Секунда — и стрела великого лучника вонзилась в мишень: на полсантиметра выше маленького чёрного кружка, утверждая тем самым бесспорный факт поражения. Сэм был точен. Но поверит ли он в свою победу?..
Эльфы обнялись, и сквозь этот искренний жест отчаянной надеждой скользнули слова менестреля:
— Ты ведь не нарочно?
Итиль улыбнулся, вытирая тыльной стороной ладони по-настоящему влажные глаза:
— Факелы слепили. Я не привык.
Ближе к полуночи Боромир и Добрыня — тот самый худенький чернявый паренёк в меховом жилете — занялись таинственными приготовлениями. Отойдя подальше от любопытных взглядов на край поляны, они над чем-то склонились, подсвечивая себе факелом. Яркий блеск выхватывал то огненную шевелюру Боромира и его круглое, сосредоточенное лицо, то резко-ироничные глаза Добрыни, внимательно изучавшие какие-то предметы, разложенные в траве. Эльфёнок тронул Итиля за плечо.
— Что там?
— Потрясающая вещь! Скоро будут чудеса!
В самом деле, скоро со всех концов поляны начали подтягиваться реконструкторы. Они выстроились полукругом около того самого плетня, который так поразил воображение Назара. Место рядом с идолом осталось свободным. Некоторые девушки спешно прихорашивались, поправляя причёски и платья. Лас заметил, что Фроди тоже сняла доспех вместе с длинным бархатным кафтаном, придававшим её костюму колорит воина времён Московской Руси, и осталась в той славянской одежде, в которой ходила днём. Только золотую повязку на голове жрица заменила на белую, с символикой Перуна, похожей на шестилепестковые цветы. Когда к идолу с двух сторон подошли Боромир и Добрыня, сжимавшие в руках горящие факелы, по рядам пробежал восторженный шёпот:
— Полночь! Полночь! Начинаем!
Выступив в центр свободного пространства, и остановившись в двух шагах от идола, Фроди отвесила ему земной поклон. Теперь это была не суровая валькирия, а мудрая славянская жрица, исполненная непобедимой, неотвратимой силы самой Земли. Её высокий, мальчишеский голос с резкими нотками звенел среди замерших сосен и, отражаясь от задумчивой глади реки, улетал на другой берег. На двух языках звучала речь, обращённая к богу грозы: на древнем северном наречии, из которого слух выхватывал только отдельные слова, оставляя в стороне их истинный, забытый смысл; и на современном русском — понятном каждому, но утратившем былую напевность. Лас не запомнил эту речь, хотя она была совсем короткой, только чувства взметнулись искрами и замкнули круг сегодняшних ощущений в древней, мудрой истине: «единение».
«Мать-Земля кормит нас и поит, солнце щедро посылает свой живительный свет всем, не деля людей по группам и признакам. Отче Перуне, даруй и нам разумение быть едиными с этим миром и питаться мудростью от истоков его!»
Эльфёнок дрожал, как осиновый лист. Звенящий в ночной тишине голос; непривычный, певучий язык, на котором говорили наши далёкие предки; два молодых воина с факелами, застывшие, словно в почётном карауле; серьёзные лица реконструкторов — всё было искренним, настоящим. И люди вокруг сразу стали родными. Лас сердцем чувствовал каждого из них, ощущал их волнение, дыхание, биение крови в их жилах. Внутри него самого вдруг опрокинулось огромное небо с таинственным мерцанием предвечных звёзд, и зашумела река, передавая телу свою упругую, спокойную силу. Его подхватило, закружило, увлекло непривычное, нечеловеческое, то, о чём нельзя рассказать! Он растворялся в свете факелов, плыл в воздухе вместе с ароматами травы и звоном кузнечиков. Он был небом и рекой, землёй и деревьями, ветром, звуком, сиянием. Его душа теперь вмещала весь мир — это ли не чудо!
Когда чувства достигли своего апогея, и Лас поймал себя на мысли, что его теперь нет, что он давно уже стал тем самым космическим эфиром, из которого рождается первооснова, — Фроди вдруг простёрла руки к звёздам и воскликнула:
— Славе Перуне!
— Славе!
И снова всё словно оборвалось, канув в ночную тишину. На краю горизонта сверкнула зарница, далёкое эхо грома докатилось до неподвижно застывших на поляне людей. Их дружный восторженный вздох слился в новое, радостное:
— Славе!
А потом вперёд вышел чернобородый богатырь и с поклоном подал жрице посох, горящий с двух концов яркими огнями. Фроди легко подхватила его, и закружились, заплясали факелы в ловких, умелых руках! Их свет растекался по поляне, сплетался в тугие жгуты, отражаясь в сияющих глазах зрителей. Вслед за жрицей в центре круга появились Боромир и Добрыня. Искусство факельщиков было выше всяких похвал! Их синхронные движения повторяли жёлтые бегущие огни, и порой казалось, что обнажённые до пояса тела парней полностью охвачены пламенем.
Восхищение Ласа не имело границ! Он даже на время забыл, что перед ним такие же мальчишки: действо с факелами подняло их на недосягаемую высоту. Фроди вообще виделась существом сверхъестественным: эльфёнок готов был поклясться, что зарницы и гром в эту ясную ночь вызвала именно она. Только оказавшись у костра за накрытым столом, Лас понемногу начал приходить в себя. Рядом звучали весёлые голоса, девушки разносили угощение. Теперь настало время песен...
В эту ночь было много веселья, прекрасных песен и танцев, интересных историй, но ближе к утру реконструкторы стали расходиться по палаткам. Усталые и довольные, они покидали гостеприимный круг, так что, в конце концов, у костра осталось шесть человек: эльфы, Руаэллин и Фроди.
Итиль с Алиэ сидели, обнявшись, накрывшись одним плащом, и о чём-то тихо разговаривали. Нежное, волшебное сияние окутывало эту пару, скрывая блеск глаз и игру улыбок. Склонив голову на плечо своего друга, Наташа порой сладко жмурилась, но очарование этих задумчивых предрассветных часов было сильнее желания уснуть, забравшись в палатку.
Сэм осторожно перебирал струны гитары, извлекая какую-то старинную мелодию. Его зелёные глаза ловили отблески пламени, а ямочки в уголках губ придавали лицу трогательное выражение. Сидевшая рядом Фроди набросила на него свой бархатный кафтан: перед рассветом стало прохладно. Менестрель прекратил играть и удивлённо глянул на жрицу:
— А ты?
— Мне тепло. — В доказательство Фроди тронула руку Сэма своей — сухой и горячей.
Как хорошо помнил он её руки, бережно касавшиеся больного плеча. Изящные очертания запястий, тонкие пальцы — полузабытая, старинная аристократичность. Одинаково ловко держали они тяжёлый меч и швейную иглу, аккуратно перелистывали страницы книг и внимательно отмеряли лекарство... Он боялся насмешек этой женщины больше всего на свете, и всё же не мог забыть её голос. А теперь…теперь, наверное, будет иначе...
Назару смертельно хотелось спать. Впечатления этого дня разом обрушились на него, смешав в голове все мысли и рождая ассоциацию с пузырчато пенящейся газировкой. От большого счастья, оказывается, тоже можно устать! Эльфёнок настойчиво убеждал себя в том, что надо срочно ползти в палатку, иначе он уснёт тут же, на месте, но один вопрос, прорастая сквозь взрывы пузырьков, заставлял Ласа медлить. Наконец, изъёрзавшись на бревне и проклиная своё любопытство, он подсел ближе к Руаэллин.
— Слушай, — позвал тихонько Назар, — есть одна штука, которую я никак не могу понять. Сэм как-то рассказывал нам про синюю зачётку...
Эльфёнок смущённо умолк, но Руаэллин тут же продолжила его мысль. Можно было подумать, что она ничуть не устала, настолько весело и бодро сверкали озорные глаза.
— Хочешь знать, почему я зачётки не собираю? Нет надобности. Это моя книжка гуляет среди студентов.
Лас изумлённо захлопал ресницами.
— А я думал — это сказки! Ты была той самой отличницей?! Разве можно так закончить вуз?
Руаэллин, пряча улыбку, покачала головой: какой же он, в сущности, ребёнок! Милый, доверчивый... И как много предстоит ему совершить!
Волшебница приглашающим жестом расправила свою пышную юбку, легонько кивнув Назару:
— Ложись спать. Это будет твоя последняя сказка на сегодняшний день.
Эльфёнок тут же забрался на бревно и, свернувшись клубочком, пристроил голову на коленях Руа. Не прошло и минуты, как он сладко спал, заботливо укрытый тёплым шерстяным плащом. Семён, видевший это, только вздохнул: вот и пойми их, настоящих эльфов! То у них всё сложно, а то — проще некуда!
— Сэм, — вдруг позвала его Руаэллин, — пожалуйста, спой нам о зеркале Галадриэль!
Менестрель поднял на неё полные изумления глаза:
— А откуда...? Я ведь доделал её только сегодня. Ещё никто не знает!
Эльфийская Владычица взглянула на него весело, не скрывая усмешки:
— Сам же говорил ребятам, что я мысли читать умею. А теперь удивляешься?
Семён улыбнулся в ответ. Обведя тёплым, благодарным взглядом лица друзей, он взял в руки гитару, и лёгкий вальсовый напев баллады закружился в предрассветном тумане:
— Оглянись: за тобою ночь,
Как серебряный звездный свет.
Тяжесть сердца не превозмочь.
Горек ран отравленный след.
В мою чашу льется вода
Из кувшина цвета зари.
Что откроет тебе Звезда?
Не противься судьбе, смотри!
Шелестит золотой листвой
Стройных мэллорнов хоровод.
Этот путь изначально твой,
По нему никто не пройдет!
Твои мысли мечту таят:
Чаек крики, морской простор...
Взор опущенный отразят
Сотни ласковых эланор.
Как тебя защитить в пути,
Скрыть могущественной рукой,
От отчаяния спасти,
Сердцу хрупкому дать покой?
Каждой клеточкой существа
Суждено тебе боль познать.
Но сквозь искренности слова
Будет в мире любовь сиять!
Страх уйми: песней дальних звезд
Буду рядом с тобой везде.
Не увидит враг твоих слез,
И не дрогнет сердце в беде.
А когда заблестит заря,
Ты увидишь морской причал...
Почему же рука твоя
Так волнительно горяча? ...
Ты пока еще не герой,
Не о славе твои мечты,
Друг, хранимый моей рукой
У волшебной чистой воды.
«Неисчерпаемы сокровища души того, кто верит в прекрасную реальность, озарённую Светом и Любовью! Кто твёрдо идёт вперёд, отвергая соблазны иллюзии — тени, полумрак, безверие, поселившиеся в сердце. Воинам духа неведомо отчаяние! Запомни это, Фроди! Ищи Вестника! Серебряный ветер укажет путь. Ищи до победы — это станет твоим собственным посвящением веры!» — Так сказала Светлая Варда, Владычица Звёзд. …
Часы показывали половину шестого утра, когда Ярослав начал собираться в школу. Он не стал зажигать свет, опасаясь разбудить отчима, и, потихоньку выбравшись из своего угла за шкафом, прокрался на кухню. Маленькая кухонька старой хрущёвской квартиры хранила следы ночной гулянки: стол был завален объедками, пол — бутылками, а раковина — грязной посудой. Всё это мальчику сейчас предстояло убрать и вымыть. Утро начиналось совершенно так же, как всегда.
Дышать было нечем: дым тлевших в пепельнице окурков смешивался с вонью из наполовину пустой банки самогона. Спотыкаясь о перевёрнутые стулья, Ярослав подобрался к окну, открыл форточку и замер, подставив худое лицо свежему октябрьскому ветру. Где-то внизу, на уровне третьего этажа, звенел в предрассветном сумраке клён. Его желтеющие листья с красивыми вырезами, колеблемые неугомонным ветерком, исполняли свою утреннюю песню специально для него — тощего пятнадцатилетнего подростка, сидевшего на грязном подоконнике.
— Эй, сладенький, иди ко мне! Наконец-то это сборище козлов свалило отсюда! — послышался приглушённый, охрипший после ночных возлияний голос Таньки — сожительницы отчима.
Ярослав едва не свалился с подоконника. Двадцатишестилетняя деваха с миловидным, но несколько опухшим лицом стояла перед ним во всей красе своего огромного, не совсем свежего тела: кроме короткой прозрачной рубашки на ней больше ничего не было. Мальчик зажмурился.
— Тань, ты чё? Оденься что ли, я смотреть не буду!
Красотка рассмеялась тихим, воркующим смехом и, угрожающе подняв пышную грудь, сделала шаг в сторону Ярослава.
— Перестань недотрогу из себя корчить! Как будто не видел, чем мы с мужиками ночью занимались? Или не наблюдал ни разу, как твой х* меня...
Но мальчик не дал ей продолжить, выпалив на одном дыхании:
— Я за вами никогда не подглядываю и уши затыкаю, чтобы спать не мешали! А ты не смей на отчима ругаться: хоть он и пьяница, а любит тебя по-настоящему!
Вытянув трубочкой пухлые, ярко накрашенные губы, девица вдруг стала оглаживать себя по бёдрам, так что Ярославу сделалось дурно. Но, вынужденный следить за каждым её движением, чтобы не упустить момент к бегству, он не мог ни закрыть глаза, ни отвернуться.
— Надо же, заступничек! — пропела Танька. — А кто тебя в ларёк за водкой до четырёх утра гонял? Или не он? Может, скажешь, что не бьёт тебя здесь никто? Не ругает? Квартиру не заставляет драить от всей этой блевотины? А?
В мгновение ока сделавшись белее кафельной плитки на стене, подросток до боли сжал губы, и так уже искусанные в кровь. Вот бы высказать ей всё-всё-всё! Только бесполезно: разве поймёт эта жадная до любви стерва, что для вспыльчивого, слабохарактерного отчима она, возможно, является последней соломинкой, удерживающей его от пьяной смерти где-нибудь под забором?
Пока Ярослав боролся с приступом бешенства, девица сделала ещё один угрожающий шаг навстречу и ласково заворковала:
— Ты глупый совсем, жизни не видел. Разве есть вечная любовь? А со мной тебе хорошо будет. Ну, иди же сюда, маленький, я сделаю тебя мужчиной!
И Танька всей своей массой пошла на приступ. Но мальчик оказался проворнее: поднырнув у неё под рукой и ловко избежав пугающих объятий, он схватил свой старый рюкзак с учебниками, ветхую спецовочную куртку, доставшуюся в наследство от мамы, и едва ли не кубарем скатился вниз по лестнице с пятого этажа. Обманутая в своих лучших чувствах, Танька обиженно вопила вслед в открытую дверь:
— Ну и катись, сучий выродок! Я всё равно твоему п... папаше скажу, что ты ко мне приставал! Он тебя изметелит, а я добавлю! Мелкая тварь! Гадёныш!
Опомнился Ярослав только у артезианской колонки, где частенько умывался по утрам. Этот осколок социалистического прошлого находился через квартал от его дома, на стыке района хрущёвской застройки и частного сектора. Убедившись, что за ним никто не гонится, мальчик, тяжело дыша, опустился на притоптанную площадку рядом с желобом колонки, сплошь усыпанную весёленькими сердечками липовых листьев. Конечно, Танька сделает так, как сказала, а отчим, без сомнения, ей поверит. Он всегда ей верит. Потом будет жестокая расправа, и если Ярика не убьют сразу же, эта стерва воспользуется моментом... Расстроенное воображение услужливо нарисовало ненасытные прелести молодой развратницы. Мальчик с омерзением сплюнул: пусть лучше убивают! Мёртвому, по крайней мере, не так противно...
Решительно нажав на рычаг колонки, Ярослав сунул голову под ледяную струю. Немного подумав, он стянул с себя куртку, футболку и с наслаждением принялся плескаться в холодной воде. Испытанное средство всегда действовало безотказно, не подвело оно и сейчас: на душе стало уже не так погано, в теле появилась бодрость, словно не было бессонной ночи, наполненной пьяным дебошем и руганью.
— Салют, Ярик! Моржуешь? — чистый девичий голос с низкими, бархатными нотками заставил Ярослава моментально отпустить рычаг и натянуть футболку. Хотя Элька, в общем-то, свой человек, проверенный, но всё равно неудобно разгуливать перед девчонкой голышом.
Эльфы обнялись, и сквозь этот искренний жест отчаянной надеждой скользнули слова менестреля:
— Ты ведь не нарочно?
Итиль улыбнулся, вытирая тыльной стороной ладони по-настоящему влажные глаза:
— Факелы слепили. Я не привык.
Ближе к полуночи Боромир и Добрыня — тот самый худенький чернявый паренёк в меховом жилете — занялись таинственными приготовлениями. Отойдя подальше от любопытных взглядов на край поляны, они над чем-то склонились, подсвечивая себе факелом. Яркий блеск выхватывал то огненную шевелюру Боромира и его круглое, сосредоточенное лицо, то резко-ироничные глаза Добрыни, внимательно изучавшие какие-то предметы, разложенные в траве. Эльфёнок тронул Итиля за плечо.
— Что там?
— Потрясающая вещь! Скоро будут чудеса!
В самом деле, скоро со всех концов поляны начали подтягиваться реконструкторы. Они выстроились полукругом около того самого плетня, который так поразил воображение Назара. Место рядом с идолом осталось свободным. Некоторые девушки спешно прихорашивались, поправляя причёски и платья. Лас заметил, что Фроди тоже сняла доспех вместе с длинным бархатным кафтаном, придававшим её костюму колорит воина времён Московской Руси, и осталась в той славянской одежде, в которой ходила днём. Только золотую повязку на голове жрица заменила на белую, с символикой Перуна, похожей на шестилепестковые цветы. Когда к идолу с двух сторон подошли Боромир и Добрыня, сжимавшие в руках горящие факелы, по рядам пробежал восторженный шёпот:
— Полночь! Полночь! Начинаем!
Выступив в центр свободного пространства, и остановившись в двух шагах от идола, Фроди отвесила ему земной поклон. Теперь это была не суровая валькирия, а мудрая славянская жрица, исполненная непобедимой, неотвратимой силы самой Земли. Её высокий, мальчишеский голос с резкими нотками звенел среди замерших сосен и, отражаясь от задумчивой глади реки, улетал на другой берег. На двух языках звучала речь, обращённая к богу грозы: на древнем северном наречии, из которого слух выхватывал только отдельные слова, оставляя в стороне их истинный, забытый смысл; и на современном русском — понятном каждому, но утратившем былую напевность. Лас не запомнил эту речь, хотя она была совсем короткой, только чувства взметнулись искрами и замкнули круг сегодняшних ощущений в древней, мудрой истине: «единение».
«Мать-Земля кормит нас и поит, солнце щедро посылает свой живительный свет всем, не деля людей по группам и признакам. Отче Перуне, даруй и нам разумение быть едиными с этим миром и питаться мудростью от истоков его!»
Эльфёнок дрожал, как осиновый лист. Звенящий в ночной тишине голос; непривычный, певучий язык, на котором говорили наши далёкие предки; два молодых воина с факелами, застывшие, словно в почётном карауле; серьёзные лица реконструкторов — всё было искренним, настоящим. И люди вокруг сразу стали родными. Лас сердцем чувствовал каждого из них, ощущал их волнение, дыхание, биение крови в их жилах. Внутри него самого вдруг опрокинулось огромное небо с таинственным мерцанием предвечных звёзд, и зашумела река, передавая телу свою упругую, спокойную силу. Его подхватило, закружило, увлекло непривычное, нечеловеческое, то, о чём нельзя рассказать! Он растворялся в свете факелов, плыл в воздухе вместе с ароматами травы и звоном кузнечиков. Он был небом и рекой, землёй и деревьями, ветром, звуком, сиянием. Его душа теперь вмещала весь мир — это ли не чудо!
Когда чувства достигли своего апогея, и Лас поймал себя на мысли, что его теперь нет, что он давно уже стал тем самым космическим эфиром, из которого рождается первооснова, — Фроди вдруг простёрла руки к звёздам и воскликнула:
— Славе Перуне!
— Славе!
И снова всё словно оборвалось, канув в ночную тишину. На краю горизонта сверкнула зарница, далёкое эхо грома докатилось до неподвижно застывших на поляне людей. Их дружный восторженный вздох слился в новое, радостное:
— Славе!
А потом вперёд вышел чернобородый богатырь и с поклоном подал жрице посох, горящий с двух концов яркими огнями. Фроди легко подхватила его, и закружились, заплясали факелы в ловких, умелых руках! Их свет растекался по поляне, сплетался в тугие жгуты, отражаясь в сияющих глазах зрителей. Вслед за жрицей в центре круга появились Боромир и Добрыня. Искусство факельщиков было выше всяких похвал! Их синхронные движения повторяли жёлтые бегущие огни, и порой казалось, что обнажённые до пояса тела парней полностью охвачены пламенем.
Восхищение Ласа не имело границ! Он даже на время забыл, что перед ним такие же мальчишки: действо с факелами подняло их на недосягаемую высоту. Фроди вообще виделась существом сверхъестественным: эльфёнок готов был поклясться, что зарницы и гром в эту ясную ночь вызвала именно она. Только оказавшись у костра за накрытым столом, Лас понемногу начал приходить в себя. Рядом звучали весёлые голоса, девушки разносили угощение. Теперь настало время песен...
В эту ночь было много веселья, прекрасных песен и танцев, интересных историй, но ближе к утру реконструкторы стали расходиться по палаткам. Усталые и довольные, они покидали гостеприимный круг, так что, в конце концов, у костра осталось шесть человек: эльфы, Руаэллин и Фроди.
Итиль с Алиэ сидели, обнявшись, накрывшись одним плащом, и о чём-то тихо разговаривали. Нежное, волшебное сияние окутывало эту пару, скрывая блеск глаз и игру улыбок. Склонив голову на плечо своего друга, Наташа порой сладко жмурилась, но очарование этих задумчивых предрассветных часов было сильнее желания уснуть, забравшись в палатку.
Сэм осторожно перебирал струны гитары, извлекая какую-то старинную мелодию. Его зелёные глаза ловили отблески пламени, а ямочки в уголках губ придавали лицу трогательное выражение. Сидевшая рядом Фроди набросила на него свой бархатный кафтан: перед рассветом стало прохладно. Менестрель прекратил играть и удивлённо глянул на жрицу:
— А ты?
— Мне тепло. — В доказательство Фроди тронула руку Сэма своей — сухой и горячей.
Как хорошо помнил он её руки, бережно касавшиеся больного плеча. Изящные очертания запястий, тонкие пальцы — полузабытая, старинная аристократичность. Одинаково ловко держали они тяжёлый меч и швейную иглу, аккуратно перелистывали страницы книг и внимательно отмеряли лекарство... Он боялся насмешек этой женщины больше всего на свете, и всё же не мог забыть её голос. А теперь…теперь, наверное, будет иначе...
Назару смертельно хотелось спать. Впечатления этого дня разом обрушились на него, смешав в голове все мысли и рождая ассоциацию с пузырчато пенящейся газировкой. От большого счастья, оказывается, тоже можно устать! Эльфёнок настойчиво убеждал себя в том, что надо срочно ползти в палатку, иначе он уснёт тут же, на месте, но один вопрос, прорастая сквозь взрывы пузырьков, заставлял Ласа медлить. Наконец, изъёрзавшись на бревне и проклиная своё любопытство, он подсел ближе к Руаэллин.
— Слушай, — позвал тихонько Назар, — есть одна штука, которую я никак не могу понять. Сэм как-то рассказывал нам про синюю зачётку...
Эльфёнок смущённо умолк, но Руаэллин тут же продолжила его мысль. Можно было подумать, что она ничуть не устала, настолько весело и бодро сверкали озорные глаза.
— Хочешь знать, почему я зачётки не собираю? Нет надобности. Это моя книжка гуляет среди студентов.
Лас изумлённо захлопал ресницами.
— А я думал — это сказки! Ты была той самой отличницей?! Разве можно так закончить вуз?
Руаэллин, пряча улыбку, покачала головой: какой же он, в сущности, ребёнок! Милый, доверчивый... И как много предстоит ему совершить!
Волшебница приглашающим жестом расправила свою пышную юбку, легонько кивнув Назару:
— Ложись спать. Это будет твоя последняя сказка на сегодняшний день.
Эльфёнок тут же забрался на бревно и, свернувшись клубочком, пристроил голову на коленях Руа. Не прошло и минуты, как он сладко спал, заботливо укрытый тёплым шерстяным плащом. Семён, видевший это, только вздохнул: вот и пойми их, настоящих эльфов! То у них всё сложно, а то — проще некуда!
— Сэм, — вдруг позвала его Руаэллин, — пожалуйста, спой нам о зеркале Галадриэль!
Менестрель поднял на неё полные изумления глаза:
— А откуда...? Я ведь доделал её только сегодня. Ещё никто не знает!
Эльфийская Владычица взглянула на него весело, не скрывая усмешки:
— Сам же говорил ребятам, что я мысли читать умею. А теперь удивляешься?
Семён улыбнулся в ответ. Обведя тёплым, благодарным взглядом лица друзей, он взял в руки гитару, и лёгкий вальсовый напев баллады закружился в предрассветном тумане:
— Оглянись: за тобою ночь,
Как серебряный звездный свет.
Тяжесть сердца не превозмочь.
Горек ран отравленный след.
В мою чашу льется вода
Из кувшина цвета зари.
Что откроет тебе Звезда?
Не противься судьбе, смотри!
Шелестит золотой листвой
Стройных мэллорнов хоровод.
Этот путь изначально твой,
По нему никто не пройдет!
Твои мысли мечту таят:
Чаек крики, морской простор...
Взор опущенный отразят
Сотни ласковых эланор.
Как тебя защитить в пути,
Скрыть могущественной рукой,
От отчаяния спасти,
Сердцу хрупкому дать покой?
Каждой клеточкой существа
Суждено тебе боль познать.
Но сквозь искренности слова
Будет в мире любовь сиять!
Страх уйми: песней дальних звезд
Буду рядом с тобой везде.
Не увидит враг твоих слез,
И не дрогнет сердце в беде.
А когда заблестит заря,
Ты увидишь морской причал...
Почему же рука твоя
Так волнительно горяча? ...
Ты пока еще не герой,
Не о славе твои мечты,
Друг, хранимый моей рукой
У волшебной чистой воды.
Глава 3. Серебряный ветер или повесть о сумеречном эльфе
«Неисчерпаемы сокровища души того, кто верит в прекрасную реальность, озарённую Светом и Любовью! Кто твёрдо идёт вперёд, отвергая соблазны иллюзии — тени, полумрак, безверие, поселившиеся в сердце. Воинам духа неведомо отчаяние! Запомни это, Фроди! Ищи Вестника! Серебряный ветер укажет путь. Ищи до победы — это станет твоим собственным посвящением веры!» — Так сказала Светлая Варда, Владычица Звёзд. …
Часы показывали половину шестого утра, когда Ярослав начал собираться в школу. Он не стал зажигать свет, опасаясь разбудить отчима, и, потихоньку выбравшись из своего угла за шкафом, прокрался на кухню. Маленькая кухонька старой хрущёвской квартиры хранила следы ночной гулянки: стол был завален объедками, пол — бутылками, а раковина — грязной посудой. Всё это мальчику сейчас предстояло убрать и вымыть. Утро начиналось совершенно так же, как всегда.
Дышать было нечем: дым тлевших в пепельнице окурков смешивался с вонью из наполовину пустой банки самогона. Спотыкаясь о перевёрнутые стулья, Ярослав подобрался к окну, открыл форточку и замер, подставив худое лицо свежему октябрьскому ветру. Где-то внизу, на уровне третьего этажа, звенел в предрассветном сумраке клён. Его желтеющие листья с красивыми вырезами, колеблемые неугомонным ветерком, исполняли свою утреннюю песню специально для него — тощего пятнадцатилетнего подростка, сидевшего на грязном подоконнике.
— Эй, сладенький, иди ко мне! Наконец-то это сборище козлов свалило отсюда! — послышался приглушённый, охрипший после ночных возлияний голос Таньки — сожительницы отчима.
Ярослав едва не свалился с подоконника. Двадцатишестилетняя деваха с миловидным, но несколько опухшим лицом стояла перед ним во всей красе своего огромного, не совсем свежего тела: кроме короткой прозрачной рубашки на ней больше ничего не было. Мальчик зажмурился.
— Тань, ты чё? Оденься что ли, я смотреть не буду!
Красотка рассмеялась тихим, воркующим смехом и, угрожающе подняв пышную грудь, сделала шаг в сторону Ярослава.
— Перестань недотрогу из себя корчить! Как будто не видел, чем мы с мужиками ночью занимались? Или не наблюдал ни разу, как твой х* меня...
Но мальчик не дал ей продолжить, выпалив на одном дыхании:
— Я за вами никогда не подглядываю и уши затыкаю, чтобы спать не мешали! А ты не смей на отчима ругаться: хоть он и пьяница, а любит тебя по-настоящему!
Вытянув трубочкой пухлые, ярко накрашенные губы, девица вдруг стала оглаживать себя по бёдрам, так что Ярославу сделалось дурно. Но, вынужденный следить за каждым её движением, чтобы не упустить момент к бегству, он не мог ни закрыть глаза, ни отвернуться.
— Надо же, заступничек! — пропела Танька. — А кто тебя в ларёк за водкой до четырёх утра гонял? Или не он? Может, скажешь, что не бьёт тебя здесь никто? Не ругает? Квартиру не заставляет драить от всей этой блевотины? А?
В мгновение ока сделавшись белее кафельной плитки на стене, подросток до боли сжал губы, и так уже искусанные в кровь. Вот бы высказать ей всё-всё-всё! Только бесполезно: разве поймёт эта жадная до любви стерва, что для вспыльчивого, слабохарактерного отчима она, возможно, является последней соломинкой, удерживающей его от пьяной смерти где-нибудь под забором?
Пока Ярослав боролся с приступом бешенства, девица сделала ещё один угрожающий шаг навстречу и ласково заворковала:
— Ты глупый совсем, жизни не видел. Разве есть вечная любовь? А со мной тебе хорошо будет. Ну, иди же сюда, маленький, я сделаю тебя мужчиной!
И Танька всей своей массой пошла на приступ. Но мальчик оказался проворнее: поднырнув у неё под рукой и ловко избежав пугающих объятий, он схватил свой старый рюкзак с учебниками, ветхую спецовочную куртку, доставшуюся в наследство от мамы, и едва ли не кубарем скатился вниз по лестнице с пятого этажа. Обманутая в своих лучших чувствах, Танька обиженно вопила вслед в открытую дверь:
— Ну и катись, сучий выродок! Я всё равно твоему п... папаше скажу, что ты ко мне приставал! Он тебя изметелит, а я добавлю! Мелкая тварь! Гадёныш!
Опомнился Ярослав только у артезианской колонки, где частенько умывался по утрам. Этот осколок социалистического прошлого находился через квартал от его дома, на стыке района хрущёвской застройки и частного сектора. Убедившись, что за ним никто не гонится, мальчик, тяжело дыша, опустился на притоптанную площадку рядом с желобом колонки, сплошь усыпанную весёленькими сердечками липовых листьев. Конечно, Танька сделает так, как сказала, а отчим, без сомнения, ей поверит. Он всегда ей верит. Потом будет жестокая расправа, и если Ярика не убьют сразу же, эта стерва воспользуется моментом... Расстроенное воображение услужливо нарисовало ненасытные прелести молодой развратницы. Мальчик с омерзением сплюнул: пусть лучше убивают! Мёртвому, по крайней мере, не так противно...
Решительно нажав на рычаг колонки, Ярослав сунул голову под ледяную струю. Немного подумав, он стянул с себя куртку, футболку и с наслаждением принялся плескаться в холодной воде. Испытанное средство всегда действовало безотказно, не подвело оно и сейчас: на душе стало уже не так погано, в теле появилась бодрость, словно не было бессонной ночи, наполненной пьяным дебошем и руганью.
— Салют, Ярик! Моржуешь? — чистый девичий голос с низкими, бархатными нотками заставил Ярослава моментально отпустить рычаг и натянуть футболку. Хотя Элька, в общем-то, свой человек, проверенный, но всё равно неудобно разгуливать перед девчонкой голышом.
