Вместе с лучиком дневного света в сладко пахнущий сумрак проскользнула Анька Сафонова. Одна! Иру она, кажется, не заметила; должно быть, и не ожидала увидеть здесь подругу. Что она тут делает? Ищет компанию на вечер? А Павел Сергеевич одобряет такие развлечения?
Анька устроилась у барной стойки. С такого наблюдательного поста заметить компанию контролёров – проще простого. Ира потянулась было за телефоном, но тут же спохватилась, что это невежливо. Сафонова то ли не смотрела в их сторону, то ли делала вид, что не заметила подругу, и Ира быстро выбросила её из головы. Хочет отдыхать – пусть отдыхает, а Павлу Сергеевичу знать об этом незачем. И маме незачем знать, как именно дочь проводит время с коллегами. Анька поймёт и не сдаст, она знает, что подруге наверняка достанется…
Вообще-то Ира обещала родителям не больше одного коктейля за вечер, но сдерживать подобные зароки она перестала ещё на старших курсах. Немного смущало, что за всё платит Макс, но сам он вёл себя так, будто посиделки в недешёвом заведении для него – сущий пустяк. Ксюша – та точно не заботилась о подобных мелочах: за разговорами она то и дело подзывала официанта и приказывала то подновить закуски, то принести на всех ещё какой-нибудь выпивки. С высоким бокалом в руке, в подвижном свете софитов она была великолепна – хоть сейчас снимай на обложку журнала. Как магконтроль до сих пор из-за неё не перессорился? Привыкли, что ли?
– Ребят, что насчёт потанцевать? – перекрикивая музыку, предложил Макс и кивнул в сторону заполненного людьми танцпола.
Сколько прошло времени, Ира не знала, но глаза у Некрасова уже были шалые. Старову, кажется, в здешней обстановке было не по себе; он обвёл взглядом тёмный зал и как-то неловко пожал плечами.
– Ну, если хочешь, пойдём, – пробормотал он. – Я только отлучусь…
Он тяжело поднялся из-за стола – неужели успел захмелеть, такой-то здоровяк? – и, огибая залитый цветным светом танцпол, побрёл в сторону уборных. Старов и разговор-то поддерживал не слишком охотно; должно быть, не привык к подобному способу отдыха. Зато Ксюшу упрашивать не пришлось: она легко влилась в толпу танцующих – гибкая, красивая, грациозная. К чужим восхищённым взглядам она, кажется, была равнодушна.
– Пойдём, – Макс вскочил с места и всласть потянулся. – Или ты не любишь?
– Нет, почему? Я не против, – почти не соврала Ира. Не то чтобы ей не нравились танцы, но пытаться что-то изобразить на фоне Оксаны не просто бесполезно – кощунственно.
Впрочем, эти ненужные мысли быстро улетучились под напором гулкого ритма и лихорадочно мерцающих огней. Раз или два рядом выныривала Оксана – и тут же вновь терялась в толпе. Где-то мелькал Старов, где-то – Сафонова, и, кажется, даже недалеко друг от друга. Все они растворились в дымном полумраке, пронизанном лучами софитов. Остался только Макс. Как он всё-таки не похож ни на заносчивых коллег, ни на пустопорожних Анькиных приятелей! Может, у него и нет обстоятельных планов на жизнь, как у Старова, или перспектив на солидное наследство, как у Свириденко, но с ним легко и весело. Достаточное основание для серьёзных отношений? Анька сказала бы, что более чем…
– Ну, как тебе тут? – спросил Некрасов, низко склонившись к её уху.
– Ничего, – зачем-то сказала Ира и тут же исправилась: – Круто. Правда, круто.
– Ритм большого города, – Макс дразняще улыбнулся. – Хочешь, удерём? В Москве ночью красиво.
– А остальные как?
– Найдут себе занятие.
Почему бы и нет?.. Дома её рано не ждут. Все знакомые лица, как по заказу, затерялись в судорожно вспыхивающей софитами темноте. Некому смерить насмешливым взглядом, некому напомнить об осмотрительности. Глупо ли доверять человеку, которого знаешь без году неделя? Мудро ли отказываться от шанса хорошо провести вечер, пару месяцев, целую жизнь?.. Нарисованный песок сыпался внутри белёсой акриловой колбы, и в верхней её части оставалось совсем немного.
– Я сейчас вернусь, и пойдём, – пообещала Ира и в порыве пьяной смелости поцеловала Макса в щёку. Оксана наверняка этого ей так не спустит, ну и пожалуйста!
Мимо проплывали бледные пятна чужих лиц, знакомые и незнакомые, красивые и пугающие. После цветных сполохов и пронизывающих тело ритмов коридор, куда выходили двери уборных, казался скорбной глухой норой. Ира прислонилась спиной к стене и зажмурилась, пытаясь унять головокружение. Долго они с Максом не прогуляют, это ясно. Ещё не поздно сослаться на нервных родителей и вызвать такси до дома. И без того в понедельник не миновать косых взглядов…
А Анька бы пошла. Обязательно пошла бы, потому что привыкла не упускать своего. И что, много раз она сожалела?
– Вы идёте или нет?
Идеальное, чужое, неживое лицо, вернее, грубо нарисованная маска, недовольно кривит кроваво-алые губы. Качать тяжёлой головой трудно, но иначе чудовищная красавица не уйдёт. Мимо скользят и другие, то ли люди, то ли отсветы цветных огней. Лица кажутся хищными и уродливыми, а может, такие они и есть. Одно, особенно мерзкое, плоское и невзрачное, наверное, знакомо ей; все похожи друг на друга в обманчивом полумраке. Липкие пальцы бесцеремонно хватают за запястья, тянут куда-то – должно быть, она помешала кому-нибудь в тесном коридоре. Холодно; кто додумался всё здесь выстудить?
– Ой, девушка, вам плохо? Подождите, я сейчас кого-нибудь позову… Вы с ней побудете?
Голос резкий и неприятный, но он, наверное, прав. Чёрный напольный кафель – совсем близко, так, что видны ненастоящие мраморные прожилки. Серая тень вытягивается ввысь и ускользает. В одиночестве почему-то спокойнее; если бы не болела ещё голова… Надо найти Макса, сказать… Сказать, что прогулки не выйдет; он, должно быть, расстроится…
– Ох ты ж чёрт, Ирка! Что тут у тебя?
Точёное личико искажено… страхом? Одной рукой Оксана тянется за телефоном, другой сжимает Ире запястье – и тут же почему-то вскрикивает.
– Да ты как ледышка! На тебя что, неж… – она сама себя обрывает, тревожно оглядывается по сторонам, прижимает к губам ладонь. – Блин! Блин-блин-блин!
Сполохи замедляют беспорядочное движение, становятся протяжнее и тусклее. Выхваченный из мрака тесный коридор. Блестящий алый шёлк Ксюшиного платья. Макс пробирается сквозь толпу танцующих; лицо у него испуганное, день рождения безнадёжно испорчен. Официант в белоснежной рубашке протягивает высокий коктейльный бокал и уговаривает выпить воды. Тёплая влага льётся мимо губ, пятнает блузку, холодит кожу под тонкой тканью…
– Ты идиот, Старов! Оба вы идиоты!
Непривычно нервный голос слышится, словно сквозь толщу воды. Ледяной воды. Под ладонями – липкий яркий кожзам, в ушах отдаётся невыносимо тяжёлый ритм. Когда она успела отключиться? Надолго?
– Ксюш, успокойся.
– Не успокоюсь! Скажи хоть ты им!..
– Тихо, на нас уже смотрят. Миш, бери Макса и попробуйте догнать.
Догнать… Поди догони тень! Он ведь знает – потому что сам тогда почти упустил. Но двое беспрекословно уходят, а жаль… Лучше бы Макс остался, с ним проще…
– Старов, чёртов придурок, нашёл время…
– Ксюша, сядь. Можно воды, пожалуйста?
Маячившее рядом ослепительно-белое пятно уплывает куда-то в хаос цветных огней. Перебравшие гости здесь – обычное дело, пьяные ссоры – тоже. Оксана зря злится, да и при чём тут Старов? Он что, нанимался пасти глупую секретаршу?
– Дай знать, если будет больно.
Чужие пальцы безошибочно находят пульс. Прикосновение кажется обжигающим, как после долгой прогулки на морозе. Безотчётно хочется ухватиться за спасительно горячую руку, словно иначе – смерть. Но ведь это неправда, нельзя умереть от лёгкого озноба…
– Ну, что там?
– Жить будет.
От слов веет спокойствием. Чем бы ни была серая тень, серьёзно навредить она не успела. Правда ведь?..
– В больницу?
– Нет, достаточно просто дать выспаться.
Медленно, неохотно холод уходит прочь. Нужно сказать, что с ней всё в порядке. Или нет, это не так важно. Её вряд ли хватит на долгую тираду, а они и так всё знают.
– Мне… Домой…
– Тише, – пальцы чуть сильнее сжимаются на запястье. – Береги силы.
Дельный совет. Невесть откуда взявшееся ласковое тепло захлёстывает уютной волной. Голоса сливаются в негромкий гул, теряются в стихающей музыке.
– …не могу за руль…
– …здесь, я через пару минут…
– …ко мне, тут недалеко…
– …надо отдохнуть…
Надо отдохнуть. Ксюша мелкими глотками пьёт принесённую официантом воду, ни на миг не отводит взгляда. Говорит что-то, гладит по руке, прислушивается к бьющейся на запястье жилке. Потом обязательно припомнит и колко пошутит в своём духе. Пускай; Ира теперь её должница, и потом – издёвки лучше жалости…
Чернота сомкнулась перед глазами и не пожелала отступать, а через миг – или через век – мягкий солнечный свет прогнал её прочь.
Ласковые утренние лучи сквозили через клубы кальянного дыма – нет, через невесомую полупрозрачную ткань, едва колеблемую ветерком. За приоткрытым окном виднелось ослепительно-синее небо. Просторную комнату окутывала уютная тишина. Солнечные блики неторопливо скользили вдоль светлых стен, мимо чёрного прямоугольника телевизора, по матовым тёмным стёклам внушительных книжных шкафов. Есть ли зрелище приятнее этой ленивой игры света, особенно когда перестала болеть голова и ушла из тела противная слабость?
Ира приподнялась на локте и бросила опасливый взгляд на подушку. Наволочка сияла белизной, будто никто празднично накрашенный не провалялся на ней целую ночь. Кто-то – Ксюша, конечно же – позаботился стереть косметику с лица нахально дрыхнущей гостьи. Оно и понятно: поди потом отстирай пятна от тонального крема… Ира поискала глазами свою одежду; бродить по чужой квартире в одном лишь исподнем – такое себе развлечение, как бы ни хотелось поскорее поблагодарить хозяйку и удрать домой. Домой! Мама же там с ума сходит от беспокойства!
Сумка притулилась на журнальном столике дымчатого стекла, небрежно задвинутом в угол ради того, чтобы можно было разложить громадный диван. Кутаясь в нагретое одеяло, Ира нашарила телефон и поспешно набрала сообщение: «Я у коллеги, всё хорошо, через час-полтора буду». Спохватилась, бросила взгляд на часы. Шесть утра! Мама ещё спит, хотя и наверняка беспокойно. Вот и хорошо; проснётся, увидит сообщение, поймёт, что всё под контролем…
Дверь неслышно приоткрылась. Кто-то низенький бесшумно скользнул в комнату. Ира выглянула из-за высокого диванного подлокотника и глазам своим не поверила: домовой! Самый настоящий, мохнатый, с длинными заострёнными ушами и чёрными глазками-бусинками. Нет, эти ребята живут, конечно, в городских квартирах, да и в Управе Ира к ним привыкла, но здесь увидеть почему-то не ожидала. Слишком тут… стильно, что ли?
– О-хо-хонюшки! – трагическим шёпотом пробормотал домовой, заметив, что за ним наблюдают. – Гостьюшка проснулась! Что ж так раненько-то? Чай, Прохор ни одёжку не погладил, ни завтрак не сготовил…
– Э-э-э… Здравствуй, Прохор, – осторожно сказала Ира, на всякий случай тоже тихо. С бабушкиным Афонькой она ладила неплохо, этот не казался капризнее или злее. – Не надо ничего гладить. Дай, пожалуйста, как есть...
– Да как же можно! – домовой потешно всплеснул мохнатыми лапами. – Ох, слыхала бы хозяйка! Прохор не таковский, Прохор гостей привечать научен. Пущай гостьюшка подождёт чуточку-минуточку, Прохор всё устроит. Всё устроит!
Ира не сдержала улыбки. Заботливый домовой вёл себя точь-в-точь как бабушкин Афанасий, только тот ещё ворчал иногда на непоседливых хозяйкиных внучек. Прохор проворно метнулся куда-то в глубь квартиры и вернулся – нет, не с заспанной Оксаной, зато с аккуратно сложенной одеждой. Чужой.
– Вот, значится, пущай гостьюшка покуда наденет, – Прохор положил свою ношу на край дивана и почтительно отодвинулся. – Тут всё чистенькое, как новенькое!
– Спасибо, – Ира неуверенно развернула белую футболку – слишком широкую в плечах, чтобы быть женской. – А… а моё где?
– Да где ж ему быть! Ить сушится, – деловито сообщил домовой. – За ночку-то не успело, а ма-ши-ну включать – шуметь станет, хозяина разбудит. Пусть уж гостьюшка не тревожится, – поспешно прибавил он, заметив озадаченный Ирин взгляд. – Прохор об одёжке-то как следует позаботился, все пятнышки повывел. Хозяйка ить всему научила: и шелка стирать, и бархат заморский, и ка-ше-мир…
Ира невольно хихикнула. Шелков и кашемира у неё отродясь не водилось; по правде говоря, её больше беспокоило присутствие в квартире некоего хозяина. Спрашивать, где Оксана, сразу стало как-то неловко. Может, Прохор по-тихому выпустит гостью, а благодарности подождут до понедельника?
– Можно мне умыться? – попросила Ира, влезая в предложенные джинсы, тоже слишком для неё длинные. Неужели она настолько уж толще Ксюши, чтобы домовой не нашёл в хозяйкином гардеробе ничего подходящего, и пришлось грабить… кто он там, парень, муж, сожитель? – Я тихо, честное слово.
– И-и-и, гостьюшка, не след честным словом бросаться, – пожурил её Прохор и тут же оттаял: – А умыться… Это можно.
Ира на цыпочках вышла следом за ним в коридор. Здесь царил полумрак; из полудюжины глухих дверей лишь одна, за Ириной спиной, была открыта. Выпущенный на волю утренний свет выхватил из темноты картины в строгих рамах: контрастные геометрические фигуры, хаотические цветные вихри, уходящие в бесконечность узоры… Кто бы их здесь ни развесил, чувство стиля у него было превосходное: всё вместе складывалось в нечто цельное и гармоничное и, кажется, даже обретало подспудно ощутимый смысл.
– Нравится? – гордо осведомился Прохор, не повышая, впрочем, голоса.
– Красиво, – честно ответила Ира. – Очень.
– Хозяйка премного дом украшала. Со всего белого света диковины! – сообщил домовой и почему-то печально вздохнул. – В ту ванную гостьюшка пущай не ходит, тут Прохор затеял ковёр чистить…
О как. Ира закусила губу, отгоняя кольнувшую сердце зависть. В одобренной Прохором ванной, сияющей начищенным кафелем, на стиральной машине лежали пирамидкой пушистые полотенца, тщательно подобранные по цвету – от коричневого до кипенно-белого. Да уж, домовому тут явно скучно. Бабушкин-то знай успевал: то подвал прибери, то на чердаке мышей перелови, то за хозяйскими внучками пригляди… О том, чтоб загружать стиралку или, с ума сойти, за утюг браться, и речи не шло.
– Вот, – Прохор протянул Ире новенькую, в упаковке, зубную щётку. – А мыльце и паста только вчера принесены, никто ить не открывал ещё…
– Спасибо, Проша, – уныло сказала Ира просиявшему домовому. Ну, теперь она Оксане коробку пирожных должна, не меньше.
Ослепительно белая раковина. Идеально чистое зеркало. Расставленные, как по линейке, мыльница, стакан с одинокой почему-то зубной щёткой, тюбик пасты, металлическая бритва. Кто бы подумал, что Тимофеева такая аккуратистка? Или, что вероятнее, тут домовой старается, а Ксюша просто не возражает. Ира изо всех сил старалась нигде не напачкать, стёрла капли с сияющего крана и тщательно смыла с белоснежного фарфора остатки зубной пасты, но восстановить наведённую Прохором чистоту всё равно не вышло. Стало чуть-чуть стыдно.
– Пущай гостьюшка покуда в большой комнате посидит, – распорядился домовой, решительно забрасывая в плетёную корзину использованное полотенце. – Прохор съестного соберёт да одёжку погладит. О-хо-хонюшки, кабы хозяина не разбудить! Ить умаялся, егоза, хоть бы в выходной поспал…
Анька устроилась у барной стойки. С такого наблюдательного поста заметить компанию контролёров – проще простого. Ира потянулась было за телефоном, но тут же спохватилась, что это невежливо. Сафонова то ли не смотрела в их сторону, то ли делала вид, что не заметила подругу, и Ира быстро выбросила её из головы. Хочет отдыхать – пусть отдыхает, а Павлу Сергеевичу знать об этом незачем. И маме незачем знать, как именно дочь проводит время с коллегами. Анька поймёт и не сдаст, она знает, что подруге наверняка достанется…
Вообще-то Ира обещала родителям не больше одного коктейля за вечер, но сдерживать подобные зароки она перестала ещё на старших курсах. Немного смущало, что за всё платит Макс, но сам он вёл себя так, будто посиделки в недешёвом заведении для него – сущий пустяк. Ксюша – та точно не заботилась о подобных мелочах: за разговорами она то и дело подзывала официанта и приказывала то подновить закуски, то принести на всех ещё какой-нибудь выпивки. С высоким бокалом в руке, в подвижном свете софитов она была великолепна – хоть сейчас снимай на обложку журнала. Как магконтроль до сих пор из-за неё не перессорился? Привыкли, что ли?
– Ребят, что насчёт потанцевать? – перекрикивая музыку, предложил Макс и кивнул в сторону заполненного людьми танцпола.
Сколько прошло времени, Ира не знала, но глаза у Некрасова уже были шалые. Старову, кажется, в здешней обстановке было не по себе; он обвёл взглядом тёмный зал и как-то неловко пожал плечами.
– Ну, если хочешь, пойдём, – пробормотал он. – Я только отлучусь…
Он тяжело поднялся из-за стола – неужели успел захмелеть, такой-то здоровяк? – и, огибая залитый цветным светом танцпол, побрёл в сторону уборных. Старов и разговор-то поддерживал не слишком охотно; должно быть, не привык к подобному способу отдыха. Зато Ксюшу упрашивать не пришлось: она легко влилась в толпу танцующих – гибкая, красивая, грациозная. К чужим восхищённым взглядам она, кажется, была равнодушна.
– Пойдём, – Макс вскочил с места и всласть потянулся. – Или ты не любишь?
– Нет, почему? Я не против, – почти не соврала Ира. Не то чтобы ей не нравились танцы, но пытаться что-то изобразить на фоне Оксаны не просто бесполезно – кощунственно.
Впрочем, эти ненужные мысли быстро улетучились под напором гулкого ритма и лихорадочно мерцающих огней. Раз или два рядом выныривала Оксана – и тут же вновь терялась в толпе. Где-то мелькал Старов, где-то – Сафонова, и, кажется, даже недалеко друг от друга. Все они растворились в дымном полумраке, пронизанном лучами софитов. Остался только Макс. Как он всё-таки не похож ни на заносчивых коллег, ни на пустопорожних Анькиных приятелей! Может, у него и нет обстоятельных планов на жизнь, как у Старова, или перспектив на солидное наследство, как у Свириденко, но с ним легко и весело. Достаточное основание для серьёзных отношений? Анька сказала бы, что более чем…
– Ну, как тебе тут? – спросил Некрасов, низко склонившись к её уху.
– Ничего, – зачем-то сказала Ира и тут же исправилась: – Круто. Правда, круто.
– Ритм большого города, – Макс дразняще улыбнулся. – Хочешь, удерём? В Москве ночью красиво.
– А остальные как?
– Найдут себе занятие.
Почему бы и нет?.. Дома её рано не ждут. Все знакомые лица, как по заказу, затерялись в судорожно вспыхивающей софитами темноте. Некому смерить насмешливым взглядом, некому напомнить об осмотрительности. Глупо ли доверять человеку, которого знаешь без году неделя? Мудро ли отказываться от шанса хорошо провести вечер, пару месяцев, целую жизнь?.. Нарисованный песок сыпался внутри белёсой акриловой колбы, и в верхней её части оставалось совсем немного.
– Я сейчас вернусь, и пойдём, – пообещала Ира и в порыве пьяной смелости поцеловала Макса в щёку. Оксана наверняка этого ей так не спустит, ну и пожалуйста!
Мимо проплывали бледные пятна чужих лиц, знакомые и незнакомые, красивые и пугающие. После цветных сполохов и пронизывающих тело ритмов коридор, куда выходили двери уборных, казался скорбной глухой норой. Ира прислонилась спиной к стене и зажмурилась, пытаясь унять головокружение. Долго они с Максом не прогуляют, это ясно. Ещё не поздно сослаться на нервных родителей и вызвать такси до дома. И без того в понедельник не миновать косых взглядов…
А Анька бы пошла. Обязательно пошла бы, потому что привыкла не упускать своего. И что, много раз она сожалела?
– Вы идёте или нет?
Идеальное, чужое, неживое лицо, вернее, грубо нарисованная маска, недовольно кривит кроваво-алые губы. Качать тяжёлой головой трудно, но иначе чудовищная красавица не уйдёт. Мимо скользят и другие, то ли люди, то ли отсветы цветных огней. Лица кажутся хищными и уродливыми, а может, такие они и есть. Одно, особенно мерзкое, плоское и невзрачное, наверное, знакомо ей; все похожи друг на друга в обманчивом полумраке. Липкие пальцы бесцеремонно хватают за запястья, тянут куда-то – должно быть, она помешала кому-нибудь в тесном коридоре. Холодно; кто додумался всё здесь выстудить?
– Ой, девушка, вам плохо? Подождите, я сейчас кого-нибудь позову… Вы с ней побудете?
Голос резкий и неприятный, но он, наверное, прав. Чёрный напольный кафель – совсем близко, так, что видны ненастоящие мраморные прожилки. Серая тень вытягивается ввысь и ускользает. В одиночестве почему-то спокойнее; если бы не болела ещё голова… Надо найти Макса, сказать… Сказать, что прогулки не выйдет; он, должно быть, расстроится…
– Ох ты ж чёрт, Ирка! Что тут у тебя?
Точёное личико искажено… страхом? Одной рукой Оксана тянется за телефоном, другой сжимает Ире запястье – и тут же почему-то вскрикивает.
– Да ты как ледышка! На тебя что, неж… – она сама себя обрывает, тревожно оглядывается по сторонам, прижимает к губам ладонь. – Блин! Блин-блин-блин!
Сполохи замедляют беспорядочное движение, становятся протяжнее и тусклее. Выхваченный из мрака тесный коридор. Блестящий алый шёлк Ксюшиного платья. Макс пробирается сквозь толпу танцующих; лицо у него испуганное, день рождения безнадёжно испорчен. Официант в белоснежной рубашке протягивает высокий коктейльный бокал и уговаривает выпить воды. Тёплая влага льётся мимо губ, пятнает блузку, холодит кожу под тонкой тканью…
– Ты идиот, Старов! Оба вы идиоты!
Непривычно нервный голос слышится, словно сквозь толщу воды. Ледяной воды. Под ладонями – липкий яркий кожзам, в ушах отдаётся невыносимо тяжёлый ритм. Когда она успела отключиться? Надолго?
– Ксюш, успокойся.
– Не успокоюсь! Скажи хоть ты им!..
– Тихо, на нас уже смотрят. Миш, бери Макса и попробуйте догнать.
Догнать… Поди догони тень! Он ведь знает – потому что сам тогда почти упустил. Но двое беспрекословно уходят, а жаль… Лучше бы Макс остался, с ним проще…
– Старов, чёртов придурок, нашёл время…
– Ксюша, сядь. Можно воды, пожалуйста?
Маячившее рядом ослепительно-белое пятно уплывает куда-то в хаос цветных огней. Перебравшие гости здесь – обычное дело, пьяные ссоры – тоже. Оксана зря злится, да и при чём тут Старов? Он что, нанимался пасти глупую секретаршу?
– Дай знать, если будет больно.
Чужие пальцы безошибочно находят пульс. Прикосновение кажется обжигающим, как после долгой прогулки на морозе. Безотчётно хочется ухватиться за спасительно горячую руку, словно иначе – смерть. Но ведь это неправда, нельзя умереть от лёгкого озноба…
– Ну, что там?
– Жить будет.
От слов веет спокойствием. Чем бы ни была серая тень, серьёзно навредить она не успела. Правда ведь?..
– В больницу?
– Нет, достаточно просто дать выспаться.
Медленно, неохотно холод уходит прочь. Нужно сказать, что с ней всё в порядке. Или нет, это не так важно. Её вряд ли хватит на долгую тираду, а они и так всё знают.
– Мне… Домой…
– Тише, – пальцы чуть сильнее сжимаются на запястье. – Береги силы.
Дельный совет. Невесть откуда взявшееся ласковое тепло захлёстывает уютной волной. Голоса сливаются в негромкий гул, теряются в стихающей музыке.
– …не могу за руль…
– …здесь, я через пару минут…
– …ко мне, тут недалеко…
– …надо отдохнуть…
Надо отдохнуть. Ксюша мелкими глотками пьёт принесённую официантом воду, ни на миг не отводит взгляда. Говорит что-то, гладит по руке, прислушивается к бьющейся на запястье жилке. Потом обязательно припомнит и колко пошутит в своём духе. Пускай; Ира теперь её должница, и потом – издёвки лучше жалости…
Чернота сомкнулась перед глазами и не пожелала отступать, а через миг – или через век – мягкий солнечный свет прогнал её прочь.
Ласковые утренние лучи сквозили через клубы кальянного дыма – нет, через невесомую полупрозрачную ткань, едва колеблемую ветерком. За приоткрытым окном виднелось ослепительно-синее небо. Просторную комнату окутывала уютная тишина. Солнечные блики неторопливо скользили вдоль светлых стен, мимо чёрного прямоугольника телевизора, по матовым тёмным стёклам внушительных книжных шкафов. Есть ли зрелище приятнее этой ленивой игры света, особенно когда перестала болеть голова и ушла из тела противная слабость?
Ира приподнялась на локте и бросила опасливый взгляд на подушку. Наволочка сияла белизной, будто никто празднично накрашенный не провалялся на ней целую ночь. Кто-то – Ксюша, конечно же – позаботился стереть косметику с лица нахально дрыхнущей гостьи. Оно и понятно: поди потом отстирай пятна от тонального крема… Ира поискала глазами свою одежду; бродить по чужой квартире в одном лишь исподнем – такое себе развлечение, как бы ни хотелось поскорее поблагодарить хозяйку и удрать домой. Домой! Мама же там с ума сходит от беспокойства!
Сумка притулилась на журнальном столике дымчатого стекла, небрежно задвинутом в угол ради того, чтобы можно было разложить громадный диван. Кутаясь в нагретое одеяло, Ира нашарила телефон и поспешно набрала сообщение: «Я у коллеги, всё хорошо, через час-полтора буду». Спохватилась, бросила взгляд на часы. Шесть утра! Мама ещё спит, хотя и наверняка беспокойно. Вот и хорошо; проснётся, увидит сообщение, поймёт, что всё под контролем…
Дверь неслышно приоткрылась. Кто-то низенький бесшумно скользнул в комнату. Ира выглянула из-за высокого диванного подлокотника и глазам своим не поверила: домовой! Самый настоящий, мохнатый, с длинными заострёнными ушами и чёрными глазками-бусинками. Нет, эти ребята живут, конечно, в городских квартирах, да и в Управе Ира к ним привыкла, но здесь увидеть почему-то не ожидала. Слишком тут… стильно, что ли?
– О-хо-хонюшки! – трагическим шёпотом пробормотал домовой, заметив, что за ним наблюдают. – Гостьюшка проснулась! Что ж так раненько-то? Чай, Прохор ни одёжку не погладил, ни завтрак не сготовил…
– Э-э-э… Здравствуй, Прохор, – осторожно сказала Ира, на всякий случай тоже тихо. С бабушкиным Афонькой она ладила неплохо, этот не казался капризнее или злее. – Не надо ничего гладить. Дай, пожалуйста, как есть...
– Да как же можно! – домовой потешно всплеснул мохнатыми лапами. – Ох, слыхала бы хозяйка! Прохор не таковский, Прохор гостей привечать научен. Пущай гостьюшка подождёт чуточку-минуточку, Прохор всё устроит. Всё устроит!
Ира не сдержала улыбки. Заботливый домовой вёл себя точь-в-точь как бабушкин Афанасий, только тот ещё ворчал иногда на непоседливых хозяйкиных внучек. Прохор проворно метнулся куда-то в глубь квартиры и вернулся – нет, не с заспанной Оксаной, зато с аккуратно сложенной одеждой. Чужой.
– Вот, значится, пущай гостьюшка покуда наденет, – Прохор положил свою ношу на край дивана и почтительно отодвинулся. – Тут всё чистенькое, как новенькое!
– Спасибо, – Ира неуверенно развернула белую футболку – слишком широкую в плечах, чтобы быть женской. – А… а моё где?
– Да где ж ему быть! Ить сушится, – деловито сообщил домовой. – За ночку-то не успело, а ма-ши-ну включать – шуметь станет, хозяина разбудит. Пусть уж гостьюшка не тревожится, – поспешно прибавил он, заметив озадаченный Ирин взгляд. – Прохор об одёжке-то как следует позаботился, все пятнышки повывел. Хозяйка ить всему научила: и шелка стирать, и бархат заморский, и ка-ше-мир…
Ира невольно хихикнула. Шелков и кашемира у неё отродясь не водилось; по правде говоря, её больше беспокоило присутствие в квартире некоего хозяина. Спрашивать, где Оксана, сразу стало как-то неловко. Может, Прохор по-тихому выпустит гостью, а благодарности подождут до понедельника?
– Можно мне умыться? – попросила Ира, влезая в предложенные джинсы, тоже слишком для неё длинные. Неужели она настолько уж толще Ксюши, чтобы домовой не нашёл в хозяйкином гардеробе ничего подходящего, и пришлось грабить… кто он там, парень, муж, сожитель? – Я тихо, честное слово.
– И-и-и, гостьюшка, не след честным словом бросаться, – пожурил её Прохор и тут же оттаял: – А умыться… Это можно.
Ира на цыпочках вышла следом за ним в коридор. Здесь царил полумрак; из полудюжины глухих дверей лишь одна, за Ириной спиной, была открыта. Выпущенный на волю утренний свет выхватил из темноты картины в строгих рамах: контрастные геометрические фигуры, хаотические цветные вихри, уходящие в бесконечность узоры… Кто бы их здесь ни развесил, чувство стиля у него было превосходное: всё вместе складывалось в нечто цельное и гармоничное и, кажется, даже обретало подспудно ощутимый смысл.
– Нравится? – гордо осведомился Прохор, не повышая, впрочем, голоса.
– Красиво, – честно ответила Ира. – Очень.
– Хозяйка премного дом украшала. Со всего белого света диковины! – сообщил домовой и почему-то печально вздохнул. – В ту ванную гостьюшка пущай не ходит, тут Прохор затеял ковёр чистить…
О как. Ира закусила губу, отгоняя кольнувшую сердце зависть. В одобренной Прохором ванной, сияющей начищенным кафелем, на стиральной машине лежали пирамидкой пушистые полотенца, тщательно подобранные по цвету – от коричневого до кипенно-белого. Да уж, домовому тут явно скучно. Бабушкин-то знай успевал: то подвал прибери, то на чердаке мышей перелови, то за хозяйскими внучками пригляди… О том, чтоб загружать стиралку или, с ума сойти, за утюг браться, и речи не шло.
– Вот, – Прохор протянул Ире новенькую, в упаковке, зубную щётку. – А мыльце и паста только вчера принесены, никто ить не открывал ещё…
– Спасибо, Проша, – уныло сказала Ира просиявшему домовому. Ну, теперь она Оксане коробку пирожных должна, не меньше.
Ослепительно белая раковина. Идеально чистое зеркало. Расставленные, как по линейке, мыльница, стакан с одинокой почему-то зубной щёткой, тюбик пасты, металлическая бритва. Кто бы подумал, что Тимофеева такая аккуратистка? Или, что вероятнее, тут домовой старается, а Ксюша просто не возражает. Ира изо всех сил старалась нигде не напачкать, стёрла капли с сияющего крана и тщательно смыла с белоснежного фарфора остатки зубной пасты, но восстановить наведённую Прохором чистоту всё равно не вышло. Стало чуть-чуть стыдно.
– Пущай гостьюшка покуда в большой комнате посидит, – распорядился домовой, решительно забрасывая в плетёную корзину использованное полотенце. – Прохор съестного соберёт да одёжку погладит. О-хо-хонюшки, кабы хозяина не разбудить! Ить умаялся, егоза, хоть бы в выходной поспал…
