Или что наша наука не связана по рукам и ногам? Я уж скорее поверю в экономический прорыв из-за развития магического знания, а не в туманные планы, которые неизвестно ещё, существуют ли вообще!
Старов оценил. Оценила и аудитория. По объявленным в конце результатам зрительского голосования выходило, что Обарин победил с отрывом: его поддержали добрые две трети зала. Это, конечно, мало что значит; дебаты – ещё не выборы, да и до сентября пока далеко… В отделе обсуждать политику не возбраняется, но шеф не любит влезать во властные интриги. Контроль при нём всегда был подчёркнуто нейтрален; бесстрастная шестерня в государственной машине, очень важная шестерня, очень мощная, очень маленькая. Верховский вряд ли будет рад, если Мишкины догадки оправдаются. Небрежно бросить на весы репутацию, свою и отдельскую, ради чего-то, что кажется безусловно правильным – вполне в духе Зарецкого. Либо всё каким-то непостижимым образом обернётся в его пользу, и тогда развесистые газетные дифирамбы достанутся доблестному магконтролю, либо, что гораздо вероятнее, всё рухнет в тартарары, и первым – шеф. Вернее, вторым, сразу после мятежного подчинённого…
Взвинченный и деятельно-рассеянный, Мишка кое-как припарковал машину у двухэтажной библиотеки и понял, что на вдумчивый разговор не настроен совершенно. А надо – не зря ведь столько ехал! Солнце уже поднялось высоко и вовсю припекало; Старов пристроил под лобовым стеклом светоотражающую шторку, чтобы не нагрелась в салоне чёрная искусственная кожа. Ладно уж, это не должно быть сложно. Чужие близкие отношения, друзья, привязанности… Старушки-сплетницы обычно не прочь о подобном порассказать.
Из двух засевших в царстве тишины и книжной пыли библиотекарш Лялину Мишка определил безошибочно: второй, улыбчивой и румяной, никак не могло быть больше двадцати пяти. Шеф не зря назвал Надежду Андреевну дамой: она полностью соответствовала представлениям Старова о благообразной пожилой интеллигентке. Обозначить её словом «женщина» казалось грубым, а «бабушка» – чересчур нежным. Соблюдая регламенты пополам с седьмой статьёй, Мишка вежливо поздоровался, удостоверился, что не обознался, и показал Лялиной корочку – так, чтобы не видела её коллега. На сухощавом лице отразилось любопытство, озабоченное и озадаченное.
– Леночка, я отойду на часик, – изрекла дама низким резковатым голосом и взбудораженно поправила очки на длинной золотой цепочке. Молоденькая библиотекарша воззрилась на неё, а заодно и на визитёра с простецким жадным интересом.
Стены в тесной каморке, служившей здесь комнатой отдыха, кухней и раздевалкой одновременно, недалеко ушли от хлипких гипсокартонных перегородок. Мишка с трудом затолкал куда подальше жгучее желание натянуть здесь чары тишины; Лялина сразу заметит и почует неладное, а он подчёркнуто просил её о необременительной беседе. Старов был уверен, что ему предложат чай, и ему предложили – пыльно-чёрный, претендующий на изысканное происхождение и страшно вонючий. Наслушавшийся рассказов Некрасова контролёр улучил мгновение и сунул под язык таблетку нейтрализатора. Надежда Андреевна, конечно, маг, но кто ей мешает прикупить в аптеке бутылочку какой-нибудь дряни и держать ради таких вот случаев?
– Я бы хотел вас расспросить о вашей двоюродной сестре, – осторожно начал Мишка, украдкой запустив запись на телефоне. Шефу наверняка будет интересно послушать.
– О которой? – насторожилась Лялина. В её длинном сморщенном лице что-то неуловимо напоминало о фотографии в досье Свешниковой; семейное сходство, надо думать.
– О Лидии Николаевне.
– Вот как, – Лялина поджала губы и небрежно-изящно взмахнула украшенной золотыми браслетами рукой. – Органы заинтересовались… Вы что, добрались наконец до её невинных шалостей?
– Что вы имеете в виду?
– Ох, ну будет вам, – Надежда Андреевна подтолкнула к собеседнику вазочку с печеньем; курабье уставилось на Мишку глянцевитыми красными глазками. – Хотя, наверное, вы слишком молоды и не застали всех этих выходок… Кузина обожала шокировать общество, – с удовольствием пояснила Лялина в ответ на озадаченный Мишкин взгляд. – То разгромные статьи в адрес Магсовета, то какие-то сумасшедшие законопроекты, то эта её благотворительность… Я слышала, паренёк-профан, которого она пригрела двадцать с лишним лет назад, теперь сидит где-то очень, очень высоко.
– Это вы о ком? – жадно уточнил Старов. Кто-то высокопоставленный, водивший двадцать лет тому назад дружбу со Свешниковой – первый кандидат на проверку.
Лялина раздражённо звякнула ложечкой.
– Сейчас не знаю, как его зовут. Тогда это существо, – она брезгливо поморщилась, – откликалось на кличку Ноготь. Вы ведь наверняка знаете подобную публику: отбросы общества, мелкая преступная шваль… Не знаю, что Лида сотворила, чтобы сделать из него человека.
– Вы не одобряете этой… благотворительности? – напрямик спросил Мишка.
– Ещё бы я её одобряла! – возмущённо фыркнула собеседница. – Работа на публику, ничего более! Лиде дорог был её образ, эдакая храбрая бунтарка, вершительница справедливости… Подбирать на помойке юных моральных уродов – это да, это шло к её медийному лицу. Помочь собственной семье – уже какая-то мелочность, фи.
А дама явно обижена не на шутку. Интересно, за сколько лет до смерти Свешниковой сёстры прекратили общение? Может быть, сведения Лялиной не просто устарели – порядком протухли…
– Этот… Ноготь, – Старов для порядка отхлебнул терпкого чая; на языке остался странный привкус – что-то между землёй и плесенью. – Он был единственный?
– Единственный облагодетельствованный? – едко переспросила дама и ехидно прибавила: – Или единственный любовник? Полагаю, оба раза – нет.
– Вы знаете кого-то из… этих людей? – деликатно сформулировал Мишка. Не то чтоб ему хотелось копаться в чужом грязном белье, но кому доверяешь больше, чем человеку, с которым просыпаешься по утрам?
– И знать не хочу, – отрезала Лялина. Старов живо представил себе сцену: крутая нравом Свешникова выгоняет за порог явившуюся просить помощи кузину, на заднем плане крутится будущая важная управская шишка. Примерно тут сёстры и расплевались – двадцать лет тому назад. – Хотя, без сомнения, это сейчас крайне полезные знакомства. Думаю, те же люди потом и покрывали её возню со всякой запрещёнкой…
– Какого рода запрещёнкой?
– Лида собирала артефакты, – Надежда Андреевна болезненно поморщилась. Должно быть, на коллекционные экземпляры уходили деньги, которые она по какой-то причине считала своими. – Не этот безобидный ширпотреб, которым торгует «Геката», о нет. Я точно знаю, что за владение некоторыми её побрякушками можно загреметь на пожизненное, а то и пойти под казнь. Лиде всё прощали. Как же, всеми любимая мадам Свешникова…
Час от часу не легче. Имеет ли смысл рыться в документах на артефакты? Запрещённые амулеты вполне могли проходить мимо бумаг… Примерно как научно-практические интересы их владелицы.
– А как она их получала? – подумав, спросил Мишка. Подельник в нечистых делишках – хуже, чем любимый человек, но чем чёрт не шутит?
– Через какие-то сложные схемы, – Лялина передёрнула узкими плечами под цветастой шалью. – Из-за границы, из музейных запасников, частных коллекций… Покупала у таких же одержимых, выменивала, тратила чудовищные суммы. Не спрашивайте, зачем. Это какое-то психическое отклонение. Я думаю, дельцов вы уже не накроете, Лида очень тщательно заметала следы.
И здесь тупик. Мишка напряг извилины, проматывая в голове разговор. Друзья, любовники, полулегальные продавцы артефактов – всё мимо. Тогда, может быть, семья?
– У вас есть ещё сёстры, правда? – спросил он, нащупывая очередную тонкую ниточку. Лялина уточняла, о ком именно он хотел её расспросить; стало быть, выбор был.
– Сейчас уже нет, – Надежда Андреевна снова поджала губы. Это могло означать как горечь, так и обиду.
– Но были?
– Была. Нина. Нина Николаевна, – Лялина мелко вздохнула; кажется, по этой родственнице она горевала вполне искренне. – Моя кузина, Лидина сестра. Николай Иванович не особо её любил, она же не уродилась таким блестящим магическим дарованием… У неё вообще не было никакого дара. Просто вышла замуж, просто тихо жила с семьёй. Уехала из Москвы к мужу, куда-то под Архангельск… Лида не утруждалась помочь им деньгами или связями, но Ниночка и не нуждалась в подачках. Я думаю, она прекрасно понимала, что её сестричка вообще не способна на человеческие чувства.
– Вы, наверное, ошибаетесь, – мягко предположил Мишка. – Видите ли, я работаю вместе с племянником Лидии Николаевны, и…
– Окститесь! – и без того длинное лицо вытянулось в суеверном ужасе. – Васенька, царство ему небесное, погиб в пожаре. Они все там погибли: Нина, Влад, Людочка, Маринка…
Она как-то странно всхлипнула, будто подавилась сыплющимися с языка словами, и смолкла. Шумно глотнула чаю. Выдохнула, словно вместо пахнущей плесенью бурды там был налит коньяк.
– Простите, пожалуйста. Это слишком личное, – произнесла Лялина деревянным голосом. – Вы, скорее всего, столкнулись с очередным Лидиным выкормышем. К ведьме не ходи – у вашего коллеги тёмное прошлое и высочайшее мнение о патронессе, – она нервно укусила посыпавшееся крошками печенье и сумрачно свела подкрашенные брови. – Выдавать этих оборвышей за собственную родню… Отвратительно. Мы всё-таки, знаете ли, довольно старая магическая династия…
Мишка остановил запись за пару минут до окончания разговора: старая желчная тётка ничего не сказала больше, кроме нескольких едких гадостей в адрес покойной кузины. Даже хорошо, что до Управы несколько часов дороги. Будет время помозговать перед тем, как идти к шефу.
Стрелочка на приборной панели тревожно сигналила о почти пустом баке. Мишка поискал на карте ближайшую заправку, завёл мотор и на секунду устало прикрыл глаза. За бесконечный сегодняшний день он так никуда и не продвинулся.
Лесок близ Березны был совсем не страшный – а может, Ира просто отвыкла бояться тёмных чащ. По пути из Вихоры доводилось забираться и поглубже, то прячась от вооружённых всадников, то срезая прихотливые извивы дороги. Здесь не водилось обширных ягодников, зато в изобилии попадались лисички и вольготно росла кислица; Ира уже научилась отличать её от других трав. Сквозь просветы между древесными стволами виднелся вдали мощный деревенский частокол.
– Гляди-кось, – Цветана склонилась к неприметным желтоватым метёлочкам, тянувшимся к свету посреди крохотной полянки. – Слезовица! Возьму, на зиму засушу, сгодится супротив лихорадки…
Она опустилась на колени, прошептала скороговоркой несколько молитвенных слов и принялась бережно срезать пушистые стебельки. Лёгким нравом и жизнелюбием девчонка напоминала Олю; позавчера отец, староста Березны, чихвостил её перед всей деревней и в наказание запер в чулане, а уже на следующее утро Цветана, как ни в чём не бывало, лезла знакомиться с чужеземной гостьей. С ней, несмотря на добрых семь лет разницы в возрасте, было удобно: непосредственная и говорливая девушка ни в чём Иру не подозревала, не намеревалась сдать каким-нибудь людоедам и не мучила расспросами, хоть порой и позволяла себе лишку. По правде говоря, Цветана принимала гостью за ровесницу; очевидно, взрослеют и старятся здесь скорее, чем по другую сторону границы.
– Бабке Забавке тоже отнесу, – деловито сообщила девушка, укладывая в плетёную корзинку солидный пучок поникшей травы. – Она, вишь, от грудной хвори зелье варить умеет.
– Она ведьма? – без задней мысли поинтересовалась Ира, просто чтобы поддержать разговор.
Цветана сделала страшные глаза и шикнула на неё:
– Что ж ты говоришь! Знахарка она!
Ира прикусила язык. Могла бы уже понять, что ведьм тут не очень любят; в конце концов, за что её саму сперва швырнули в вонючий сарай, а потом повезли в город, на казнь? Цветана огляделась по сторонам, без нужды отряхнула расшитый алыми узорами передник и спросила:
– А ты точно не храмовая? Знака не носишь, слова священного не говорила?
– Точно, – сдержав вздох, кивнула Ира. Единственное на ней, что можно назвать знаком, – сигнальный амулет, а священное слово ей вернули. – Не собираюсь ничего такого делать.
– Тогда слушай, – девчонка подобралась поближе, дотянулась до Ириного уха и проникновенно прошептала: – Я-то сама ведьма! Только не говори никому-никому, не то батюшка заругает.
– А что в этом плохого? – осторожно спросила Ира. – У нас… Там, откуда я родом… Там ведьм много, никто их не боится.
– Да и у нас много в самом-то деле, – доверительно сообщила Цветана, хитро улыбаясь. – Только все прячутся, потому как храмовники говорят, будто ведьмы злые. А бабка моя не была злая, она хвори лечила людские и коровьи, и знаки читать умела, и судьбу наперёд знала…
Она сделала несколько целеустремлённых шагов, тронула низко висящую ветку рябины и прибавила не без гордости:
– Дядька Влас-то глупый. Думает, я Премудрого по дурости звала, а я по умыслу! Бабка говорила, он нас бережёт; так оно и есть, чем хошь клянусь! Его потому храмовые и боятся…
Ира не без труда поняла, что речь об очередном местном боге. Их здесь хватало; все разные, у каждого – своя зона ответственности, сложный характер и непривычное уху имя. Впрочем, лишний раз звать покровителей по именам селяне избегали.
– Храмовые боятся бога? – переспросила Ира. – Почему?
– Так повелось, – важно произнесла Цветана. Её юное личико приобрело торжественное выражение. – Бабка говорила, до великой войны его пуще других почитали, потому как он в зиму луну стережёт, в самую тьму и холод. И ведьм тогда не боялись, и неживых тоже, и были ещё чародеи, и посильнее кто… А теперь храмовые всем твердят, что первая луна зимой – ничейная и что ведьмы только зла хотят. У вас не так?
– Не так, – Ира покачала головой и отвела от лица свесившийся с ветки широкий кленовый лист.
Значит, минусы когда-то в открытую уживались здесь с разномастным одарённым народом, а потом что-то сломалось. Какая же это война истребила тут магов, а колдунов загнала в глубокое подполье? А в родном мире что такого стряслось, что сообщество во главе с Управой до сих пор прячется по тёмным углам?
– Славно вам, сталбыть, – завистливо вздохнула Цветана. – А нас, вишь, только храмовые соколы от неживых и спасают… Да ещё вот вольные, как вы.
Ира промолчала. В этом мире слишком много непонятного. Кое-что она могла ещё выспросить, прикрываясь своим мнимым заморским происхождением, но только у женщин –заговаривать первой с мужчинами, равно как и проявлять непокорность, здесь считалось недопустимым. Расспрашивать без опаски можно было разве что Зарецкого, но тот за прошедшие дни едва перебросился с ней парой слов. Занят был налаживанием контакта с местными и держал конспирацию; хотелось в это верить.
– Почему ты мне всё рассказала? – невесело спросила Ира. Она успела уже привыкнуть, что разнокалиберные тайны от неё скорее прячут, чем выкладывают вот так вот запросто.
– Да вы такие же, как мы, – пожала плечами Цветана. – Не зря ж вас Премудрый тогда привёл! А храмовые что вас не любят, что нас. Они и вовсе никого не любят.
Здесь никто никого не любит. Себе дороже. Ира поправила на локте тяжёлую корзинку и расправила одолжённое у Цветаны платье; старостина дочь была миниатюрнее, белый лён туго тянул на плечах и в груди.
Старов оценил. Оценила и аудитория. По объявленным в конце результатам зрительского голосования выходило, что Обарин победил с отрывом: его поддержали добрые две трети зала. Это, конечно, мало что значит; дебаты – ещё не выборы, да и до сентября пока далеко… В отделе обсуждать политику не возбраняется, но шеф не любит влезать во властные интриги. Контроль при нём всегда был подчёркнуто нейтрален; бесстрастная шестерня в государственной машине, очень важная шестерня, очень мощная, очень маленькая. Верховский вряд ли будет рад, если Мишкины догадки оправдаются. Небрежно бросить на весы репутацию, свою и отдельскую, ради чего-то, что кажется безусловно правильным – вполне в духе Зарецкого. Либо всё каким-то непостижимым образом обернётся в его пользу, и тогда развесистые газетные дифирамбы достанутся доблестному магконтролю, либо, что гораздо вероятнее, всё рухнет в тартарары, и первым – шеф. Вернее, вторым, сразу после мятежного подчинённого…
Взвинченный и деятельно-рассеянный, Мишка кое-как припарковал машину у двухэтажной библиотеки и понял, что на вдумчивый разговор не настроен совершенно. А надо – не зря ведь столько ехал! Солнце уже поднялось высоко и вовсю припекало; Старов пристроил под лобовым стеклом светоотражающую шторку, чтобы не нагрелась в салоне чёрная искусственная кожа. Ладно уж, это не должно быть сложно. Чужие близкие отношения, друзья, привязанности… Старушки-сплетницы обычно не прочь о подобном порассказать.
Из двух засевших в царстве тишины и книжной пыли библиотекарш Лялину Мишка определил безошибочно: второй, улыбчивой и румяной, никак не могло быть больше двадцати пяти. Шеф не зря назвал Надежду Андреевну дамой: она полностью соответствовала представлениям Старова о благообразной пожилой интеллигентке. Обозначить её словом «женщина» казалось грубым, а «бабушка» – чересчур нежным. Соблюдая регламенты пополам с седьмой статьёй, Мишка вежливо поздоровался, удостоверился, что не обознался, и показал Лялиной корочку – так, чтобы не видела её коллега. На сухощавом лице отразилось любопытство, озабоченное и озадаченное.
– Леночка, я отойду на часик, – изрекла дама низким резковатым голосом и взбудораженно поправила очки на длинной золотой цепочке. Молоденькая библиотекарша воззрилась на неё, а заодно и на визитёра с простецким жадным интересом.
Стены в тесной каморке, служившей здесь комнатой отдыха, кухней и раздевалкой одновременно, недалеко ушли от хлипких гипсокартонных перегородок. Мишка с трудом затолкал куда подальше жгучее желание натянуть здесь чары тишины; Лялина сразу заметит и почует неладное, а он подчёркнуто просил её о необременительной беседе. Старов был уверен, что ему предложат чай, и ему предложили – пыльно-чёрный, претендующий на изысканное происхождение и страшно вонючий. Наслушавшийся рассказов Некрасова контролёр улучил мгновение и сунул под язык таблетку нейтрализатора. Надежда Андреевна, конечно, маг, но кто ей мешает прикупить в аптеке бутылочку какой-нибудь дряни и держать ради таких вот случаев?
– Я бы хотел вас расспросить о вашей двоюродной сестре, – осторожно начал Мишка, украдкой запустив запись на телефоне. Шефу наверняка будет интересно послушать.
– О которой? – насторожилась Лялина. В её длинном сморщенном лице что-то неуловимо напоминало о фотографии в досье Свешниковой; семейное сходство, надо думать.
– О Лидии Николаевне.
– Вот как, – Лялина поджала губы и небрежно-изящно взмахнула украшенной золотыми браслетами рукой. – Органы заинтересовались… Вы что, добрались наконец до её невинных шалостей?
– Что вы имеете в виду?
– Ох, ну будет вам, – Надежда Андреевна подтолкнула к собеседнику вазочку с печеньем; курабье уставилось на Мишку глянцевитыми красными глазками. – Хотя, наверное, вы слишком молоды и не застали всех этих выходок… Кузина обожала шокировать общество, – с удовольствием пояснила Лялина в ответ на озадаченный Мишкин взгляд. – То разгромные статьи в адрес Магсовета, то какие-то сумасшедшие законопроекты, то эта её благотворительность… Я слышала, паренёк-профан, которого она пригрела двадцать с лишним лет назад, теперь сидит где-то очень, очень высоко.
– Это вы о ком? – жадно уточнил Старов. Кто-то высокопоставленный, водивший двадцать лет тому назад дружбу со Свешниковой – первый кандидат на проверку.
Лялина раздражённо звякнула ложечкой.
– Сейчас не знаю, как его зовут. Тогда это существо, – она брезгливо поморщилась, – откликалось на кличку Ноготь. Вы ведь наверняка знаете подобную публику: отбросы общества, мелкая преступная шваль… Не знаю, что Лида сотворила, чтобы сделать из него человека.
– Вы не одобряете этой… благотворительности? – напрямик спросил Мишка.
– Ещё бы я её одобряла! – возмущённо фыркнула собеседница. – Работа на публику, ничего более! Лиде дорог был её образ, эдакая храбрая бунтарка, вершительница справедливости… Подбирать на помойке юных моральных уродов – это да, это шло к её медийному лицу. Помочь собственной семье – уже какая-то мелочность, фи.
А дама явно обижена не на шутку. Интересно, за сколько лет до смерти Свешниковой сёстры прекратили общение? Может быть, сведения Лялиной не просто устарели – порядком протухли…
– Этот… Ноготь, – Старов для порядка отхлебнул терпкого чая; на языке остался странный привкус – что-то между землёй и плесенью. – Он был единственный?
– Единственный облагодетельствованный? – едко переспросила дама и ехидно прибавила: – Или единственный любовник? Полагаю, оба раза – нет.
– Вы знаете кого-то из… этих людей? – деликатно сформулировал Мишка. Не то чтоб ему хотелось копаться в чужом грязном белье, но кому доверяешь больше, чем человеку, с которым просыпаешься по утрам?
– И знать не хочу, – отрезала Лялина. Старов живо представил себе сцену: крутая нравом Свешникова выгоняет за порог явившуюся просить помощи кузину, на заднем плане крутится будущая важная управская шишка. Примерно тут сёстры и расплевались – двадцать лет тому назад. – Хотя, без сомнения, это сейчас крайне полезные знакомства. Думаю, те же люди потом и покрывали её возню со всякой запрещёнкой…
– Какого рода запрещёнкой?
– Лида собирала артефакты, – Надежда Андреевна болезненно поморщилась. Должно быть, на коллекционные экземпляры уходили деньги, которые она по какой-то причине считала своими. – Не этот безобидный ширпотреб, которым торгует «Геката», о нет. Я точно знаю, что за владение некоторыми её побрякушками можно загреметь на пожизненное, а то и пойти под казнь. Лиде всё прощали. Как же, всеми любимая мадам Свешникова…
Час от часу не легче. Имеет ли смысл рыться в документах на артефакты? Запрещённые амулеты вполне могли проходить мимо бумаг… Примерно как научно-практические интересы их владелицы.
– А как она их получала? – подумав, спросил Мишка. Подельник в нечистых делишках – хуже, чем любимый человек, но чем чёрт не шутит?
– Через какие-то сложные схемы, – Лялина передёрнула узкими плечами под цветастой шалью. – Из-за границы, из музейных запасников, частных коллекций… Покупала у таких же одержимых, выменивала, тратила чудовищные суммы. Не спрашивайте, зачем. Это какое-то психическое отклонение. Я думаю, дельцов вы уже не накроете, Лида очень тщательно заметала следы.
И здесь тупик. Мишка напряг извилины, проматывая в голове разговор. Друзья, любовники, полулегальные продавцы артефактов – всё мимо. Тогда, может быть, семья?
– У вас есть ещё сёстры, правда? – спросил он, нащупывая очередную тонкую ниточку. Лялина уточняла, о ком именно он хотел её расспросить; стало быть, выбор был.
– Сейчас уже нет, – Надежда Андреевна снова поджала губы. Это могло означать как горечь, так и обиду.
– Но были?
– Была. Нина. Нина Николаевна, – Лялина мелко вздохнула; кажется, по этой родственнице она горевала вполне искренне. – Моя кузина, Лидина сестра. Николай Иванович не особо её любил, она же не уродилась таким блестящим магическим дарованием… У неё вообще не было никакого дара. Просто вышла замуж, просто тихо жила с семьёй. Уехала из Москвы к мужу, куда-то под Архангельск… Лида не утруждалась помочь им деньгами или связями, но Ниночка и не нуждалась в подачках. Я думаю, она прекрасно понимала, что её сестричка вообще не способна на человеческие чувства.
– Вы, наверное, ошибаетесь, – мягко предположил Мишка. – Видите ли, я работаю вместе с племянником Лидии Николаевны, и…
– Окститесь! – и без того длинное лицо вытянулось в суеверном ужасе. – Васенька, царство ему небесное, погиб в пожаре. Они все там погибли: Нина, Влад, Людочка, Маринка…
Она как-то странно всхлипнула, будто подавилась сыплющимися с языка словами, и смолкла. Шумно глотнула чаю. Выдохнула, словно вместо пахнущей плесенью бурды там был налит коньяк.
– Простите, пожалуйста. Это слишком личное, – произнесла Лялина деревянным голосом. – Вы, скорее всего, столкнулись с очередным Лидиным выкормышем. К ведьме не ходи – у вашего коллеги тёмное прошлое и высочайшее мнение о патронессе, – она нервно укусила посыпавшееся крошками печенье и сумрачно свела подкрашенные брови. – Выдавать этих оборвышей за собственную родню… Отвратительно. Мы всё-таки, знаете ли, довольно старая магическая династия…
Мишка остановил запись за пару минут до окончания разговора: старая желчная тётка ничего не сказала больше, кроме нескольких едких гадостей в адрес покойной кузины. Даже хорошо, что до Управы несколько часов дороги. Будет время помозговать перед тем, как идти к шефу.
Стрелочка на приборной панели тревожно сигналила о почти пустом баке. Мишка поискал на карте ближайшую заправку, завёл мотор и на секунду устало прикрыл глаза. За бесконечный сегодняшний день он так никуда и не продвинулся.
Глава LV. Недомолвки
Лесок близ Березны был совсем не страшный – а может, Ира просто отвыкла бояться тёмных чащ. По пути из Вихоры доводилось забираться и поглубже, то прячась от вооружённых всадников, то срезая прихотливые извивы дороги. Здесь не водилось обширных ягодников, зато в изобилии попадались лисички и вольготно росла кислица; Ира уже научилась отличать её от других трав. Сквозь просветы между древесными стволами виднелся вдали мощный деревенский частокол.
– Гляди-кось, – Цветана склонилась к неприметным желтоватым метёлочкам, тянувшимся к свету посреди крохотной полянки. – Слезовица! Возьму, на зиму засушу, сгодится супротив лихорадки…
Она опустилась на колени, прошептала скороговоркой несколько молитвенных слов и принялась бережно срезать пушистые стебельки. Лёгким нравом и жизнелюбием девчонка напоминала Олю; позавчера отец, староста Березны, чихвостил её перед всей деревней и в наказание запер в чулане, а уже на следующее утро Цветана, как ни в чём не бывало, лезла знакомиться с чужеземной гостьей. С ней, несмотря на добрых семь лет разницы в возрасте, было удобно: непосредственная и говорливая девушка ни в чём Иру не подозревала, не намеревалась сдать каким-нибудь людоедам и не мучила расспросами, хоть порой и позволяла себе лишку. По правде говоря, Цветана принимала гостью за ровесницу; очевидно, взрослеют и старятся здесь скорее, чем по другую сторону границы.
– Бабке Забавке тоже отнесу, – деловито сообщила девушка, укладывая в плетёную корзинку солидный пучок поникшей травы. – Она, вишь, от грудной хвори зелье варить умеет.
– Она ведьма? – без задней мысли поинтересовалась Ира, просто чтобы поддержать разговор.
Цветана сделала страшные глаза и шикнула на неё:
– Что ж ты говоришь! Знахарка она!
Ира прикусила язык. Могла бы уже понять, что ведьм тут не очень любят; в конце концов, за что её саму сперва швырнули в вонючий сарай, а потом повезли в город, на казнь? Цветана огляделась по сторонам, без нужды отряхнула расшитый алыми узорами передник и спросила:
– А ты точно не храмовая? Знака не носишь, слова священного не говорила?
– Точно, – сдержав вздох, кивнула Ира. Единственное на ней, что можно назвать знаком, – сигнальный амулет, а священное слово ей вернули. – Не собираюсь ничего такого делать.
– Тогда слушай, – девчонка подобралась поближе, дотянулась до Ириного уха и проникновенно прошептала: – Я-то сама ведьма! Только не говори никому-никому, не то батюшка заругает.
– А что в этом плохого? – осторожно спросила Ира. – У нас… Там, откуда я родом… Там ведьм много, никто их не боится.
– Да и у нас много в самом-то деле, – доверительно сообщила Цветана, хитро улыбаясь. – Только все прячутся, потому как храмовники говорят, будто ведьмы злые. А бабка моя не была злая, она хвори лечила людские и коровьи, и знаки читать умела, и судьбу наперёд знала…
Она сделала несколько целеустремлённых шагов, тронула низко висящую ветку рябины и прибавила не без гордости:
– Дядька Влас-то глупый. Думает, я Премудрого по дурости звала, а я по умыслу! Бабка говорила, он нас бережёт; так оно и есть, чем хошь клянусь! Его потому храмовые и боятся…
Ира не без труда поняла, что речь об очередном местном боге. Их здесь хватало; все разные, у каждого – своя зона ответственности, сложный характер и непривычное уху имя. Впрочем, лишний раз звать покровителей по именам селяне избегали.
– Храмовые боятся бога? – переспросила Ира. – Почему?
– Так повелось, – важно произнесла Цветана. Её юное личико приобрело торжественное выражение. – Бабка говорила, до великой войны его пуще других почитали, потому как он в зиму луну стережёт, в самую тьму и холод. И ведьм тогда не боялись, и неживых тоже, и были ещё чародеи, и посильнее кто… А теперь храмовые всем твердят, что первая луна зимой – ничейная и что ведьмы только зла хотят. У вас не так?
– Не так, – Ира покачала головой и отвела от лица свесившийся с ветки широкий кленовый лист.
Значит, минусы когда-то в открытую уживались здесь с разномастным одарённым народом, а потом что-то сломалось. Какая же это война истребила тут магов, а колдунов загнала в глубокое подполье? А в родном мире что такого стряслось, что сообщество во главе с Управой до сих пор прячется по тёмным углам?
– Славно вам, сталбыть, – завистливо вздохнула Цветана. – А нас, вишь, только храмовые соколы от неживых и спасают… Да ещё вот вольные, как вы.
Ира промолчала. В этом мире слишком много непонятного. Кое-что она могла ещё выспросить, прикрываясь своим мнимым заморским происхождением, но только у женщин –заговаривать первой с мужчинами, равно как и проявлять непокорность, здесь считалось недопустимым. Расспрашивать без опаски можно было разве что Зарецкого, но тот за прошедшие дни едва перебросился с ней парой слов. Занят был налаживанием контакта с местными и держал конспирацию; хотелось в это верить.
– Почему ты мне всё рассказала? – невесело спросила Ира. Она успела уже привыкнуть, что разнокалиберные тайны от неё скорее прячут, чем выкладывают вот так вот запросто.
– Да вы такие же, как мы, – пожала плечами Цветана. – Не зря ж вас Премудрый тогда привёл! А храмовые что вас не любят, что нас. Они и вовсе никого не любят.
Здесь никто никого не любит. Себе дороже. Ира поправила на локте тяжёлую корзинку и расправила одолжённое у Цветаны платье; старостина дочь была миниатюрнее, белый лён туго тянул на плечах и в груди.
