Пролог
в котором я отлично выспалась на собственных похоронах
Как собрать всю семью под одной крышей, да ещё и заставить их вести себя прилично? Ответ до обидного прост и до ужаса эффективен -- умереть.
Родственники, знакомые и, что самое нелепое, бывшие, слетаются на эту скорбную вечеринку, как к бесплатному шведскому столу с шампанским. Все вдруг вспоминают о твоем существовании, извлекают из недр шкафа зависевшийся там черный костюм и спешат отдать свой последний долг… ну, или выгулять тот самый костюм, чтобы не висел без дела.
В моем случае всё случилось именно по этому незамысловатому сценарию, правда, с одним небольшим, но забавным нюансом.
Сидя в углу душного зала, обитого бордовым бархатом (кажется, здесь в последний раз меняли интерьер еще при Ельцине), я наблюдала картину, достойную пера абсурдиста. Вокруг моего бренного тела, мирно покоящегося в лакированном гробу (интересно, кто выбирал цвет обивки? Всегда ненавидела этот оттенок вишни!), собрались все ключевые фигуры моей, скажем так, не самой скучной личной жизни.
Здесь был Андрей, мой муж номер один, высокий, статный, с той же небрежной сединой на висках, которая когда-то сводила меня с ума. Рядом с ним приосанилась его нынешняя жена, миниатюрная блондинка, которая, судя по напряженному лицу, больше всего боялась, что гроб с прошлой женой подозрительно гармонируют по цвету с её маникюром. Андрей смотрит на меня с выражением «ну кто ж знал, что всё так обернется».
Чуть поодаль, Максим, муж номер два, финансовый гений, но увы, эмоциональный банкрот. Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, и постоянно поглядывает на часы. Разумеется, фондовый рынок не будет ждать пока похоронят женщину, с которой ты некогда делил ипотеку и свою невыносимую привычку храпеть по воскресеньям и вторникам. Его новая пассия и личная помощница по совместительству, высокая девушка в очках шепчет ему что-то на ухо, видимо, сверяя поминальную речь с курсом валюты на текущую секунду.
Кого я действительно была рада увидеть в помещении, так это моего старшего, Мишку. Два года он не появлялся в России, обосновался в Китае, где старательно строит IT-империю, и честно говоря, сейчас он выглядит так, будто его выдернули из офиса прямо во время презентации для инвесторов. Он держит в руке телефон и что-то быстро печатает, изредка бросая на гроб виноватые взгляды. Рядом с ним мой младший, Пашка. Он-то забегал ко мне частенько, правда, почти всегда с прагматичным вопросом: «Мам, а котлеты есть?». Как бы то ни было только в его глазах я читаю истинную грусть и щенячью растерянность. Эх, милый…
И, вишенка на этом черством траурном торте двое любовников, ярко мелькнувших в моей жизни после двух разводов. Кирилл, мужчина, от которого всё ещё пахнет риском, дорогим одеколоном и ощущением, что он вот-вот сорвётся в очередную авантюру. С ним пришлось завязать, когда внезапно открылась его страсть к восхождениям на вершины и, как следтвие, к ну очень высокой, стройной и чертовски подтянутой девушке-инструктору. И Олег, мой сумасшедший, головокружительный, а также единственный интеллектуальный роман. С Олегом мы говорили о книгах, спорили о Канте и пили дорогое вино, танцевали при свечах пока в один прекрасный момент его непреодолимая неспособность быть в отношениях дольше трёх вечеров подряд не стала для меня попросту невыносимой.
Итак, все: мужья, любовники и сыновья, собрались в одном помещении. Мужья, разумеется, знакомы друг с другом, да и с любовниками они тоже пересекались так или иначе. Что поделать, жизнь — штука тесная. Самое главное, что у них всех есть чудесная, совершенно неиссякаемая тема для разговора -- Я!
— ...нет, вы не понимаете, — с жаром шепчет Андрей, обращаясь к Кириллу. — Она всё время читала книги. Тратила на это столько времени, что рехнуться можно! А еще она все время что-то писала в своих блокнотах, казалось, мало ей читать, так она еще и переписывала всю эту чушь из своих заумных книг. Я пытался ее переучить, но...
— А помните ее смех? — подхватывает Кирилл — Как колокольчик… Увесистый такой колокольчик, который кто-то невзначай уронил с колокольни...
— Но вот чего у неё не отнять, она была очень ответственным человеком, — внезапно встревает Максим, поправляя галстук. — Всегда вовремя платила по всем счетам, и мне можно было не думать о цифрах хотя бы дома. Я это ценил.
Я сижу на жестком диванчике в углу, никем не замеченная, и слушаю эту ахинею, устало прикрываю глаза. Ведь вся эта сцена — концентрированная эссенция моей прошлой жизни, в которой я была кем угодно — женой, любовницей, мамой, спонсором, источником котлет и ответственным плательщиком ЖКХ, но только не любимой женщиной.
«Проснись и пой, проснись и пой. Попробуй в жизни хоть раз» — старая песенка столь неподходящая случаю наполняет помещение, и гости невольно начинают озираться, пытаясь распознать источник этого звука, а я сама вздрагиваю и открываю глаза.
Вокруг не бордовый бархат, а мой собственный, рыжий абажур. Комната наполнена ароматом хризантемами, которые я вчера сама себе подарила, и моим любимым лавандовым спреем для подушек. Я не в траурном зале, а в своей постели. Хвала будильнику!
Кстати, на тумбочке всё еще вибрирует мой телефон, напевая песенку из моего любимого спектакля, которую я как раз и использую в качестве будильника.
Я жива. Жива! И впервые за долгое, очень долгое время я испытываю от этого самое настоящее, искрящееся счастье. Я смотрю на себя в зеркало, висящее, напротив. Волосы торчат в разные стороны, под левым глазом размазалась тушь, но не смотря ни на что, я сегодня отчего-то очень нравлюсь.
Глава 1
в которой я окончательно проснулась
Петербургский понедельник— это особый вид экзистенциальной тоски.
Особенно в ноябре, и особенно когда тебе немного за сорок, а за окном моросит то ли дождь, то ли слёзы ангелов, уставших от бесконечных депрессий жителей нашего города. Всё это усугубляется ещё и тем, что сидишь ты в угловом офисе с видом частично на серую воду Малой Невы, частично на терракотовую стену соседнего здания и сверяешь платёжки.
Через полчаса у нас по расписанию планёрка, и с этого слова начинался каждый мой рабочий понедельник вот уже пятнадцать лет.
Планёрка… Слово это звучит, как название средневековой пытки, не правда ли? Впрочем, по сути, пыткой планёрка и является с незначительными поправками на век двадцать первый.
— Евгения Андреевна, — прогудел из-за стеклянной перегородки Стасик, начальник финансового отдела, чьим замом я числилась согласно трудовому договору и табличке на двери кабинета, — у нас расхождение по третьему кварталу, а Сергей Викторович просил прогноз на декабрь к среде.
Я кивнула, не поднимая глаз от монитора. Сергей Викторович — генеральный, хороший мужик, если забыть, что он искренне считает Excel-таблицы вершиной человеческой мысли.
Пятнадцать лет я здесь, пятнадцать лет я смотрю на цифры, которые не имеют ко мне никакого отношения. Хорошая зарплата, кабинет с видом на стену соседнего бизнес-центра, который в советские времена значился заводом и фикус по имени Фёдор.
Фёдора я люблю. Он единственный в этом офисе, кто не задаёт глупых вопросов и не требует отчётов. Я разговариваю с ним по утрам. Он — мой молчаливый собеседник. У Фёдора глянцевые тёмно-зелёные листья и удивительная воля к жизни, учитывая, что единственный источник света в этом мрачном царстве — лампа дневного освещения, под которой даже кактусы совершают суицид.
— Федя, — прошептала я, погладив его самый крупный лист, — если я сегодня не выйду отсюда ровно в восемнадцать ноль-ноль, вызывай МЧС.
Фёдор промолчал. Но я знала, что он понял.
В свои сорок три я не последний человек в финансовом отделе крупной логистической компании. Звучит как приговор, и собственно, им и является. Когда-то, в другой жизни, я хотела поступать во ВГИК. Хотела писать сценарии. Не для того чтобы стать великой, а просто чтобы истории, которые рождались постоянно в моей голове, нашли выход. Я представляла, как мои герои оживают на экране, как зритель смеётся и плачет в нужных местах, как в финале звучит правильная музыка.
Папа, услышав о моих мечтаниях, сказал: «Женя, кинодраматург — это не профессия, а блажь. Иди на нормальную специальность». Я и пошла, потому что я всегда была хорошей девочкой.
Мама, правда, идеализировала иной образ счастья, обсуждая со мной романтическую литературу девятнадцатого века и даря билеты в кинотеатры «Аврора», «Дом кино», «Родина». Кинотеатры, в прочем особенно повлияли на мои детские грёзы… Ещё мама вздыхала, глядя на мои пятёрки, и говорила: «Ты только внуков мне роди, Женечка. А остальное уж как-нибудь». Я родила двоих. Мама была счастлива и очень мне помогала с мальчишками. Папа был горд моими заслугами на работе. А я осталась с цифрами, двумя разводами и котом по имени Квентин.
Кстати, о Квентине.
Когда я вернулась домой после работы, он встретил меня в прихожей с видом римского императора. Я назвала его в честь Тарантино, одного из моих любимых режиссеров и сценаристов. Ирония в том, что Квентин-кот полностью оправдывал своё имя. Он был харизматичен, непредсказуем и абсолютно уверен, что мир вращается вокруг него.
— Привет, мой мальчик, — я почесала его за ухом, а он снизошёл до короткого мурчания, после чего демонстративно повернулся ко мне пушистым задом и ушёл в сторону кухни. Там его ждала миска с кормом премиум-класса. Разумеется, он считал, что я обязана наполнять её исключительно из чувства глубокой благодарности за его присутствие в моей жизни.
Все значимые мужчины в моей судьбе отличались редким, почти олимпийским эгоцентризмом, они позволяли себя любить и ждали благодарность уже за это. Андрей. Максим. Олег. Кирилл, а теперь вот Квентин. Хотя последний был в отличии от своих двуногих собратьев самцов хотя бы честен в своём эгоизме. Он не притворяется тем, кем не является, и за это я его уважаю.
Я скинула офисное платье, натянула любимый свободный свитер и джинсы. В кармане пальто нащупала блокнот — мой верный спутник последних лет. Я везде таскаю его с собой (в метро, в офис, в бар). Иногда я просто переписываю туда диалоги, которые случайно услышала в очереди за кофе, а иногда, придумываю сцены, которые уже не надеюсь увидеть на экранах.
В Питере осенью темнеет рано. К моменту моего выхода из офиса город уже больше часа, как погружен в ту особенную синеву, которую не встретишь больше нигде. Фонари на набережной отражаются в воде дрожащими золотыми дорожками. Где-то вдалеке что-то гудит, словно теплоход, хотя сезон навигации уже закрыт. Может, это призрак «Авроры» вышел на ночную прогулку. Как знать… Я шла, кутаясь в шарф, и думала о своём сне.
Собственные похороны. Четверо мужчин, обсуждающие меня так, будто я старая киноплёнка, которую можно покрутить в руках и выбросить за ненадобностью.
Мой любимый бар прятался в полуподвальном помещении старого дома в тихом колодце с разбитой по центру клумбой. Никакой вывески, кроме скромной латунной таблички с названием — «Moovies». Это место было только для «своих» и тех, кто умеет находить подобные места через многочисленные чаты с событиями нашего города. Собственно, «своих» в скором времени стало очень много. Хозяин заведения умел мастерски рассказывать о своём детище в правильных местах. Как я со своим размеренным образом жизни офисного планктона и книжно-киношного червя оказалась в числе своих расскажу позже, сейчас мне бы хотелось подробнее описать это место.
Днём бар «Moovies» работал в режиме кофейни с домашними вафельными трубочками и свежеиспечёнными круассанами, а вечером здесь зажигали приглушённый свет, включали винил, и место это превращалось в убежище для тех, кто не хочет быть найденным. Бар находился на Петроградской стороне, в пешей доступности от Ленфильма, и многие кинематографисты, заинтересовавшись названием, заглядывали сюда пропустить стаканчик после тяжелой смены в павильонах.
Колокольчик над дверью звякнул. Внутри пахло кофе, сандалом и чем-то неуловимо тёплым.
— Женёк! — голос из-за стойки прозвучал как приветствие и диагноз одновременно.
Сегодня из деревянных колонок тянулось нечто невероятно лиричное и мелодичное — саундтрек к «400 ударам» Франсуа Трюффо. Винил, потрескивание иглы – идеально.
Натан стоял, опершись о деревянную поверхность, и улыбался. Высокий, чуть выше, чем нужно бармену, чтобы удобно протирать верхние полки. Тёмные волосы вечно в художественном беспорядке, на правой руке татуировка в виде компаса. Ему тридцать семь, и он сын моей подруги Фаины, с которой мы познакомились однажды в кинотеатре «Родина» на просмотре «Дороги» Феллини в оригинале.
Тогда мы сидели рядом, обе с красными глазами после финала, и Фая вдруг сказала: «Вы тоже плачете? Слава богу! Думала, что я одна такая ненормальная». Так началась наша дружба, а с Натаном я познакомилась немногим позже, сдружилась мы уже когда я помогала ему с документами при открытии этого бара. С тех пор «Moovies» стал и моим местом.
— Ты сегодня рано, — заметил он, уже доставая бутылку джина. — И вид у тебя такой, будто ты встретила призрак Достоевского в парадной.
Я рассмеялась, устраиваясь на своём законном табурете в углу стойки. Отсюда видно весь зал, но сама я могла оставаться в тени.
— Хуже, Натан. Мне приснились мои похороны.
Он замер с огурцом в руке.
— Вот это поворот. Бутерброды с икрой там хотя бы были?
— Не знаю. Я была занята — слушала, как мои бывшие обсуждают мою никчёмную жизнь.
Натан медленно опустил огурец на разделочную доску и опёрся локтями о стойку. Теперь мы были почти на одном уровне глаз. От него пахло цитрусом, хорошим кофе и ещё чем-то тёплым, домашним — может быть, тем самым сандалом, который витал здесь в воздухе.
— Рассказывай, — сказал он просто. — Я весь внимание.
И я рассказала про сон, про то, как проснулась и поняла, что вся моя жизнь — это попытка быть удобной. Удобной дочерью, удобной невесткой для свекровей, удобной женой для Андрея, который обещал возить меня на машине, лишь бы я не получала права. Удобной женой для Максима, который тоже обещал возить, а вместо этого сгрузил на меня большую часть своих брокерских дел — так что я уже и ездить никуда не хотела. Я до сих пор не вожу. У меня даже прав нет.
Не знаю, как и почему, но мой долгий монолог свёлся к одной, по сути, глупой обиде из череды всех, куда более внушительных: измен, скандалов, пренебрежения к моей внешности и вкладами в семью.
— Они все обещали меня возить. — сказала я, глядя в свой стакан. — При этом возить клялись не куда-нибудь, а в счастливое будущее. Представляешь? Два мужа считали, что женщина за рулём — это ненормально. А я верила. Я всегда верила, что кто-то приедет и отвезёт меня туда, где хорошо. Но никто так и не приехал.
Впрочем, был мужчина уже после мужей. Который настаивал на моём водительском удостоверении, но каждый раз, когда я собиралась этим заняться, он придумывал для нас какие-то формы занятости по своим интересам — и это отнимало всё моё время. Ведь всегда ещё оставались дети и работа.
Натан молчал. Потом взял мой бокал и сделал новый коктейль. Джин, тоник, лёд, тонкий ломтик огурца.
— Что ж, дети твои уже выросли…
Я медленно осознавала к чему клонит Натан, а он продолжил:
