Капля воды стекла по запотевшему стеклу. Один за другим за ним менялись пейзажи. Тёмный лес сменяло серое заснеженное поле. Пасмурный вечер декабря. Темнеть стало раньше, домой класс ехал уже в потёмках. Впереди показались огни окон. Посёлок.
— Подъезжаем. — сказал я, пихнув приятеля в плечо.
Тот под конец школьной поездки решил задремать. Он и не думал просыпаться. Ухватившись за его плечо, я начал будить. Гоша лишь что-то недовольно промычал и опустил голову. Из его уха тонкой струйкой полилась кровь... По щеке она перетекла к верхней губе и начала капать на брюки.
— Гоша!
Отстегнув ремень безопасности, я вскочил с места и поднял ему голову. Он был больше похож на мертвого, нежели на спящего. Струйка крови пошла по подбородку и протекла под мой рукав. Я отдернул руку и осмотрелся, стоя между рядов сидений. Все одноклассники в автобусе так же крепко спали. Уснула даже сопровождающая нас учительница. В ушах отдало лёгким звоном. Дрожь пронеслась с головы до ног, когда я взглянул на водителя. Тот начал ворочаться, уперевшись в руль лицом. Ноги подкосились, когда автобус сбил дорожный знак и съехал на обочину. Затем вниз по склону, к реке, под лёд. Звон в голове усилился, начал пульсировать, сменился писком будильника.
Я еле открыл глаза. Я поискал телефон, чтобы выключить будильник и вспомнил, что неделю назад случайно его поломал. И звон в ушах прекратился. Эта мысль окончательно вытащила меня из сна. В комнате было темно. Я протер глаза, которые словно были усыпаны песком. Некоторое время я посидел на диване, уткнувшись в экран выключенного телевизора. Эта покрытая пылью коробка в последнее время могла лишь показывать серый шум, изредка ловя сигнал какого-нибудь скучного канала. Одни помехи. У дядиной кровати валялась его рубашка и носки. Сам он сидел на кухне.
Правый глаз продолжал видеть всё размытым и побаливал, тем самым взбесив меня и заставив пойти умыться. Набрав в ладони побольше теплой воды, я окатил лицо. Дядя Витя окликнул меня с кухню, где меня встретил тусклый свет лампочки, которая свисала с потолка на местами обмотанных изолентой проводах.
— Что? — спросил я, щурясь.
— Садись чай пить. — ответил дядя, поставив на стол бутылку водки.
За столом мне составила компанию фотография погибшего в аварии отца. Словно ремнем пристегнута, она была перемотана черной изолентой на уголке. Дядю сильно расстроила смерть брата, но пьяницей он был ещё до этой трагической потери. Образ жизни он вёл сомнительный. По его словам, курение убивает лишь тревогу, а спиртное даже чем-то полезно. Так он общался со сверстниками, а мне твердил, чтоб я не повторял его ошибок. Он не стригся около двух лет, сбривая только бороду. То ли ему так нравилось, то ли было всё равно на свой имидж.
На столе, помимо водки, стояла кружка чая. Рядом на блюдце лежали несколько бутербродов с тонко нарезанной колбасой. Я сделал глоток. Как оказалось, чай уже давно остыл. Тогда я махом его выпил. Также залпом выпил дядя и брякнул рюмкой о стол, корча лицо. А солнце, тем временем, ещё не встало.
— Не рано? — спросил я.
Дядя налил себе ещё немного, взял один из нетронутых мною бутербродов и махнул рукой.
Выходя из квартиры, я закрыл входную дверь с вязким послевкусием чая во рту. Я попытался выплюнуть его в сугроб вместе со слюной, когда вышел из подъезда. И без того, сугроб местами был жёлтый. У подъезда стояли санки, на которых отец когда-то возил меня в детский сад. Теперь на этих санках возили только дрова.
Перед выходными я более близко познакомился с одним из своих одноклассников — с Гошей. Тогда мы и договорились, чтобы я зашёл за ним в понедельник с утра. Дуновение ветра в спину ускорило мой шаг. Пасмурно. Большую часть суток темнота окружала посёлок, пугая собак, которые то и дело лаяли, когда я проходил мимо чужого дома. Наконец я подошёл к дому, рядом с которым не слышался надоедливый лай. Это был одноэтажный дом, разделенный на две квартиры. В одной из этих квартир жила семья нового приятеля. Я приоткрыл ворота и вошел в ограду, где ветер уже не дул в спину. Я снял перчатку, чтобы стук в дверь прозвучал более громко. Стук. В одном из окон загорелся свет.
Дверь открылась и на пороге показался Гоша. Худощавый пацан с короткой стрижкой, любящий щёлкать семечки. При первой встрече я сразу приписал бы его к обществу гопников. Однако в школе он был отличником и это уже выталкивало его из этой категории людей. Все мои одноклассники попали под эту категорию, но Гоша стал исключением, поэтому я решил не отталкивать его от себя.
С улыбкой он пожал мне руку, стоя в дверном проеме в тапочках. Через сени мы прошли в прихожую. Гоша, держа во рту зубную щётку, побежал дальше собираться. Всюду в этой квартире был включен свет. Тут он был ярче, чем в квартире дяди. Не такой жёлтый. Из прихожей была видна комната для гостей, в которой стоял рабочий телевизор, показывающий передачу с музыкой. И, я готов был поспорить, вместо водки на столе в кухне стояла чашка кофе, чтобы взбодриться, а не уснуть... Что странно, в доме не было взрослых. Гоша вышел в коридор в белой футболке, а в руках держал серые брюки, которые на сей раз были без крови. Он достал гладильную доску и начал проглаживать их утюгом.
— Вроде же не сильно мятые. — сказал я ему с порога.
— Не люблю даже когда не сильно мятые. — ответил он, посмеиваясь. — Надо гладить свои брюки так, чтоб можно было их в угол поставить.
— Фига се. — подумал я, когда вспомнил, как мой отец вставал пораньше и гладил свои брюки вместе с моими.
После глажки Гоша надел брюки и поспешил собирать портфель. Он метался по комнате с учебниками. На яву Гоша явно был бодрее, чем тогда, в автобусе.
— Мне сегодня приснилось, что ты помер. — вздохнув, сказал я.
— От чего?
В ответ я лишь пожал плечами. Гоша ухмыльнулся, выключил свет и, закинув на плечо портфель, выпроводил меня наружу. Не медля, мы отправились в школу. Гоша шёл впереди, заткнув уши наушниками. Иногда, пританцовывая, он забывал, что идёт не один. Я же волочился позади, не понимая сей радости. Первый урок - история. В школе меня ждали скукота и еще более плохое настроение. У меня было много знакомых, но назвать кого-то из них другом у меня язык не поворачивался.
Из окон школы веяло духотой. Тело содрогнулось, когда я перешагнул через порог. Стало теплее, но настроение не поднялось. У входа, как обычно, сидел сторож Артем и ругал тех, кто пришёл без сменной обуви. Я начал переобуваться и с глупой завистью посмотрел на новые кеды Гоши, в то время, как сам надевал коричневые мужские туфли, которые мне совсем не нравились. А ведь дядя в начале учебного года вручил их мне с радостью.
Я вслед за Гошей поднялся на второй этаж. Проходя по коридору, я смотрел в окна. В этих черных зеркалах отражался весь коридор и лица, на которых не было видно эмоций. Но я видел в окнах не отражения. Я смотрел глубже, в бесконечную тьму зимнего утра. Оттуда веяло холодным спокойствием. Лай собак был не так надоедлив, как бесконечные сорок пять минут урока, в котором человек не разбирается.
Я врезался в остановившегося Гошу.
— Пять уроков! — сказал тот, уткнувшись в расписание. — Сегодня отдыхаем.
— Ну хоть что-то хорошее.
— Меркулов! — раздалось за спиной.
Голос резал слух. Настолько он надоел и стал противен. Я повернулся, оперевшись о стену. Передо мной, держа сумочку, стояла учительница. Та, что спала в моём сне, неестественным образом опрокинув голову назад.
— Ты долги по учёбе когда начнёшь сдавать? — спросила она.
— Завтра насчет истории подойду, потом по химии.
— Опять "завтраками" кормишь.
Каждый раз под конец четверти мне приходилось слышать подобные слова. И каждый раз я говорил, что исправлюсь, когда на самом деле не имел ни малейшего желания. Ее монолог продолжался, пока я страдальчески смотрел в потолок, в пол.
— Попроси Гошу Тихонова. — говорила она. — Он тебя подтянет.
Но я даже не поднимал взгляда. Я уставился в пустоту. Наверняка и Гоше не хотелось слушать эти приказы. Возможно и он понимал, что никакими способами не сможет заставить меня заниматься этой бессмыслицей. А монотонный говор продолжался и всё больше бил по ушам. Мне хотелось выхватить у Гоши наушники, чтобы не слышать этот голос. Вдобавок к её маленькому росту, ее высокий голос напоминал лай какой-то маленькой, но опасной настырной собаченки.
— Лень-матушка раньше тебя родилась! — бубнила она. — Ты ведь способный.
Я прикрыл лицо рукой, начал глубоко дышать. Стало душно, я ухватился за воротник своей белой рубашки. В голове все звуки смешались в шум радио, которое не могло поймать сигнал.
Ладонь врезалась в щёку. Мгновение долгожданной тишины.
— Ты меня слушаешь? — с эхом пронеслось по коридору.
— Да сука, отвалите от меня. — протяжно на выдохе вырвалось из моих уст.
Сумка учительницы брякнулась на досчатый пол. Где-то в гуще людей раздался смех школьников. Я махнул на всех рукой. Устремившись к выходу, я быстрым шагом спустился по лестнице и случайно ударил плечом, идущего наверх сторожа.
— Что случилось? — выкрикнул он. — Куда полетел?
— Какое вам дело?! — бросил я встречный вопрос этому больно любопытному человеку.
Застегивая молнию куртки, я выбежал из школы под начавшийся снегопад и, вырвавшись из этих стен, ощутил свободу. Никто за мной не погнался, никто не накричал вслед, чтобы воротить назад. Я знал, что всегда мог так поступить, а теперь убедился. Я решил прогуляться, проветрить голову и насладиться…
Хлопья снега всё падали из чёрной бездны неба. Чем дальше я уходил от школьного крыльца, тем сильнее толкал меня попутный ветер. Я ходил по поселку в темноте, от фонаря к фонарю. Снег пролетал под светом фонарей и вновь падал в темноту на серые сугробы. Уже упавший снег был в меру твёрд и позволял оставлять более ровные следы. Сугробы обдуло ветром, от чего те напоминали волны на реке. Свет фонарей падал на заснеженные ветви деревьев. На фоне чёрного неба они выглядели как нервные окончания. И если отломить одну ветку, в ответ можно будет услышать какое-нибудь литературное слово. Я шёл вдоль дороги. Люди уже понавесили гирлянд на окна…
Я пришёл в то место, которое мне приснилось. Мост на выезде из посёлка. Синий знак с названием реки Набат. Сама река, вдоль которой стояли голые черные деревья. Я встал у перил моста и посмотрел вниз на лёд. Мысли не успокаивались. Я был уверен, что в этот момент в школе обсуждали мои слова, а мой дядя наверняка выпивал со своим собутыльником. Я пытался понять почему плохое настроение именно у меня, а не у этих людей.
— И какого... Вообще, почему именно я стою на этом мосту?
— Ты стоишь под светом фонаря. — сказал некто справа от меня.
Я обернулся. Холод пробежался по спине. Никого не оказалось рядом. Не успел я подумать, что мне это послышалось, как правое ухо заболело. В голове от уха к уху метался звон.
— Ты меня слушаешь? — сказал он.
В попытке проснуться я ударил себя по щеке. Голос был искажен, словно звучал из трубки телефона. Это был мой же голос. Я ощущал на себе чей-то взгляд, будто кто-то стоял за этими деревьями и пристально за мной наблюдал. Я чувствовал, как кто-то дышит на меня.
— Кто ты? — спросил я, подумав насколько странно это прозвучало.
— Ты.
— Бред какой-то...
— Думать, что они тебе нахрен не сдались — то бред.
Я замолчал. Мне было интересно, продолжит ли этот голос меня донимать. Но, похоже, он сказал всё, что хотел, а что-то еще спрашивать я посчитал глупостью. Начало светать.
Вернувшись домой, я со скрипом открыл входную дверь и скинул портфель у порога. Дяди не было дома. Появилась надежда на то, что тот образумился и пошёл на работу. Повесив куртку на крючок, я прошёл в гостинную и взял сломанный мобильный телефон. Я подумал, что разговоры с самим собой на людях выглядели бы очень нелепо. Тогда мобильник можно будет таскать для имитации разговора уже телефонного. Я приложил мобильник к уху. Меня смутили собственные действия. Я не знал, как к нему обратиться.
— Данил? — сказал я в воздух, но ответа не услышал.
Вечером я сидел на кухне с пустой кружкой и послевкусием чая. Вдруг из прихожей раздался звук дёргающейся дверной ручки. За дверью слышался топот ног. Обычно это означало, что человек стряхивал снег, перед тем как войти домой. Дверь открылась и через порог переступил дядя. Даже стряхнув снег, он не смог оставить уличное на улице. Сняв сапоги, он споткнулся о мой портфель. Слегка шатаясь, он повесил свою фуфайку поверх моей куртки. Дядя взглянул на портфель и посмотрел на меня пьяным глазом.
— Пакет где с обувью? — спросил он уставшим голосом.
— Наверное в школе забыл. — ответил я, опустив голову.
— Олень…
— Да сам не лучше.
Мысли спонтанно вырвались наружу, но рано или поздно мне пришлось бы хоть что-то высказать.
— Поогрызайся ещё. — возразил дядя, войдя в кухню и выдыхая перегар.
В ответ на это я просто убрал свой мобильник со стола и пошёл спать на продавленный диван.
— И телефон тогда свой сам чини, а не меня проси! — крикнул дядя вдогонку.
Я лежал на диване и смотрел на окно. Было бы здорово тоже достать гирлянды и развесить под карнизом. В этом году новогоднее настроение не пришло. Выключив свет, в комнату зашёл дядя и лёг на кровать. Он взглянул на меня, а я отвернулся к стенке.
На следующий день, проснувшись, я не мог вспомнить что мне приснилось. Будто всю ночь я пролежал с закрытыми глазами, но так и не заснул. Могло показаться, что сном был весь вчерашний день. Я встал и пошёл умываться. На сей раз я проснулся бодрым. Этим утром я выплюнул не кислый привкус слюны, а зубную пасту. Я стоял и смотрел на своё отражение в зеркале. Капля воды стекла по щеке. Я вспоминал вчерашние события, вспомнил про голос в голове. Мне не верилось, что это могло быть явью.
— И как понять, я под фонарём? — прошептал я.
В дверь постучали. Я вытер лицо полотенцем и поспешил открыть гостю. Этим утром, наоборот, Гоша пришёл ко мне. Он поднял голову и посмотрел мне в глаза.
— Привет. — тихо поздоровался Гоша.
— Ты чего здесь? — спросил я, впустив его через порог.
— Выйдешь? — задал Гоша встречный вопрос. — И можно воды?
— Ну проходи, подожди.
Я провёл Гошу в кухню и, посадив его за стол, посмотрел на часы. Только тогда я заметил, что уже настал обед.
— Погоди, а ты чё не в школе? — спросил я.
— Батя разрешил сегодня дома остаться. — ответил Гоша. — Тебе дядя Витя тоже разрешил?
— Не знаю... Я его сегодня еще не видел.
— Так он вот передо мной из подъезда вышел. — объяснил Гоша. — Еще подзатыльник мне отвесил, когда увидел с сигаретой.
Я потрогал чайник. Он был горячим, видимо дядя кипятил воду перед уходом. Тогда, вместо воды, я налил чаю и, положив пару ложек сахара, начал размешивать.
— Ты разве куришь?
Гоша промолчал под лязганье ложки в чае. Я поставил перед ним стеклянную кружку и сел напротив. Тот начал пить.
— А что за праздник у тебя такой, что тебе разрешили не идти?
Гоша подавился. Откашлявшись, он поставил кружку и вздохнул.
— Вчера дружки твои кеды у меня забрали, начали пинать их и как-то порвать умудрились. — объяснился он. — Вот я и отпросился сегодня.
