- По всей вероятности, не Бенджамин страстно хочет мальчика для продолжения рода, а его отец. Иначе, кто возглавит его фабрики по изготовлению знаменитых английских шерстяных тканей после его смерти? А Бенджамин… Ты его знаешь! Кроме физики и футбола, его ничего не интересует. Тебе это ничего не напоминает?
- Деда Якова и его…
- Я поехал. Желаю хорошо провести время.
- Спасибо. Нам есть о чём сегодня поговорить.
***
КОГДА СТЕЛЛА ПОДЪЕХАЛА К ДОМУ, уже темнело. Она закрыла машину и направилась в дом. На пороге её встретила домработница:
- Добрый вечер, госпожа! - помогая Стелле, взяв у неё из рук сумочку и папку с бумагами, поздоровалась она.
- Августа! Сколько раз я вас просила не называть меня госпожой! Я не дворянка, а Вы – не крепостная… Если уж не можете без… Говорите мне просто «мисс».
- Хорошо, мисс Стелла. К вам гость.
- Гость? И кто же он?
- Альберт, - ответила Августа.
- Альберт? И как же он оказался у нас? Пришёл пешком? Приехал на такси? Прилетел? Я не заметила на лужайке у дома ни машины, ни самолёта, ни вертолёта, ни танка…
- Его привезли Шухрат. А потом они уехали.
- Привёз Шухрат, так правильно, и уехал, так точнее. Теперь всё понятно. А вы знаете, Августа, в Узбекистане был такой поэт Шухрат Ганиев? И довольно известный поэт. Он дружил с Эдгаром.
- С Эдгаром? - спросила Августа.
- Ещё один поэт. Понимаете? Два поэта – два друга. И Эдгар, друг Шухрата, продвигал в России его творчество. Публиковал стихи Шухрата в альманахе, который редактировал. Прочту вам несколько строк из поэзии Шухрата Ганиева, чтобы не нагружать вас. Послушайте: «Кто он, сука? Шутник, пророк? Завещавший мне стать поэтом!» Сильно сказано, да?
Августа махнула рукой, дав понять Стелле, что не понимает стихов, и, сказав, что гость ждёт её на втором этаже, в комнате для гостей, пошла по своим делам.
Когда Стелла поднималась в комнату для гостей, Альберт дочитывал письмо Камиллы Белоцерковской к Эдгару, которое она написала перед отлётом в Швейцарию на лечение. Письмо, которое Эдгар нашёл на столике в мастерской Камиллы после того, как вернулся из Волгограда, куда ездил на юбилей поэта Геннадия Дементьева. Письмо, всколыхнувшее душу поэта, письмо, которое Стелла купила на аукционе.
Вот его содержание:
«Любимый Эдгар. Пишу тебе быстро и коротко. Меня ждут. Иван Сергеевич, врач, дал мне 20 минут, чтобы я написала одно письмо - самому близкому человеку, ибо время не ждёт. Поэтому, за неимением времени, пишу пространно, но ты сумеешь отделить главное. Помнишь, когда ты был ещё в городе, мы гуляли вечером около часовни в зоне отдыха и у меня закружилась голова? Ты сказал, что так бывает от свежего воздуха или от усталости. Ты заметил также на моей выставке в Краснодаре, что я побледнела. Так вот, Эдгар, пришло время тебе всё узнать. Я больна. У меня белокровие. Тебе не нужно объяснять, что это такое. Ты три года учился в мединституте и знаешь, какой щадящий образ жизни надо вести при этом заболевании. Но когда я приехала в ваш город, мне стало лучше. Я стала больше работать, ходить и не уставать. Могла писать до первых петухов. Началось всё ещё в Магадане. Когда от рака крови умерла тётя Аня, тогда мне было 17, а ей 45 лет. Тётя Аня – двоюродная сестра мамы. По материнской линии в нашем роду семь женщин, я – восьмая. Но я тогда не поняла, почему мои родители так взволновались. Ведь они должны были быть готовы к этому, ибо тётя Аня долго болела и лечилась. А в последние недели она уже не вставала с кровати, и сиделка в больнице делала ей каждые два часа укол. Когда мы к ней приходили, она была похожа на тоненькую, высохшую хворостинку, ожидающую сильного порыва ветра, который избавит её от мук. А раньше тётя Аня была красивой, цветущей женщиной. В нашем роду по линии матери все женщины красивые. Она так мучилась… Ей не помогал даже морфий, который ей вводили через капельницу с каким-то лекарством. Она стонала и никого не узнавала. Позже я узнала (забегая вперёд), что мама, тётя Даша и тётя Алла дали разрешение на то, чтобы тётю Аню отключить от системы. Вернее, я это нечаянно подслушала. На следующее утро из больницы позвонили маме и сказали, что тётя Аня умерла в 4 часа ночи. То есть, надо понимать, что они её отключили в 4 часа ночи и ввели большую дозу наркотического препарата или ещё что-то… Тогда отец подошёл и сильно прижал меня к своей груди, странно глядя на маму, словно она в чём-то виновата. После похорон, на десятый день, мы с папой полетели в Москву, в какую-то клинику. Я ничего не понимала. Отец долго разговаривал с профессором в кабинете, я же играла с девочкой в коридоре, которая была без волос, без бровей. Я хотела её развеселить, но она была такая белая и худая… Наконец, вышли отец и профессор. У отца было хорошее настроение, и мы поехали в хороший японский ресторан. Поели. Я спросила отца, почему меня обследовали? Ведь я чувствую себя хорошо. Он ответил шуткой: «Береги здоровье смолоду!» Поехали к нему домой. Он был весёлым. Вечером он позвонил маме в Магадан и сказал, что все анализы хорошие и что мы завтра вечером улетаем. Мы прилетели домой, и жизнь пошла по-прежнему. Но родители часто ругались и, наконец, развелись. Я осталась в Магадане. Мне было уже 20 лет. Вдруг заболела тётя Алла, ей было 43 года. И она умерла тоже от рака крови. И также мучилась. Тогда отец так перепугался, что на нём не было лица. Я пошла к подруге, но её не оказалось дома. Был сильный мороз, и я пошла домой. Дверь была приоткрыта. Я тихонько вошла в дом. Мама с папой (мама ещё была у нас после похорон и хотела улететь в Санкт-Петербург после девяти дней) сильно ругались. Я невольно слушала их разговор. Папа говорил о том, что меня нужно постоянно возить в Москву на обследование. Так рекомендовал доктор. Мама же говорила, что не все женщины из их рода, достигнув 45-летнего возраста, умирают от рака крови. Что умерли девять женщин и лишь одна в 25 лет. Это Лена. Врачи говорят, что так бывает. В каком-то поколении болезнь уносит одну из молодых. «А что, если ей окажется наша дочь? – кричал отец. – Ты думала об этом? Или ты думаешь только о своей новой жизни, банкетах, приёмах, отдыхе за границей…» На что мама сказала, что если боишься, свози её ещё раз на обследование в Москву. Прошло уже 2 года, как её обследовали. Иван Сергеевич показывает на время. Словом, однажды, когда мы справляли мой 21 год рождения, мне стало плохо. И меня увезли в больницу. Отца в городе не было, он был в Москве на выборах мэра Москвы и возглавлял штаб одного из кандидатов в мэры. Он тут же прилетел на своём самолёте и сразу приехал ко мне. На следующий день прилетела мама. Доктор долго разговаривал с папой, который рассказал ему о плохой нашей наследственности по женской линии мамы. Доктор порекомендовал ему отвезти меня в Москву к профессору, который меня наблюдал, но лишь тогда, когда я окрепну. Через десять дней мы были уже в Москве, в привычной для меня обстановке. Только после обследования меня оставили в клинике в хорошей одноместной палате. И делали переливание крови. Вводили какие-то препараты через вену и давали лекарства. Тогда, любимый Эдгар, я и поняла, что попала в тот маленький процент наших женщин, которые могут умереть молодыми. Вспомнилась песня Виктора Цоя «А кому умирать молодым…» И мне стало страшно. Но больше всего меня беспокоило то, что я не смогу писать картины. Заниматься живописью. В палате я сделала много эскизов карандашом для будущих картин. Впоследствии ты их все видел. Курс лечения закончился. Мы вернулись в Магадан. И всё шло, как прежде. Я писала картины. Мы гуляли с подругами. Я читала литературу об искусстве, живописи. Когда приезжал папа, мне становилось спокойнее. Мы были вдвоём. Время поджимает... Короче, мне позвонила Дильнара из вашего города, куда они переехали из Магадана, и спросила: что ты там делаешь в Магадане одна? Приезжай в гости. Здесь море, не такая, как на Севере, зима, дубравы, тепло. Город-курорт, можешь наблюдаться круглый год. Я съездила, и мне понравилось. Тогда я уговорила папу купить мне дом в вашем городе. И вот я здесь. Дальше ты знаешь всё. Но когда ты уехал в Волгоград, на следующий день я почувствовала себя плохо. Я не обратила на это внимания, думала, от вина. Звонила тебе, но у тебя всегда был телефон занят или отключен. Я посылала СМС-ки, но ты их не читаешь, я знаю. На следующий день, когда я писала картину на заказ, вдруг потеряла сознание. Хорошо, что Дильнара решила меня навестить. Она-то меня и привела в чувство холодной водой и нашатырным спиртом. Уложила в постель, дала успокоительного и позвонила папе. Через час к дому подъехала машина и мужчина, приехавший на ней, представился доктором онкологической больницы. Он сказал, чтобы я быстро собиралась, и дал время на то, чтобы я написала тебе письмо. Через три часа я уже проходила обследование (как они мне надоели, если бы ты знал, любимый!) Прилетел отец. Они с доктором говорили около часа. После разговора, меня одели, и папа сказал: «Всё будет хорошо! Через два часа мы вылетаем в Цюрих, в Швейцарию, в специализированную клинику. Друзья уже купили нам билеты на рейс швейцарских авиалиний, который выполняет полёт по маршруту Краснодар - Москва - Цюрих». - «Вот бы в Париж вместо Цюриха», - подумала я. (Дописываю письмо уже в аэропорту. Дильнара со мной, она и положит письмо на стол, где ты его найдёшь.) Через 30 минут регистрация, Эдгар. Я боюсь, ты же знаешь, какая я трусиха, но держусь. Чему быть, того не миновать. Что будет с нами, Эдгар? Но что бы ни случилось, знай: ты – моя единственная любовь, а это сильнее смерти, к которой, мне кажется, я начала готовить себя с того момента, когда услышала разговор отца с матерью в Магадане. Меня никогда не обманывали мои чувства и предчувствия. Там, на втором этаже (пишу, а сама плачу, и буквы сливаются), в комоде, ты найдёшь свёрток. Это деньги, которые я заработала, продавая свои полотна на выставках, и деньги от заказов. Четыре заказа я не выполнила. Верни авансы заказчикам, их телефоны написаны на бумаге, в которой они завёрнуты.
Машину оставь себе. Картины заберёт отец. Да, за шкафом ты найдёшь две самые любимые картины, написанные на твои стихи «Два ангела» (как она сейчас напоминает нас) и «Поэт, или Призрак». Я продала хорошие копии, а оригиналы оставила, хотела подарить тебе их на Рождество. Теперь они твои. Повесь их на самом видном месте, и пусть они напоминают тебе о нашей настоящей и верной любви, в которой всё же я любила больше… Не обижайся, любимый, но так всегда - один из двух влюблённых любит больше. Всё! Пора. Прощай или до свидания… Буду звонить сама, туда звонки не проходят, там, где буду я. Вот и Дильнара расплакалась. Сидим и ревём.
С любовью, твоя Камилла.
Р.S. Не открывай картину на мольберте, пока я не разрешу! В машине на сидении водителя ты найдёшь дарственную на машину. Милый, твоя машина опасна. На ней нельзя ездить. Прошу тебя. И жди письма. Обещаю звонить при первой возможности. Милый Эдгар, я так хотела родить от тебя девочку. И тогда бы у нас была настоящая семья».
Прочитав письмо, Альберт глубоко вздохнул и положил его на большой белый стол. В это время и вошла Стелла.
Альберт встал, она подошла к нему, они поцеловались и сели на диван.
- Рад тебя видеть, любовь моя!
- Я тоже, Альберт.
- Так хотелось увидеть тебя. Ты все дела сделала в архиве? Как, кстати, тебя впустили в архив спецслужб?
- Выдали пропуск, Борис Юрьевич помог – офицер в отставке. Начальник Андрея, мужа Глории.
- Понятно. Скоро я их всех буду знать наизусть. Тебе не кажется, Медея, что ты проживаешь чужие жизни, к тому же, уже прожитые?
- Нет, не кажется. И лучше прожить или прочувствовать чужие жизни – насыщенные событиями, интересные, полные счастья, а порой и трагедий, чем свою – никчёмную…
- Но… ты не тянешь на «никчёмную», поверь мне. Скорее, ты одна из тех - «лучше прожить чужие жизни…» Так про твою жизнь скажут потом твои биографы.
- Что скажешь? Вижу, ты прочитал письмо. Хочу включить содержание письма в роман. Оно стоит того, и, несомненно, усилит лирическую составляющую книги.
- Впечатляет. Я почувствовал тяжесть в душе, читая эти чувственные и полные как драматизма, так и любви, строки. И, без всякого сомнения, письмо стоит таких денег. Теперь имею представление, что содержится в письмах, выставляемых на продажу на аукционах. Оно написано душой…
- Наконец! Браво! Так оно и есть. Только душа может так трогательно написать. Итак, ты приехал... Я приму душ, и мы поужинаем.
- Хорошо, - согласился гость.
- Останешься на ночь? Я одна, - спускаясь вниз, спросила Стелла.
- Я согласен, любовь моя.
Стелла принимала душ. Альберт сидел и смотрел на пульт управления телевизором. Августа, домработница, готовила им ужин. Прошло двадцать минут.
Когда Стелла вышла из ванной комнаты, набросив на себя синий атласный халат с вышитыми на нём маленькими жёлтыми птичками, она улышала такие… слова, рассыпающиеся по всему дому и занимающие всё его пространство, словно в доме начался камнепад, от которого она пришла в ужас.
Вот эти слова:
«О, о, о! Уф, уф, уф! А, а, а! Трахни меня! Чпокни меня! Вставь мне, как следует. Сделай это ради меня, моё чудовище, мой урод! А, а, а! Мать моя была девушкой! Вздрючь меня, кобелина. Преврати меня в грязь и влезь в неё по уши…»
- Альберт! Какую дрянь ты смотришь? – стараясь перекричать молодую девушку, сидящую на пожилом мужике и орущую во весь рот, кричала Стелла, вбежав в комнату.
Альберт судорожно нажимал на кнопки пульта, стараясь остановить фильм или хотя бы уменьшить звук. Но у него не получалось. И он с растерянным видом смотрел то на происходившее на экране, то на Стеллу, застывшую от удивления. Тем временем девушка продолжала орать: «Воткни мне, чтобы у меня мозги задымились! Отхлестай своим шлангом моё тело. Насилуй меня, насилуй!..»
Стелла подбежала к Альберту, взяла из его рук пульт и нажала на красную кнопку.
Воцарилась тишина.
Минут пять они сидели и старались понять то, что услышали. Первой пришла в себя от всего услышанного Стелла и сказала:
- Ух! Вот это да!
- Вот это – секс! - добавил Альберт. - С ума сойти можно. А слова… как заводят…
И они расхохотались до слёз. Смеялись и смеялись…
Августа после всего услышанного стала креститься.
- Да, Альби, в сексе не должно быть цензуры.
- Хорошо сказано. И мы это - «не должно быть» только что увидели и услышали. Круто!
- Что это тебе пришло в голову…
- Я не хотел! Думал, пока ты принимаешь душ, посмотрю выпуск новостей. Но нажав на кнопку…
- Попал на кабельное телевидение!
- После всего увиденного и услышанного, можно сказать – на кОбельное.
Они снова рассмеялись.
- А ты знаешь, Альберт, слова впечатляют, да? Всего два-три простых предложения, связанных между собой смыслом и интонацией, сливаются в единое целое, а результат!.. И называется оно односложным предложением. Это я на слух… Понимаешь? Пара предложений, а сколько страсти, напора, желаний! Вот преимущество нецензурной речи перед той, на которой мы говорим и общаемся. Скажу тебе откровенно: иногда мне так хочется перейти на эту дрянь. Выругаться девятиэтажным матом и выпустить из души пар. Да так, чтобы стены потрескались и посыпалась штукатурка с потолка, и всё превратилось в руины. И не дай бог кому-нибудь в это время оказаться рядом!
- Деда Якова и его…
- Я поехал. Желаю хорошо провести время.
- Спасибо. Нам есть о чём сегодня поговорить.
***
КОГДА СТЕЛЛА ПОДЪЕХАЛА К ДОМУ, уже темнело. Она закрыла машину и направилась в дом. На пороге её встретила домработница:
- Добрый вечер, госпожа! - помогая Стелле, взяв у неё из рук сумочку и папку с бумагами, поздоровалась она.
- Августа! Сколько раз я вас просила не называть меня госпожой! Я не дворянка, а Вы – не крепостная… Если уж не можете без… Говорите мне просто «мисс».
- Хорошо, мисс Стелла. К вам гость.
- Гость? И кто же он?
- Альберт, - ответила Августа.
- Альберт? И как же он оказался у нас? Пришёл пешком? Приехал на такси? Прилетел? Я не заметила на лужайке у дома ни машины, ни самолёта, ни вертолёта, ни танка…
- Его привезли Шухрат. А потом они уехали.
- Привёз Шухрат, так правильно, и уехал, так точнее. Теперь всё понятно. А вы знаете, Августа, в Узбекистане был такой поэт Шухрат Ганиев? И довольно известный поэт. Он дружил с Эдгаром.
- С Эдгаром? - спросила Августа.
- Ещё один поэт. Понимаете? Два поэта – два друга. И Эдгар, друг Шухрата, продвигал в России его творчество. Публиковал стихи Шухрата в альманахе, который редактировал. Прочту вам несколько строк из поэзии Шухрата Ганиева, чтобы не нагружать вас. Послушайте: «Кто он, сука? Шутник, пророк? Завещавший мне стать поэтом!» Сильно сказано, да?
Августа махнула рукой, дав понять Стелле, что не понимает стихов, и, сказав, что гость ждёт её на втором этаже, в комнате для гостей, пошла по своим делам.
Когда Стелла поднималась в комнату для гостей, Альберт дочитывал письмо Камиллы Белоцерковской к Эдгару, которое она написала перед отлётом в Швейцарию на лечение. Письмо, которое Эдгар нашёл на столике в мастерской Камиллы после того, как вернулся из Волгограда, куда ездил на юбилей поэта Геннадия Дементьева. Письмо, всколыхнувшее душу поэта, письмо, которое Стелла купила на аукционе.
Вот его содержание:
«Любимый Эдгар. Пишу тебе быстро и коротко. Меня ждут. Иван Сергеевич, врач, дал мне 20 минут, чтобы я написала одно письмо - самому близкому человеку, ибо время не ждёт. Поэтому, за неимением времени, пишу пространно, но ты сумеешь отделить главное. Помнишь, когда ты был ещё в городе, мы гуляли вечером около часовни в зоне отдыха и у меня закружилась голова? Ты сказал, что так бывает от свежего воздуха или от усталости. Ты заметил также на моей выставке в Краснодаре, что я побледнела. Так вот, Эдгар, пришло время тебе всё узнать. Я больна. У меня белокровие. Тебе не нужно объяснять, что это такое. Ты три года учился в мединституте и знаешь, какой щадящий образ жизни надо вести при этом заболевании. Но когда я приехала в ваш город, мне стало лучше. Я стала больше работать, ходить и не уставать. Могла писать до первых петухов. Началось всё ещё в Магадане. Когда от рака крови умерла тётя Аня, тогда мне было 17, а ей 45 лет. Тётя Аня – двоюродная сестра мамы. По материнской линии в нашем роду семь женщин, я – восьмая. Но я тогда не поняла, почему мои родители так взволновались. Ведь они должны были быть готовы к этому, ибо тётя Аня долго болела и лечилась. А в последние недели она уже не вставала с кровати, и сиделка в больнице делала ей каждые два часа укол. Когда мы к ней приходили, она была похожа на тоненькую, высохшую хворостинку, ожидающую сильного порыва ветра, который избавит её от мук. А раньше тётя Аня была красивой, цветущей женщиной. В нашем роду по линии матери все женщины красивые. Она так мучилась… Ей не помогал даже морфий, который ей вводили через капельницу с каким-то лекарством. Она стонала и никого не узнавала. Позже я узнала (забегая вперёд), что мама, тётя Даша и тётя Алла дали разрешение на то, чтобы тётю Аню отключить от системы. Вернее, я это нечаянно подслушала. На следующее утро из больницы позвонили маме и сказали, что тётя Аня умерла в 4 часа ночи. То есть, надо понимать, что они её отключили в 4 часа ночи и ввели большую дозу наркотического препарата или ещё что-то… Тогда отец подошёл и сильно прижал меня к своей груди, странно глядя на маму, словно она в чём-то виновата. После похорон, на десятый день, мы с папой полетели в Москву, в какую-то клинику. Я ничего не понимала. Отец долго разговаривал с профессором в кабинете, я же играла с девочкой в коридоре, которая была без волос, без бровей. Я хотела её развеселить, но она была такая белая и худая… Наконец, вышли отец и профессор. У отца было хорошее настроение, и мы поехали в хороший японский ресторан. Поели. Я спросила отца, почему меня обследовали? Ведь я чувствую себя хорошо. Он ответил шуткой: «Береги здоровье смолоду!» Поехали к нему домой. Он был весёлым. Вечером он позвонил маме в Магадан и сказал, что все анализы хорошие и что мы завтра вечером улетаем. Мы прилетели домой, и жизнь пошла по-прежнему. Но родители часто ругались и, наконец, развелись. Я осталась в Магадане. Мне было уже 20 лет. Вдруг заболела тётя Алла, ей было 43 года. И она умерла тоже от рака крови. И также мучилась. Тогда отец так перепугался, что на нём не было лица. Я пошла к подруге, но её не оказалось дома. Был сильный мороз, и я пошла домой. Дверь была приоткрыта. Я тихонько вошла в дом. Мама с папой (мама ещё была у нас после похорон и хотела улететь в Санкт-Петербург после девяти дней) сильно ругались. Я невольно слушала их разговор. Папа говорил о том, что меня нужно постоянно возить в Москву на обследование. Так рекомендовал доктор. Мама же говорила, что не все женщины из их рода, достигнув 45-летнего возраста, умирают от рака крови. Что умерли девять женщин и лишь одна в 25 лет. Это Лена. Врачи говорят, что так бывает. В каком-то поколении болезнь уносит одну из молодых. «А что, если ей окажется наша дочь? – кричал отец. – Ты думала об этом? Или ты думаешь только о своей новой жизни, банкетах, приёмах, отдыхе за границей…» На что мама сказала, что если боишься, свози её ещё раз на обследование в Москву. Прошло уже 2 года, как её обследовали. Иван Сергеевич показывает на время. Словом, однажды, когда мы справляли мой 21 год рождения, мне стало плохо. И меня увезли в больницу. Отца в городе не было, он был в Москве на выборах мэра Москвы и возглавлял штаб одного из кандидатов в мэры. Он тут же прилетел на своём самолёте и сразу приехал ко мне. На следующий день прилетела мама. Доктор долго разговаривал с папой, который рассказал ему о плохой нашей наследственности по женской линии мамы. Доктор порекомендовал ему отвезти меня в Москву к профессору, который меня наблюдал, но лишь тогда, когда я окрепну. Через десять дней мы были уже в Москве, в привычной для меня обстановке. Только после обследования меня оставили в клинике в хорошей одноместной палате. И делали переливание крови. Вводили какие-то препараты через вену и давали лекарства. Тогда, любимый Эдгар, я и поняла, что попала в тот маленький процент наших женщин, которые могут умереть молодыми. Вспомнилась песня Виктора Цоя «А кому умирать молодым…» И мне стало страшно. Но больше всего меня беспокоило то, что я не смогу писать картины. Заниматься живописью. В палате я сделала много эскизов карандашом для будущих картин. Впоследствии ты их все видел. Курс лечения закончился. Мы вернулись в Магадан. И всё шло, как прежде. Я писала картины. Мы гуляли с подругами. Я читала литературу об искусстве, живописи. Когда приезжал папа, мне становилось спокойнее. Мы были вдвоём. Время поджимает... Короче, мне позвонила Дильнара из вашего города, куда они переехали из Магадана, и спросила: что ты там делаешь в Магадане одна? Приезжай в гости. Здесь море, не такая, как на Севере, зима, дубравы, тепло. Город-курорт, можешь наблюдаться круглый год. Я съездила, и мне понравилось. Тогда я уговорила папу купить мне дом в вашем городе. И вот я здесь. Дальше ты знаешь всё. Но когда ты уехал в Волгоград, на следующий день я почувствовала себя плохо. Я не обратила на это внимания, думала, от вина. Звонила тебе, но у тебя всегда был телефон занят или отключен. Я посылала СМС-ки, но ты их не читаешь, я знаю. На следующий день, когда я писала картину на заказ, вдруг потеряла сознание. Хорошо, что Дильнара решила меня навестить. Она-то меня и привела в чувство холодной водой и нашатырным спиртом. Уложила в постель, дала успокоительного и позвонила папе. Через час к дому подъехала машина и мужчина, приехавший на ней, представился доктором онкологической больницы. Он сказал, чтобы я быстро собиралась, и дал время на то, чтобы я написала тебе письмо. Через три часа я уже проходила обследование (как они мне надоели, если бы ты знал, любимый!) Прилетел отец. Они с доктором говорили около часа. После разговора, меня одели, и папа сказал: «Всё будет хорошо! Через два часа мы вылетаем в Цюрих, в Швейцарию, в специализированную клинику. Друзья уже купили нам билеты на рейс швейцарских авиалиний, который выполняет полёт по маршруту Краснодар - Москва - Цюрих». - «Вот бы в Париж вместо Цюриха», - подумала я. (Дописываю письмо уже в аэропорту. Дильнара со мной, она и положит письмо на стол, где ты его найдёшь.) Через 30 минут регистрация, Эдгар. Я боюсь, ты же знаешь, какая я трусиха, но держусь. Чему быть, того не миновать. Что будет с нами, Эдгар? Но что бы ни случилось, знай: ты – моя единственная любовь, а это сильнее смерти, к которой, мне кажется, я начала готовить себя с того момента, когда услышала разговор отца с матерью в Магадане. Меня никогда не обманывали мои чувства и предчувствия. Там, на втором этаже (пишу, а сама плачу, и буквы сливаются), в комоде, ты найдёшь свёрток. Это деньги, которые я заработала, продавая свои полотна на выставках, и деньги от заказов. Четыре заказа я не выполнила. Верни авансы заказчикам, их телефоны написаны на бумаге, в которой они завёрнуты.
Машину оставь себе. Картины заберёт отец. Да, за шкафом ты найдёшь две самые любимые картины, написанные на твои стихи «Два ангела» (как она сейчас напоминает нас) и «Поэт, или Призрак». Я продала хорошие копии, а оригиналы оставила, хотела подарить тебе их на Рождество. Теперь они твои. Повесь их на самом видном месте, и пусть они напоминают тебе о нашей настоящей и верной любви, в которой всё же я любила больше… Не обижайся, любимый, но так всегда - один из двух влюблённых любит больше. Всё! Пора. Прощай или до свидания… Буду звонить сама, туда звонки не проходят, там, где буду я. Вот и Дильнара расплакалась. Сидим и ревём.
С любовью, твоя Камилла.
Р.S. Не открывай картину на мольберте, пока я не разрешу! В машине на сидении водителя ты найдёшь дарственную на машину. Милый, твоя машина опасна. На ней нельзя ездить. Прошу тебя. И жди письма. Обещаю звонить при первой возможности. Милый Эдгар, я так хотела родить от тебя девочку. И тогда бы у нас была настоящая семья».
Прочитав письмо, Альберт глубоко вздохнул и положил его на большой белый стол. В это время и вошла Стелла.
Альберт встал, она подошла к нему, они поцеловались и сели на диван.
- Рад тебя видеть, любовь моя!
- Я тоже, Альберт.
- Так хотелось увидеть тебя. Ты все дела сделала в архиве? Как, кстати, тебя впустили в архив спецслужб?
- Выдали пропуск, Борис Юрьевич помог – офицер в отставке. Начальник Андрея, мужа Глории.
- Понятно. Скоро я их всех буду знать наизусть. Тебе не кажется, Медея, что ты проживаешь чужие жизни, к тому же, уже прожитые?
- Нет, не кажется. И лучше прожить или прочувствовать чужие жизни – насыщенные событиями, интересные, полные счастья, а порой и трагедий, чем свою – никчёмную…
- Но… ты не тянешь на «никчёмную», поверь мне. Скорее, ты одна из тех - «лучше прожить чужие жизни…» Так про твою жизнь скажут потом твои биографы.
- Что скажешь? Вижу, ты прочитал письмо. Хочу включить содержание письма в роман. Оно стоит того, и, несомненно, усилит лирическую составляющую книги.
- Впечатляет. Я почувствовал тяжесть в душе, читая эти чувственные и полные как драматизма, так и любви, строки. И, без всякого сомнения, письмо стоит таких денег. Теперь имею представление, что содержится в письмах, выставляемых на продажу на аукционах. Оно написано душой…
- Наконец! Браво! Так оно и есть. Только душа может так трогательно написать. Итак, ты приехал... Я приму душ, и мы поужинаем.
- Хорошо, - согласился гость.
- Останешься на ночь? Я одна, - спускаясь вниз, спросила Стелла.
- Я согласен, любовь моя.
Стелла принимала душ. Альберт сидел и смотрел на пульт управления телевизором. Августа, домработница, готовила им ужин. Прошло двадцать минут.
Когда Стелла вышла из ванной комнаты, набросив на себя синий атласный халат с вышитыми на нём маленькими жёлтыми птичками, она улышала такие… слова, рассыпающиеся по всему дому и занимающие всё его пространство, словно в доме начался камнепад, от которого она пришла в ужас.
Вот эти слова:
«О, о, о! Уф, уф, уф! А, а, а! Трахни меня! Чпокни меня! Вставь мне, как следует. Сделай это ради меня, моё чудовище, мой урод! А, а, а! Мать моя была девушкой! Вздрючь меня, кобелина. Преврати меня в грязь и влезь в неё по уши…»
- Альберт! Какую дрянь ты смотришь? – стараясь перекричать молодую девушку, сидящую на пожилом мужике и орущую во весь рот, кричала Стелла, вбежав в комнату.
Альберт судорожно нажимал на кнопки пульта, стараясь остановить фильм или хотя бы уменьшить звук. Но у него не получалось. И он с растерянным видом смотрел то на происходившее на экране, то на Стеллу, застывшую от удивления. Тем временем девушка продолжала орать: «Воткни мне, чтобы у меня мозги задымились! Отхлестай своим шлангом моё тело. Насилуй меня, насилуй!..»
Стелла подбежала к Альберту, взяла из его рук пульт и нажала на красную кнопку.
Воцарилась тишина.
Минут пять они сидели и старались понять то, что услышали. Первой пришла в себя от всего услышанного Стелла и сказала:
- Ух! Вот это да!
- Вот это – секс! - добавил Альберт. - С ума сойти можно. А слова… как заводят…
И они расхохотались до слёз. Смеялись и смеялись…
Августа после всего услышанного стала креститься.
- Да, Альби, в сексе не должно быть цензуры.
- Хорошо сказано. И мы это - «не должно быть» только что увидели и услышали. Круто!
- Что это тебе пришло в голову…
- Я не хотел! Думал, пока ты принимаешь душ, посмотрю выпуск новостей. Но нажав на кнопку…
- Попал на кабельное телевидение!
- После всего увиденного и услышанного, можно сказать – на кОбельное.
Они снова рассмеялись.
- А ты знаешь, Альберт, слова впечатляют, да? Всего два-три простых предложения, связанных между собой смыслом и интонацией, сливаются в единое целое, а результат!.. И называется оно односложным предложением. Это я на слух… Понимаешь? Пара предложений, а сколько страсти, напора, желаний! Вот преимущество нецензурной речи перед той, на которой мы говорим и общаемся. Скажу тебе откровенно: иногда мне так хочется перейти на эту дрянь. Выругаться девятиэтажным матом и выпустить из души пар. Да так, чтобы стены потрескались и посыпалась штукатурка с потолка, и всё превратилось в руины. И не дай бог кому-нибудь в это время оказаться рядом!
