теперь плавно скользил вокруг нее, бесцеремонно перелистывая страницы ее сокровенного мира.
— Ты же сказал… — начала было Ронни, но тут же осеклась. — Неважно. А ну отдай!
Она потянулась за альбомом, но Нейт Смит легко увернулся, закладывая вираж.
— Это Лили? Хм, схвачено идеально. Слушай, а меня нарисуешь?
— Обойдешься, — процедила Ронни. Выхватив альбом из его рук, она развернулась и стремительно направилась к выходу из парка, надеясь больше никогда не встречать этого сумасшедшего.
Это место Ронни любила почти так же сильно, как свой стареющий альбом. Потертые деревянные столешницы, мягкие кожаные кресла и этот чарующий, горьковато-сладкий аромат свежеобжаренных зерен. Ей нравилось приходить сюда с Блэр после выматывающих лекций — это было их «убежище», где можно было выдохнуть и просто поговорить. Маленькая нью-йоркская кофейня на углу буквально развязывала язык своими еще теплыми донатсами и негромким инди-фолком, струящимся из динамиков.
— Ваш капучино, — пробормотал официант, невольно задержав взгляд на разодранном локте девушки.
— Спасибо, — отозвалась она, сделав вид, что не заметила его замешательства.
Улыбнувшись аккуратному рисунку медвежонка на молочной пенке, Ронни выудила из сумки яркий детский пластырь с супергероями и прилепила его на ссадину. Стоило сделать это еще в парке, но тогда мысли были заняты другим.
Сегодняшний день выбил ее из колеи. Весь последний год ее жизнь вращалась исключительно вокруг мольберта и Академии. Максимум экстрима — это если профессор Миллер пройдет мимо ее холста, не разразившись тирадой о «потерянном поколении бездарностей». А этот парень на роликах… Ронни не покидало странное, почти зудящее чувство дежавю. Его лицо казалось ей слишком знакомым для случайного прохожего.
Размешивая пенку и безжалостно уничтожая силуэт медведя, она подперла подбородок рукой и принялась разглядывать посетителей. Кто-то спорил о политике, кто-то уткнулся в макбук, кто-то читал пожелтевшую газету. На мгновение реальность словно подернулась дымкой, и в памяти вспыхнул обрывок сна: золотистая кожа, каштановые пряди, глубокий взгляд карих глаз…
Как ошпаренная, она выхватила из сумки альбом. Дрожащими пальцами Ронни перелистнула несколько страниц назад — туда, где карандашными штрихами были набросаны фрагменты ее странного, повторяющегося сна. Сна, который преследовал ее каждую ночь на протяжении последнего месяца, как заезженная кинопленка.
Это был он. Тот самый ненормальный «гонщик» теперь смотрел на нее со страницы, созданной задолго до их встречи в парке. По спине пробежал холод. Ронни чувствовала, как внутри всё сжимается от непонимания. Какое отношение этот Нейт Смит имеет к ней? Почему он снится ей неделями?
— Наверное, я просто ошиблась… — прошептала она, вглядываясь в рисунок. — Совсем не похож.
Она откинулась на спинку стула и тут же одернула себя:
— Хватит врать, Браун. Кого ты обманываешь?
Годы, проведенные за изучением анатомии и портретной живописи, не прошли даром. Ей достаточно было один раз увидеть лицо, чтобы его черты навсегда врезались в память. Ошибки быть не могло.
В этот момент Ронни радовалась лишь одному: этот парень не дошел до страниц с набросками из снов. Иначе ей пришлось бы как-то это объяснять, а логичного объяснения у нее не было даже для самой себя.
— Почему ты сегодня не пришёл? — голос отца прозвучал как удар хлыста.
Нейт почувствовал, как к щекам прилила кровь. В просторном офисе с панорамными окнами на Манхэттэн воцарилась тяжелая, душная тишина.
— Папа, я же говорил... я не хочу работать в твоей компании, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
На фоне отца — безупречного, в сшитом на заказ костюме и при туго затянутом галстуке — Нейт в своих потертых джинсах с дырками на коленях и фланелевой рубашке в клетку выглядел почти вызывающе. Словно случайный прохожий, по ошибке зашедший в святая святых финансовой империи Смитов.
— Когда ты, черт возьми, повзрослеешь и найдешь нормальную работу?! — мистер Смит с силой грохнул папкой по дубовому столу и сократил дистанцию, остановившись вплотную к сыну. — Я строил это всё десятилетиями, чтобы обеспечить тебе будущее, а ты просто плюешь мне в лицо!
От его крика в ушах начал нарастать тонкий звон. Нейт был уверен: секретарше за дверью даже не нужно прикладывать ухо к замочной скважине, чтобы потом пересказать все подробности отделу кадров. Гнев отца разносился по этажу, пробивая даже звукоизоляцию.
— Я уважаю твой труд, отец, правда. Но это моя жизнь. И я сам должен решить, на что её потратить.
— Это мы еще посмотрим... — процедил мужчина сквозь зубы.
Он медленно опустился в глубокое кожаное кресло и сцепил пальцы в замок, глядя на сына тяжелым, не обещающим ничего хорошего взглядом.
— Убирайся.
Выйдя из кабинета, Нейт прислонился спиной к холодной стене и шумно выдохнул. Напряжение в плечах немного спало, но внутри всё еще всё клокотало. Он прекрасно понимал: он единственный наследник, «золотой мальчик», который обязан занять этот пост. Но перспектива до конца дней тонуть в отчетах, бесконечных графиках и грызне с конкурентами вызывала у него тошноту.
Нейт Смит твердо решил: он не позволит задушить свою мечту, даже если за это придется заплатить войной с собственной семьей.
Оказавшись на улице, Ронни поразилась тому, как быстро город проглотили сумерки. Тяжелые свинцовые тучи окончательно задушили солнце, и стоило ей выйти из-под козырька офисного центра, как по коже ударила холодная водяная пыль. Дождь оставлял на асфальте темные крапинки, похожие на рассыпанную шоколадную крошку. Ронни прибавила шагу в сторону общежития, надеясь проскочить до бури, но удача явно была не на её стороне.
Чем меньше футов оставалось до цели, тем яростнее становился ливень. Редкие капли превратились в сплошную стену воды. Если в начале пути еще мелькали прохожие под зонтами, то теперь Ронни казалось, что она — последний человек в этом смытом дождем Нью-Йорке. Мокрая одежда противно липла к телу, волосы превратились в тяжелые жгуты, а ледяной воздух обжигал легкие при каждом вдохе. Заметив впереди здание с широким навесом, она сорвалась на бег. Единственной мыслью было спасти альбом: если вода проберется внутрь, ее тонкие карандашные миры превратятся в грязные серые кляксы.
Залетев под навес, Ронни прижала руку к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
— Ну и денек... — выдохнула она.
— Бу!
Ронни вскрикнула, едва не выронив сумку. Обернувшись, она увидела того самого «гонщика» из парка. Он стоял, прислонившись к стене, и во весь рот улыбался, будто не он пять минут назад едва не размазал её по асфальту и даже не подумал извиниться.
— Ты ненормальный?! — возмутилась Ронни, ощутимо ткнув его кулаком в плечо.
Парень лишь рассмеялся, картинно вскинув руки к небу.
— Это судьба, детка!
Ронни закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг, но парень не унимался:
— Да ладно тебе, не злись. Судя по этой стене воды, мы тут застряли надолго.
— И что ты предлагаешь? Смириться с твоим обществом? — съязвила она.
— Можешь выйти обратно и передать привет Посейдону.
Ронни ничего не ответила. Она поспешно приоткрыла сумку, чтобы проверить сохранность альбома, как вдруг чьи-то наглые руки мгновенно выхватили его из «убежища». Нейт принялся с любопытством перелистывать страницы, полностью игнорируя владелицу, которая уже буквально закипала от ярости.
— Так ты, значит, художница?
— Угу, — буркнула Ронни, оставив тщетные попытки отобрать альбом — парень со своим ростом под шесть футов просто поднимал его выше, чем она могла дотянуться со своими пятью с хвостиком.
— И как тебя зовут, творец? — он бросил на неё быстрый взгляд.
— Ронни. Ронни Браун.
— А я Нейт. Нейт Смит. Фотограф, — он выдержал небольшую паузу и добавил с усмешкой: — Получается, коллеги?
Ронни невольно улыбнулась. Его прямолинейность была по-своему обезоруживающей.
— Допустим, коллеги. И что же служит твоей музой?
— Музой? — Нейт хмыкнул. — Да что угодно. От упавшего кленового листа в Центральном парке до случайного прохожего на Таймс-сквер. Я снимаю то, что цепляет. У меня свой стиль, и людям это нравится. Всем... кроме моего отца.
Уголки его губ на мгновение опустились.
— Он не понимает этого. Хочет, чтобы я стал типичным офисным планктоном в костюме-тройке, но такая жизнь не по мне. Приходится таскаться за ним по всему миру, пока он надеется, что я однажды затяну на шее галстук и «возьмусь за ум». Но для меня все эти переезды — лишь шанс сделать новые кадры. Не более.
— И где же ты успел побывать?
— Улыбнись! — Нейт проигнорировал вопрос, молниеносно вытащив камеру.
Яркая вспышка ослепила Ронни. Она зажмурилась, чувствуя, как перед глазами заплясали белые пятна.
— Черт... Ты всегда её с собой таскаешь?
— Ровно так же часто, как ты — свой альбом, — ответил он, уже увлеченно рассматривая получившийся снимок.
Между ними повисла пауза, нарушаемая только шумом дождя. Нейт наконец оторвался от экрана камеры и вернулся к её вопросу:
— Я путешествую с самого детства. Три года в Сеуле, пять лет в Лондоне, год в Мадриде, семь здесь, в Штатах, потом три года в Сингапуре... А последние четыре года мы осели в Париже, пока отец снова не решил вернуться в Нью-Йорк. Он непостоянен в выборе места жительства. Хотя нет... правильнее сказать, что непостоянна его работа.
От такого списка стран Ронни едва не потеряла дар речи. Она лишь выдавила слабую улыбку, пытаясь переварить услышанное. Парень, который снился ей целый месяц, оказался не просто случайным роллером, а настоящим гражданином мира.
Ронни, застывшая с подпертой рукой щекой, тут же встрепенулась, выходя из оцепенения.
— А? Да-да… сейчас. Хочу закончить эскиз.
Она потянулась к кисти, принялась смешивать охру с водой и впилась взглядом в очертания вазы, стоявшей на подиуме в центре студии. Блэр тем временем методично упаковывала тюбики в сумку. Глубоко вздохнув, она подошла к подруге со спины и доверительно положила руку ей на плечо.
— Помнишь, как мы неслись в аэропорт, едва не сшибая прохожих? — Блэр проигнорировала недоуменный взгляд Ронни. — Мы бежали из своего захолустья с мечтами о выставках в Нью-Йорке, о собственной галерее в Сохо… А в реальности? В реальности мы полгода рисуем долбаные горшки.
— Это античная ваза, — мягко поправила Ронни.
— Да какая разница, Рон! — Блэр вспыхнула, голос предательски дрогнул. — Когда мы заселялись в это крысиное общежитие с картонными стенами и текущими кранами, я верила, что это путь к мечте. К нашей общей мечте! А на деле мы просто две непутевые девчонки, которых профессор Миллер так и не смог загнать в стойло.
Она бессильно рухнула на стул, спрятав лицо в ладонях. Тонкие пальцы запутались в каштановых волосах, и Ронни поняла: еще секунда — и Блэр расплачется.
— Но разве это плохо? — Ронни опустилась на корточки рядом с подругой, коснувшись ее колена. — Неужели ты бы смогла сломать себя? Переступить через всё, во что веришь, и просто плясать под его дудку?
— Сейчас мы могли бы вместе с остальным курсом стоять в Метрополитен-музее… — пробормотала Блэр, не поднимая головы.
Ронни резко выпрямилась. В груди привычно вскипело упрямство.
— А знаешь что? Плевать! Я не отступлю. Холст — это моя жизнь, и Миллер еще локти кусать будет, когда поймет, кого он пытался выставить бездарностью. Наша галерея еще прогремит на всё Восточное побережье. Никакие стандарты не заставят меня прогнуться. Я буду писать что хочу и как чувствую, потому что у искусства нет границ!
— Угу… — Блэр шмыгнула носом, так и не отняв рук от лица.
Ронни лишь поджала губы. Она понимала: сегодня этот оптимизм придется тащить на себе ей одной.
***
«У искусства нет границ!» — эта фраза пульсировала в висках у Ронни, пока она шла по алее. Наконец-то удушливый, маслянистый запах студии сменился свежим дыханием нью-йоркской весны, а тонкая кисть — на привычный, остро заточенный карандаш.
Пристроившись на краю старой скамьи, она открыла свой альбом. Потрепанный, с загнутыми углами, он был для нее единственным местом, где мир оставался правильным. Там, на страницах, мама всегда улыбалась, отец выглядел счастливым, а в углу листа вечно крутился непоседа Бадди — золотистый ретривер, который наверняка первым сшибет ее с ног, когда она вернется домой на каникулы. Там была изящная женщина с томиком Диккенса, продавец яблок в карамели и, конечно, Блэр. Блэр терпеть не могла эти наброски. Она всегда ворчала, что под взглядом Ронни чувствует себя как под микроскопом — словно подруга пытается препарировать ее душу. Но Ронни знала: без души рисунок — это просто графит на бумаге, мертвая фиксация момента.
Она перелистнула чистую страницу и взглянула на фонтан — шумное сердце парка. Рядом возилась девчушка лет пяти. Она с азартом кидала центы в воду, завороженно наблюдая за всплесками.
— Мама, гляди! — звонко выкрикнула малышка. Белый гольф предательски сполз к щиколотке, но исследователя мира такие мелочи не волновали. — Они светятся на дне!
— Это потому, что солнце решило тебе подыграть, — отозвалась женщина, поправляя выбившуюся прядь на голове дочки.
— О-о-о… — протянула та. — Давай еще кинем?
— Хватит, Лили. С твоими запросами ты скормишь фонтану всю мою недельную зарплату.
— Ну ма-а-ам! — девочка смешно надула губы, но, встретив строгий взгляд матери, лишь понятливо кивнула.
Уже через минуту Лили с визгом носилась за голубями. Ронни недовольно что-то буркнула под нос: ребенок двигался слишком быстро, не давая поймать линию плеча и наклон головы. Когда девочка снова замерла у воды, Ронни решила подойти поближе, боясь упустить момент. Она на ходу правила эскиз, полностью погрузившись в процесс и не замечая ничего вокруг, пока тишину не разрезал отчаянный крик:
— С дороги! Поберегись!
Ронни успела лишь заметить парня, который, размахивая руками, несся прямо на нее на роликах. Он пытался затормозить, но асфальт рассудил иначе.
В следующую секунду «гонщик» всем весом впечатал девушку в землю. В глазах потемнело. Ронни чувствовала себя так, словно на нее рухнул кирпичный фасад дома. Из состояния грогги ее вывел тонкий, встревоженный голосок:
— Братец, ты живой?
«Братец?» — пронеслось в голове у Ронни. Она с трудом разлепила веки. Всего в паре дюймов от своего лица она увидела карие глаза, смотрящие на нее с неприкрытым любопытством. Парень тяжело дышал, на его губах играла виноватая и одновременно странно-хитрая улыбка.
— Всё в норме, Лили. Иди… покорми птиц, — не сводя глаз с Ронни, скомандовал парень.
— Может, ты всё-таки слезешь? — выдохнула Ронни ему прямо в губы. Щеки предательски запылали.
— Не могу.
— В смысле — не можешь? — она нахмурилась.
Тот многозначительно кивнул на свои ролики, которые как-то замысловато переплелись с ее ногами.
— Тогда хотя бы перекатись в сторону! — Ронни изо всех сил толкнула его в грудь. С трудом выбравшись из-под этого «булыжника», она судорожно принялась отряхивать юбку, и тут ее прошиб холодный пот. Альбома нигде не было.
— О черт… — простонала она, напрочь забыв о шишке на затылке. — Где он?
— А ты круто рисуешь.
Неудачливый роллер, который минуту назад якобы не мог пошевелиться, теперь плавно скользил вокруг нее, бесцеремонно перелистывая страницы ее сокровенного мира.
— Ты же сказал… — начала было Ронни, но тут же осеклась. — Неважно. А ну отдай!
Она потянулась за альбомом, но Нейт Смит легко увернулся, закладывая вираж.
— Это Лили? Хм, схвачено идеально. Слушай, а меня нарисуешь?
— Обойдешься, — процедила Ронни. Выхватив альбом из его рук, она развернулась и стремительно направилась к выходу из парка, надеясь больше никогда не встречать этого сумасшедшего.
***
Это место Ронни любила почти так же сильно, как свой стареющий альбом. Потертые деревянные столешницы, мягкие кожаные кресла и этот чарующий, горьковато-сладкий аромат свежеобжаренных зерен. Ей нравилось приходить сюда с Блэр после выматывающих лекций — это было их «убежище», где можно было выдохнуть и просто поговорить. Маленькая нью-йоркская кофейня на углу буквально развязывала язык своими еще теплыми донатсами и негромким инди-фолком, струящимся из динамиков.
— Ваш капучино, — пробормотал официант, невольно задержав взгляд на разодранном локте девушки.
— Спасибо, — отозвалась она, сделав вид, что не заметила его замешательства.
Улыбнувшись аккуратному рисунку медвежонка на молочной пенке, Ронни выудила из сумки яркий детский пластырь с супергероями и прилепила его на ссадину. Стоило сделать это еще в парке, но тогда мысли были заняты другим.
Сегодняшний день выбил ее из колеи. Весь последний год ее жизнь вращалась исключительно вокруг мольберта и Академии. Максимум экстрима — это если профессор Миллер пройдет мимо ее холста, не разразившись тирадой о «потерянном поколении бездарностей». А этот парень на роликах… Ронни не покидало странное, почти зудящее чувство дежавю. Его лицо казалось ей слишком знакомым для случайного прохожего.
Размешивая пенку и безжалостно уничтожая силуэт медведя, она подперла подбородок рукой и принялась разглядывать посетителей. Кто-то спорил о политике, кто-то уткнулся в макбук, кто-то читал пожелтевшую газету. На мгновение реальность словно подернулась дымкой, и в памяти вспыхнул обрывок сна: золотистая кожа, каштановые пряди, глубокий взгляд карих глаз…
Как ошпаренная, она выхватила из сумки альбом. Дрожащими пальцами Ронни перелистнула несколько страниц назад — туда, где карандашными штрихами были набросаны фрагменты ее странного, повторяющегося сна. Сна, который преследовал ее каждую ночь на протяжении последнего месяца, как заезженная кинопленка.
Это был он. Тот самый ненормальный «гонщик» теперь смотрел на нее со страницы, созданной задолго до их встречи в парке. По спине пробежал холод. Ронни чувствовала, как внутри всё сжимается от непонимания. Какое отношение этот Нейт Смит имеет к ней? Почему он снится ей неделями?
— Наверное, я просто ошиблась… — прошептала она, вглядываясь в рисунок. — Совсем не похож.
Она откинулась на спинку стула и тут же одернула себя:
— Хватит врать, Браун. Кого ты обманываешь?
Годы, проведенные за изучением анатомии и портретной живописи, не прошли даром. Ей достаточно было один раз увидеть лицо, чтобы его черты навсегда врезались в память. Ошибки быть не могло.
В этот момент Ронни радовалась лишь одному: этот парень не дошел до страниц с набросками из снов. Иначе ей пришлось бы как-то это объяснять, а логичного объяснения у нее не было даже для самой себя.
***
— Почему ты сегодня не пришёл? — голос отца прозвучал как удар хлыста.
Нейт почувствовал, как к щекам прилила кровь. В просторном офисе с панорамными окнами на Манхэттэн воцарилась тяжелая, душная тишина.
— Папа, я же говорил... я не хочу работать в твоей компании, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
На фоне отца — безупречного, в сшитом на заказ костюме и при туго затянутом галстуке — Нейт в своих потертых джинсах с дырками на коленях и фланелевой рубашке в клетку выглядел почти вызывающе. Словно случайный прохожий, по ошибке зашедший в святая святых финансовой империи Смитов.
— Когда ты, черт возьми, повзрослеешь и найдешь нормальную работу?! — мистер Смит с силой грохнул папкой по дубовому столу и сократил дистанцию, остановившись вплотную к сыну. — Я строил это всё десятилетиями, чтобы обеспечить тебе будущее, а ты просто плюешь мне в лицо!
От его крика в ушах начал нарастать тонкий звон. Нейт был уверен: секретарше за дверью даже не нужно прикладывать ухо к замочной скважине, чтобы потом пересказать все подробности отделу кадров. Гнев отца разносился по этажу, пробивая даже звукоизоляцию.
— Я уважаю твой труд, отец, правда. Но это моя жизнь. И я сам должен решить, на что её потратить.
— Это мы еще посмотрим... — процедил мужчина сквозь зубы.
Он медленно опустился в глубокое кожаное кресло и сцепил пальцы в замок, глядя на сына тяжелым, не обещающим ничего хорошего взглядом.
— Убирайся.
Выйдя из кабинета, Нейт прислонился спиной к холодной стене и шумно выдохнул. Напряжение в плечах немного спало, но внутри всё еще всё клокотало. Он прекрасно понимал: он единственный наследник, «золотой мальчик», который обязан занять этот пост. Но перспектива до конца дней тонуть в отчетах, бесконечных графиках и грызне с конкурентами вызывала у него тошноту.
Нейт Смит твердо решил: он не позволит задушить свою мечту, даже если за это придется заплатить войной с собственной семьей.
***
Оказавшись на улице, Ронни поразилась тому, как быстро город проглотили сумерки. Тяжелые свинцовые тучи окончательно задушили солнце, и стоило ей выйти из-под козырька офисного центра, как по коже ударила холодная водяная пыль. Дождь оставлял на асфальте темные крапинки, похожие на рассыпанную шоколадную крошку. Ронни прибавила шагу в сторону общежития, надеясь проскочить до бури, но удача явно была не на её стороне.
Чем меньше футов оставалось до цели, тем яростнее становился ливень. Редкие капли превратились в сплошную стену воды. Если в начале пути еще мелькали прохожие под зонтами, то теперь Ронни казалось, что она — последний человек в этом смытом дождем Нью-Йорке. Мокрая одежда противно липла к телу, волосы превратились в тяжелые жгуты, а ледяной воздух обжигал легкие при каждом вдохе. Заметив впереди здание с широким навесом, она сорвалась на бег. Единственной мыслью было спасти альбом: если вода проберется внутрь, ее тонкие карандашные миры превратятся в грязные серые кляксы.
Залетев под навес, Ронни прижала руку к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
— Ну и денек... — выдохнула она.
— Бу!
Ронни вскрикнула, едва не выронив сумку. Обернувшись, она увидела того самого «гонщика» из парка. Он стоял, прислонившись к стене, и во весь рот улыбался, будто не он пять минут назад едва не размазал её по асфальту и даже не подумал извиниться.
— Ты ненормальный?! — возмутилась Ронни, ощутимо ткнув его кулаком в плечо.
Парень лишь рассмеялся, картинно вскинув руки к небу.
— Это судьба, детка!
Ронни закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг, но парень не унимался:
— Да ладно тебе, не злись. Судя по этой стене воды, мы тут застряли надолго.
— И что ты предлагаешь? Смириться с твоим обществом? — съязвила она.
— Можешь выйти обратно и передать привет Посейдону.
Ронни ничего не ответила. Она поспешно приоткрыла сумку, чтобы проверить сохранность альбома, как вдруг чьи-то наглые руки мгновенно выхватили его из «убежища». Нейт принялся с любопытством перелистывать страницы, полностью игнорируя владелицу, которая уже буквально закипала от ярости.
— Так ты, значит, художница?
— Угу, — буркнула Ронни, оставив тщетные попытки отобрать альбом — парень со своим ростом под шесть футов просто поднимал его выше, чем она могла дотянуться со своими пятью с хвостиком.
— И как тебя зовут, творец? — он бросил на неё быстрый взгляд.
— Ронни. Ронни Браун.
— А я Нейт. Нейт Смит. Фотограф, — он выдержал небольшую паузу и добавил с усмешкой: — Получается, коллеги?
Ронни невольно улыбнулась. Его прямолинейность была по-своему обезоруживающей.
— Допустим, коллеги. И что же служит твоей музой?
— Музой? — Нейт хмыкнул. — Да что угодно. От упавшего кленового листа в Центральном парке до случайного прохожего на Таймс-сквер. Я снимаю то, что цепляет. У меня свой стиль, и людям это нравится. Всем... кроме моего отца.
Уголки его губ на мгновение опустились.
— Он не понимает этого. Хочет, чтобы я стал типичным офисным планктоном в костюме-тройке, но такая жизнь не по мне. Приходится таскаться за ним по всему миру, пока он надеется, что я однажды затяну на шее галстук и «возьмусь за ум». Но для меня все эти переезды — лишь шанс сделать новые кадры. Не более.
— И где же ты успел побывать?
— Улыбнись! — Нейт проигнорировал вопрос, молниеносно вытащив камеру.
Яркая вспышка ослепила Ронни. Она зажмурилась, чувствуя, как перед глазами заплясали белые пятна.
— Черт... Ты всегда её с собой таскаешь?
— Ровно так же часто, как ты — свой альбом, — ответил он, уже увлеченно рассматривая получившийся снимок.
Между ними повисла пауза, нарушаемая только шумом дождя. Нейт наконец оторвался от экрана камеры и вернулся к её вопросу:
— Я путешествую с самого детства. Три года в Сеуле, пять лет в Лондоне, год в Мадриде, семь здесь, в Штатах, потом три года в Сингапуре... А последние четыре года мы осели в Париже, пока отец снова не решил вернуться в Нью-Йорк. Он непостоянен в выборе места жительства. Хотя нет... правильнее сказать, что непостоянна его работа.
От такого списка стран Ронни едва не потеряла дар речи. Она лишь выдавила слабую улыбку, пытаясь переварить услышанное. Парень, который снился ей целый месяц, оказался не просто случайным роллером, а настоящим гражданином мира.
